лезвие под языком.

Как можно хоть как то сближаться с тем, кто и знать не знает, что у тебя бритва под языком? Опасное и самое настоящие лезвие, которое ты хранишь для всех остальных. Используешь с непозволительной частотой. Особенно тяжело когда ты хочешь этого сближения. Впервые, по собственному желанию. Казалось, давно уже мертвые и атрофированные чувства в лице живого интереса и прозрачного азарта ненавязчиво напоминают о себе каждый раз, когда молчаливая фигура проходит рядом. Они пересеклись совершенно случайно, и с тех самых пор терпеть друг друга не могут, вероятно. С первого дня цепляются за ничтожные мелочи, кусаются, а пламя раздражения без конца подпаливает концы черного плаща. «– главное, чтобы стояло.– отрезал высокий мужчина, только прибывший и почтенный воин из могущественного Рейна. – если ничего не понимаешь, то другим не советуй. это ведь искусство. да, не такое незаметное, но отнюдь не бесполезное.» – непоколебимо сетовал другой мужчина - нежданный гость из Священной империи, до сим не числящийся в списках пед.состава, святой архимаг из столицы. Как они не переубивали друг друга за то время? Неизвестно. Затем неожиданно просыпается невиданный раньше трепет неизвестного рождения, что нещадно трется о ребра и остается где то глубоко внутри огненного профессора, в копоти и пепле. Так жалко пачкать что-то такое светлое и приятное в грязи. Пачкать что-то чужое в собственном мраке. Салазар наверное и не подозревает. Вымученная улыбка огненного похожа на оскал, да такой острый, что им можно резать глотки. Ноэль секундой смотрит на сильные руки мужчины, что ненавязчиво перехватывают его собственные, по костяшкам которых стекает обратная его глазам кровь рубинового оттенка. Атталь ладони одергивает, словно тут же ошпаренный кипятком или кислотой. Но толики беспокойства в чужих глазах разбивают остатки желаемого холода, на множество осколков, что так же остры как и лезвие под языком. Конечно ты в порядке, к чему глупые вопросы? В полнейшем. Никогда еще ты не был так заряжен и уверен в своих силах. Нет, это нисколько не мешает. Хочется лишь отмахнуться. Снисходительно напомнить, что они всего то коллеги, знакомые, враги, да кто угодно. Напомнить, что внезапная забота в обязанности Анскульда не входит и ему за нее не доплачивают, несмотря на их вынужденное соседство. Но Ноэль почему то медлит. Определено, с чего бы воздушному заботится о нем, с чего бы ему беспокоится о таких мелочах как.. Атталь со вздохом, безмолвно натягивает белые перчатки прямо поверх поврежденной кожи с очевидной ноткой нервозности, свой барьер ото всех. Смотрит скорее испытывающие, словно приказывает незванному гостю хранить молчание, однако приказ тут же меркнет, тускнеет и оседает лишь в немой просьбе, да мимолетной искрой тоски. Опустошенности. Ноэль чувствует как колит лезвие под языком и яро напоминает о невозможности, о запрете на чужой свет. Но всего минута.. ничего ведь не произойдет, если он посмотрит в светлые глаза чуть дольше? ••• Лезвия под языком больше не было. Оно стало чем то иным, превратилось в леденец с морфином: заставляло забыть о гневе, боли и страхах, но вызывало зависимость - иначе ноэль не мог объяснить, почему Салазар все еще оставался рядом, терпеливо выслушивая его каждый раз без укора или очевидного осуждения. А ведь он мог разочароваться. Развернуться и уйти, оставив в грязи и пепле как все остальные. Леденец заставлял говорить, подслащивал каждое слово и менял суть контекста. От него немел язык. Но оправдания надоели самому виновнику. В один момент стали настолько невыносимыми, что хотелось взвыть, разломать все вокруг а после и самого себя. Насколько же должно быть гадко Анскульду, несколько он устал от подобных выходок? Ноэль не помнил когда это все началось, с чего началось и по каким причинам, но вот.. Он снова рядом. Салазар сидит так близко, непозволительно близко, только рукой подать. К нему тянет. Это непоколебимое спокойствие заставляло стыдится собственных эмоций, потока красноречивых слов еще сильнее, а леденец с морфином уже не казался таким действенным. Возможно, спустя столько времени на него вырабатывалось банальное привыкание и иммунитет. Слишком спокойный, но такой надежный. И как возможно, что лишь один единственный человек вызывает такие чувства, что сердце замирает? Это небезопасно. Это неправильно. Это отвлекает от всего прежнего и до сим привычного. Хочется вдруг надеть любимые желтые стекла, чтобы их оптика сделала мир ясным, поделила на черное и кроваво-красное – подсветила, на чем конкретно сосредоточиться сейчас. Ноэль смотрит с прищуром, но на удивление осторожно. Словно боится спугнуть и все испортить, испортить как обычно. Боится, что такое бережное отношение со стороны мужчины сменится вдруг другим. Холодным и как раньше, отстраненным. Самому не верилось, что теперь это пугало больше всего. Невыносимо было бы потерять этот сгорающий в душе трепет, что стал давать мотивацию просыпаться по утрам. Ноэль конечно знал, что рушит все сам. Своей показной, ядовитой отстраненностью и прочим подобным дерьмом, однако совершенно забывал об этом под действием одурманивающего морфина. Проходит удушающая секунда, от которой сжимается сердце. Часы периодично тикают в своем ритме, а в учительском корпусе нет ни единой души. Атталь же поддается бушующему чувству, собирает всего себя в кучу, ломает стену грузного сомнения и впервые перешагивает ее обломки, отсекая себе дорогу назад. Идет словно по шаткому мосту. И касается. Вдруг обвивает чужую шею так крепко, словно выжидал этого дольше чем можно представить. Действительно впервые позволяет себе столь мягкие жесты, наполненные неподдельной благодарностью. Руки смыкаются в спасательное кольцо, а реакция Салазара не страшит так сильно как прежде, если и вообще интересует. Жест получается не требовательным и ярым, скорее усталым, долгожданным и совершенно выбивающимся из образа самого огненного профессора, которому остается лишь сказать вполголоса, совсем расплывчатое и вероятно понятное только ему самому: – лезвия под языком больше нет. – и растворится. Закрыть глаза и позволить себе забыть обо всех заданных себе установках и запретах, наконец признаться в том, что перед ним тот самый человек, который смог растопить льды и освободить от треклятой бритвы. От лезвия, которое Атталь ощущал так, словно бы оно действительно поджидало, чтобы ранить любого потянувшегося к нему. С уст срывается трепетное, до ужаса серьезное, когда Ноэль едва отстраняется. – я больше тебя не пораню.