разгоняя тучи

      Вновь в коридорах спортивной школы — интерната раздаётся протяжный гул звонка и громкий голос воспитателя.       — Подъём!       Карина глаза сонно открывает, ладошками прикрывая уши — звук противный до ужаса. А ещё это значит, что настал новый день, наполненный одиночеством и безысходностью.       И просыпаться до ужаса больно, потому что во снах всё было по-другому. Своя кровать, свой стол и любящий голос матери. Пусть она его никогда и не слышала, но уверенна почему-то, что звучит он именно так.       Соседки по комнате быстро вскакивают с кроватей, складывают одеяла в два слоя, поверх накрывают ободранными пледами с какими-то непонятными рисунками.       Закончив, одна из них к зеркалу подходит и волосы начинает в порядок приводить.       — Саш, подай расчёску, пожалуйста, — произносит соседка, собирая волосы в хвост.       Другая девушка хватает со стола расчёску и, сделав пару шагов, подруге отдаёт. А Ксюша глаза округляет, замечает, что расчёска-то Карины, и на пол бросает ту с размаху.       — Ты дура? Она же вшивая! — вопит громко.       И ей плевать, что они каждые три месяца медосмотр проходят и вшей быть ни у кого не может. Просто хочется уколоть побольнее, почувствовать своё превосходство. Да и это же Карина — её можно и ударить, и оскорбить. Знает, что та не ответит никогда, да и заступиться за неё некому. Сирота круглая.       Карина уже даже ничего не отвечает — надоело. Бесполезно всё это. Знает, что в ответ ещё больше гадостей услышит, а в другой раз и получить может. Молча встаёт и расчёску с пола поднимает.       Она устала.

***

      В коридор толпой выходят девушки из комнат в спортивных костюмах. Встают в ряды, готовясь к утренней разминке.       Карина, как обычно, встаёт в последний ряд — всё-таки спорт ей тяжело давался. Многие здесь горят желанием заняться этим профессионально, каждый день на износ работают. Но это не про Карину: она никогда не хотела стать спортсменкой. А в спортивный интернат попала лишь только потому, что дома никто её не жалует. Бабушка вечно ворчит: «Свалилась непутёвая на старческие плечи». Да и дед не отстаёт: никогда не забудет упрекнуть за кусок хлеба. Вот и нашли, куда внучку определить — так ещё и место льготное, платить ничего не нужно.       И Карина знает, что у неё нет варианта вылететь отсюда, потому что дома ещё хуже будет. Живёт по принципу: скули, но делай.       Строгий мужчина стоит в центре коридора и вальяжно делает шаг вперёд.       — Ровняйсь! — и девушки одновременно головы в сторону поворачивают, руки по швам держат. — Смирно! — кричит громко.       В тишине раздаётся топот и из угла вылетает девушка. Все молча смотрят удивлённо, Карина на носочки поднимается, чтобы увидеть хоть что-то из-за чужих голов. И замечает высокую девушку. Выглядит она совсем не подходяще для данного места: волосы выбриты, на лице красуется несколько татуировок — крест и надпись «молись». И больше всего внимание привлекали глаза: заглянув в них, оказываешься в бездне, попадаешь в омут, из которого Карина ещё несколько секунд никак выбраться не может.       Воспитатель громко кашляет и, сложив руки за пояс, к опоздавшей подходит, в глаза смотрит. Та взгляд не отводит, попутно губу закусывает — ни капли страха.       — Фамилия, —слышится громкий бас.       — Макарова, — отвечает так же грубо.       Мужчина немного опешил и от внешнего вида, и от поведения. Обычно тут все по струнке ходят, но эта, видимо, то ли с правилами не знакома, то ли дерзкая слишком.       — Встать в строй, — и отходит немного поодаль, решив провести воспитательную беседу чуть позже.       Айылаана руки в карман засовывает и прямиком в толпу идёт, попутно расталкивая перед собой других. Смотрит недоверчиво — кажется всё таким чужим и враждебным. И среди других замечает чью-то коричневую макушку со взглядом неимоверно детским, наивным. Оел назад проходит, становясь рядом.       Карина пару шагов в сторону делает, чтобы дать немного места незнакомке. И всё ещё оторваться не может, глазками хлопает.       — Попрошу больше не опаздывать! У нас тут спортивный интернат, а не детский садик «Тормозок», — цокая произносит мужчина.       Макарова супится и глаза закатывает.       — Он всегда такой противный? — спрашивает у рядом стоящей, немного локтем в бок толкает, чтобы внимание чужое привлечь.       — Это Савелич. По его словам он прошёл и Отечественную, и Первую мировую, и Вторую тоже, — шутит Карина, смотря в пол. — Ах, как же я могла забыть! Он ещё и в Африке наёмником побывал, — рот рукой закрывает, пытаясь не засмеяться во весь голос.       Девушка тоже смеяться начинает, взгляд чужой поймать хочет.       — Меня Айылаана зовут, — руку протягивает.       — Карина, — отвечает задорно.       Это, наверное, впервые за несколько лет, когда с ней заговорили по-человечески.       Руку чужую жмёт, и она тёплой невероятно оказывается. По телу начинают бегать непонятные мурашки, будто током ударили, и разряд, кажется, попал в самое сердце.

***

      После утомительной тренировки по бегу Айылаана по коридору бредёт.       Ей нравился спорт, потому что после долгих упражнений мышцы болят неимоверно, а от усталости хочется просто упасть на кровать и не думать ни о чем. В такие моменты она забывает обо всём, что ежедневно терзает душу и сердце. Становится легче.       Пройдя еще пару метров, замечает: на подоконнике знакомая фигура.       Карина сидит на холодном подоконнике, свесив ноги. Возвращаться в комнату желания не было никакого. Она часто слонялась по коридорам интерната, избегая встреч с соседками. И это убивало — бродить в одиночестве, разглядывая старые обшарпанные стены, которые ты видишь уже несколько лет.       Макарова осторожно подошла к подоконнику и ловко запрыгнула на тот, уместившись рядом с девушкой.       — Ты чего в общежитие не идёшь? — сказала она, положив мозолистые ладошки на свои колени.       — Не хочется, — с каким-то болезненным вздохом ответила.       Карина не умеет скрывать настоящие чувства. Она порой даже слишком искренняя. И этим все пользуются: знают её наизусть, словно таблицу умножения.       И Оел без слов понимает, что у той, видимо, отношения с соседками не лучшие.       От чего-то грустно смотреть на эти печальные голубые глаза, на обветренные дрожащие губы. Напоминает котёнка — только не домашнего совсем, уличного, что так же места своего не имеет и бродит по холодным улицам в одиночку, в поиске тепла и любви.       Она резко с подоконника соскальзывает и за руку чужую хватается, заставляя Карину тоже встать с того. За собой тянет и они в бег пускаются. Вместе вылетают на лестничный пролёт и по ступенькам вниз сбегают.       Оел крепко держит ладонь, иногда оборачиваясь, проверяет всё ли в порядке.       Карина совершенно ничего не понимает, но руку отпускать не хочется. Она всё такая же тёплая.       Карина, как мотылёк — летит по лестнице за светом Айылааны.       Они выбегают на улицу. Обойдя корпус, подходят к зелёному заборчику. Макарова оценивающе смотрит на подругу, а потом на забор. И понимает, что перелезть через него невысокой Карине будет трудно. Руку отпускает и на корточки садится.       — Залезай, — и по спине собственной ладонью хлопает.       Долиашвили удивлённо пялится пару секунд, но потом послушно садится на чужую спину, аккуратно до шеи дотрагивается холодными ладошками, держится крепко. Айылаана обхватывает руками ноги девушки и без каких-либо трудностей встаёт.       — Хватайся руками за перекладину, а потом ногу туда поставь, — командует.       Карина выполняет команду и спустя пару секунд оказывается за территорией интерната.       Татуированная вслед за другой спрыгивает с забора и двигается куда-то в сторону.       — Куда мы идём?       — На утёс любви, — шутит Макарова и хлопает по плечу подруги.       Через пару минут они оказываются в окрестностях какого-то небольшого сквера. На деревьях уже почти не осталось листьев — все они лежат на тёмном мокром асфальте. Красиво невероятно, разноцветные листочки будто мозаика.       — Что за утёс любви? — спрашивает, разглядывая татуировки на чужом теле.       — Когда-то давно, на юге Испании был утёс. И на нем существовала темница, где были собраны пленные. И однажды одна девушка из любопытства спустилась в тюрьму, где повстречала красивого парня. Это была любовь с первого взгляда, им было достаточно одной встречи, чтобы понять, что они влюблены. Девушке удалось освободить пленника, и они пустились в бега. Но поняли, что их скоро настигнут стражники. И тогда они, обнявшись, вместе прыгнули с утёса, — Оел шагала по тропинке парка, попутно пиная какой-то камень.       — Ты веришь в эти сказки? — засмеялась Долиашвили, остановившись.       — Я верю в любовь.       Сказанная фраза заставила вздрогнуть Карину.       Её перемкнуло, слова стали последним кусочком пазла, который окончательно сложился. Проживая свои годы в постоянной злобе и агрессии, она сама стала становиться прототипом зла. Перестала верить в себя, в людей, во все человечное: дружбу, любовь, добро.       Так сложилось, что среди ясного солнечного неба всегда возникают темные тучи, затмевающие солнце. Только она сама ладонями закрывала лучи солнца, запечатывая тепло собственноручно.       Слишком долго была добра к людям, которые этого не заслуживали. Она стала ненавидеть саму себя.       Чужие слова и поступки запачкали её доброе сердце грязной сажей.        А Айылаана появилась после долгой грозы, заставила темные тучи пропасть. Карина почувствовала, как на острый кончик её носа упал тёплый луч осеннего солнца. Он стал знаменем возрождения прежней себя, что так яро желала научиться любить.

***

      Они ещё около получаса бродили по парку, падали в листья, наблюдали за забавными белками и рассматривали узоры от бензина на лужах.       Вскоре начало смеркаться, становилось холодно. И они приняли решение, что пора возвращаться. По дороге к интернату, Оел остановилась возле какого-то потрёпанного ларька.       — Жди здесь, — сказала она и убежала внутрь.       Спустя пару минут она с широкой улыбкой вышла оттуда. Подойдя к недоумевающей Карине, на ладошке протянула какую-то дешёвую жвачку. Долиашвили прищурилась и прочитала название: «LOVE IS». И взяла одну в руку.       — Это мне?       — Тебе-тебе. Давай посмотри скорее, что там, — сказала Оел, в попыхах разворачивая жвачку.       Они вдвоем открыли жвачки, закинули недорогую сладость в рот и принялись разворачивать картинку с цитатой.       — У тебя что? — спросила Оел и протянула своё послание Карине.       Долиашвили удивленно взглянула на Айылаану, а потом вновь на свою бумажку. В ней была та же самая цитата.

«Любовь — это находить силы друг в друге в трудные минуты.»

Карина тоже поверила в любовь.