Связанные

– Шёпот Духа, – говорит Кафка, задумчиво покачивая в руке бокал вина, – можно обратить против того, кто его использует. Блэйд заинтересованно приподнимает голову. Он почти не слушал, что Кафка говорила до этого, но эту фразу ему сложно пропустить мимо ушей. Кафка это знает – и ухмыляется, открыто признаваясь, что просто хотела привлечь внимание. Они сидят на очередной «разовой» квартире, в которую их отправил Элио, и коротать время приходится разве что вином и разговорами. Именно этим они и занимаются уже второй день – и Блэйд понемногу начинает злиться. На бездействие, на Кафку, которую это бездействие вряд ли волнует, на Элио и на себя. – И для этого необязательно владеть таким же навыком, – добавляет Кафка всё с той же ухмылкой, которая удивительным образом меняет её лицо. – Достаточно внутреннего стержня и силы воли. Думаю, у тебя бы получилось, если бы ты захотел. Она замолкает и медленно делает глоток ледяного вина, глядя куда-то за окно. Здесь огромные здания, и стараниями Элио они живут под самым небом – и могут смотреть сквозь стекло на сотни огоньков, которые с такой высоты не хотят складываться в настоящий мир. Блэйд вместе с Кафкой смотрит в окно, словно надеясь отыскать там продолжение разговора. Для продолжения приходится задать вопрос. Кафка бросает быстрый взгляд на Блэйда, взгляд, который невнимательный собеседник смог бы пропустить. Блэйд не пропускает. Этот взгляд означает «ты знаешь правила», и Блэйд знает правила. Эта черта в Кафке злит его, пожалуй, больше всего – и сейчас, и всегда. – То есть, я смог бы сделать с тобой всё то, что ты делаешь со мной? Он сдаётся. И сейчас, и всегда. – Ты имеешь в виду, покопаться в моей памяти, выдернуть оттуда бесполезные воспоминания и поменять мою личность, чтобы я годилась хоть на что-то, кроме безумия? – безжалостно уточняет Кафка. Блэйд невольно кривится – не самое лестное описание, зато максимально честное. – Точно нет. Даже если очень-очень постараешься. Блэйд медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы и берёт в руки свой бокал. Кафка пьёт куда быстрее него – жадно, большими глотками, даже не пытаясь ощутить вкус. Успевает ли она вообще хоть что-то почувствовать – и касается ли это только вина? – Тогда как? – он старается спросить равнодушно, чтобы в голосе не звучало ни злости, ни интереса. Кафка снова бросает на него быстрый смеющийся взгляд. Разумеется, у него не получилось. Она не отвечает слишком долго – достаточно для того, чтобы от терпения Блэйда осталась последняя капля. Он уже почти готов забыть об этом вопросе и оставить этот разговор – но Кафка не собирается дожидаться, когда «почти» превратится в готовность. – Сложно объяснить, – она задумчиво берёт бокал за ножку и качает в пальцах. – Ты не сможешь сделать именно то, что делаю я. Но ты сможешь обмануть меня. Заставить поверить в то, что я хочу сделать с тобой то, чего на самом деле хочешь ты. Понимаешь? – Нет, – искренне признаётся Блэйд. Объяснение кажется ему запутанным, как и вся суть Шёпота Духа. – Не слишком. Чем это отличается от того, что происходит обычно? Кафка слегка раздражённо встряхивает головой. Вишнёвые волосы рассыпаются по беззащитно открытым плечам. Блэйд думает, что он непозволительно редко видит её без пальто, в этой её блузке с разрезами на плечах – и беззастенчиво любуется, даже не замечая, что взгляд Кафки направлен на него в упор. – Сложи два и два, – советует Кафка. – Ты останешься в сознании и сможешь влиять на мои мысли, пока я буду уверена, что держу ситуацию под контролем. Ты сможешь почувствовать меня куда лучше, чем обычно – и тебе придётся выбирать из моих желаний то, что я в самом деле могла бы произнести. Иначе я тебя разгадаю и выкину из своей головы. Блэйд задумчиво прикрывает глаза и делает медленный глоток вина из бокала. Так же медленно облизывает губы, стремясь уловить каждую нотку вкуса, но думает, конечно, совсем не о вкусе. Использовать Шёпот Духа против Кафки. Почувствовать её – желания, мысли, воспоминания. Блэйд не может не думать о том, что воспоминания интересуют его больше всего. Особенно те, что касаются его самого. Блэйд знает – даже если бы Кафка предложила ему узнать всё о его прошлом, он бы отказался. Он давно пережил то время, когда неизвестное его манило – теперь он прекрасно знает, что Кафка не отнимает у него его самого, а лишь даёт ему небольшую отсрочку перед безумием. Безумием, которое никогда не манило его. – Звучит интересно, – наконец признаёт он и смотрит Кафке в глаза. У неё рассеянный, словно невидящий взгляд. – Я бы хотел попробовать. – Уверен? – быстро спрашивает Кафка. Блэйд не уверен. Но он знает, о чём она хочет спросить. – Я не собираюсь лезть в свои воспоминания, – выговаривает он почти через силу. – Но для этого мне нужно будет… – … протрезветь, – заканчивает за него Кафка, одним глотком допивая остаток вина в бокале. – Мне, пожалуй, тоже. И Блэйд не может с этим не согласиться. Не потому, что ему так уж нужно протрезветь – он почти не пьян – но потому, что ему нужно подготовиться. Если он в самом деле хочет рисковать не ради воспоминаний – ему нужно подготовиться. *** – Готов? – мягко, даже слишком, уточняет Кафка. Если бы Блэйд знал её чуть хуже, то решил бы, что она волнуется. За него, за себя, за то, куда их вообще приведёт эта дурацкая идея, начавшаяся с полупьяного разговора, за его прошлое и их будущее. – Да, – Блэйд коротко кивает. – Что я должен делать? Кафка коротко, без тени веселья, смеётся – смешок мечется по тёмной, пустой комнате и затихает. – Не знаю, – просто отвечает она. – Я не могу тебе рассказать, иначе это не сработает. Не думай, что я просто так пущу тебя в своё сознание. – Я тебя впустил, – то ли оскорблённо, то ли недоумённо констатирует Блэйд. Кафка легко и неуловимо пожимает одним плечом. Ей становится скучно. – Тебе это было нужно, – поясняет она. – А мне? – Разве тебе не интересно? – Блэйд знает, что пытаться поймать Кафку на удочку заинтересованности не так-то и просто, но каждый раз пытается. Кафка усмехается и качает головой. – Один бесплатный совет, так и быть. Не пытайся меня пересилить – так ничего не получится, ни у тебя, ни у меня. Постарайся меня обмануть – но не забывай, что не должен обмануть себя. Блэйд медленно кивает, задержав кивок на несколько секунд. Попытки понять, что именно ему придётся делать и как сделать этот процесс хоть немного более безопасным, становятся всё более бесплодными. Кафка молчит и не торопит его – только смотрит с ожиданием и… сочувствием? От этого взгляда Блэйду становится как-то не по себе. – Готов, – наконец решается он. Он садится на пол, скрестив ноги, как для медитации. Не то, чтобы для Шёпота Духа это слишком важно – просто он уже привык. Кафка тенью скользит где-то позади него – он не видит её в темноте, но слышит аккуратные, летящие шаги. Он легко доверяет ей свою спину. Он уже доверил ей куда большее. И она каждый раз его не подводит. Кафка прижимается к нему со спины – он чувствует тепло её тела сквозь одежду и прикрывает глаза. Тонкие пальцы, наконец-то освобождённые от перчаток, мягко гладят его виски, и Блэйд почти чувствует боль от этих прикосновений, будто Кафка вгоняет ему в голову тонкую иглу. – Послушай меня, – нараспев шепчет Кафка ему на ухо. Блэйд сосредотачивает всю свою волю в одной точке. Это он может сделать легко – ему не раз приходилось делать это в бою. Вся его воля становилась клинком – и клинок обретал силу в его руке. Несмотря на то, что прямо сейчас он не держит меч, он вполне может противопоставить его Кафке и её вкрадчивому шёпоту – тот меч, которым он сам стал слишком давно. Шёлковые нити скользят по стали и опадают в пустоту. Блэйд прислушивается к себе – получилось? Нет? Он должен был что-то понять? – Блэйдик, – укоризненно шепчет Кафка ему на ухо. – Я ведь объяснила. Так ничего не выйдет. Она даже слегка уязвлена – но не собирается этого показывать. У него получилось оттолкнуть её слишком легко, пусть даже Кафка не слишком давила в этот раз. Сколько бы времени она потратила на Шёпот Духа, если бы Блэйд ей не доверял? Получилось бы у неё вообще хоть что-нибудь? Блэйд раздражённо вздыхает и они пробуют ещё раз. И ещё раз. Он уже почти видит эти издевательские шёлковые нити, которые ему никак не получается поймать в ладонь и удержать на собственном клинке. Кафка начинает играть всерьёз, каждая подобная «победа» даётся Блэйду всё с большим трудом. Ещё немного – и он снова ей сдастся, и на этом можно будет заканчивать эксперименты. – Послушай меня, Блэйд. Доверься мне, – в очередной раз шепчет Кафка ему на ухо, прижимаясь так тесно, что Блэйд ощущает собственной кожей каждый её изгиб. И в этот раз он не собирается отражать её наступление. Он устал – не настолько, чтобы отмахнуться от этой затеи, но и не настолько, чтобы пытаться сопротивляться. Вместо того, чтобы встречать шёлк вытянутым в руке клинком, он встречает его протянутой рукой. Встречает, как встречал бы человека, которого должен убить – но который не должен сразу об этом заподозрить. И шёлковые нити неожиданно поддаются. В этот раз Блэйд сразу понимает, что у него получилось – его буквально захлёстывает чужое сознание. Мысли Кафки совсем не похожи на его собственные, они текут, как горный ручей, захватывая и унося с собой его мысли, похожие на каменные плиты. Он неожиданно понимает, что буквально теряется в этом хаосе, что уж тут говорить о поиске чего-либо!.. И так же быстро берёт себя в руки. У него получилось. И Кафка не должна об этом узнать. Поддаваясь потоку, Блэйд старается не становиться его частью. Он видит себя будто со стороны – не того себя, что сидит в темноте, скрестив ноги и закрыв глаза, но того себя, каким видит его Кафка. Видит себя изнутри – собственные мысли, собственные ощущения, всю ту тьму, что он бережно хранит в сознании. Он тянется к ней – одно движение и можно узнать всё, что так терзает, можно вспомнить хоть на мгновение, и Кафка наконец-то не сможет ему помешать… Он может даже вспомнить своё собственное имя. Блэйд неосознанно сжимает шёлковую нить в руках – и она покорно ему поддаётся. Блэйд вдруг чувствует странную, ничем необъяснимую тоску – не ту, которую испытывал, бесцельно блуждая в лабиринтах своего забвения, не ту, которую испытывал так или иначе, приходя в себя после очередного Шёпота Духа. Эта тоска куда мягче, не такая тёмная и беспросветная, но она кажется куда глубже, чем его собственная. Это не его собственное чувство. И почему-то оно заставляет его остановиться. Ему интересно узнать что-нибудь о Кафке – что-нибудь за пределами того, что она сама ему говорит, за пределами того, что он способен прочитать в её вечно издевательской манере говорить и поступать. Просто – что-нибудь, хоть что-то. Какой она была? Что она чувствует на самом деле? Каково это – не ведать страха? Шёлковые нити в его пальцах опасно режут ладонь. Разумеется, это всего лишь игра его воображения, но Блэйд не может отделаться от ощущения реальной, предостерегающей боли. Что там говорила Кафка – он должен обмануть её, не обманув себя? Блэйд сосредотачивается на собственных ощущениях. Не сопротивляться потоку вдруг получается легко и свободно – он почти забывает о том, что не должен растворяться в нём и вспоминает лишь тогда, когда чуть было не теряет шёлк, выскальзывающий из пальцев. И только в этот момент он вдруг чувствует, как их сознания переплетаются и объединяются. На мгновение ему видится Кафка, закатывающая глаза, которая мягко подталкивает его к нужному пути, но лишь на мгновение. Он видит себя её глазами. Он видит её – своими. Вряд ли он бы смог сейчас отличить себя от неё. Его захлёстывает тонна эмоций, в которой он даже не может разобраться. Интерес. Осторожная нежность. Азарт. Глубинная, мягкая, обречённая тоска. Злость. Усталость. Боль. Желание. Неужели это всё – её чувства? Блэйд, не успев задать этот вопрос, знает – не только. Бурный поток не останавливается, разбившись о камень, но камень определённо влияет на его темп и настроение. Кафка всё-таки проиграла. Власть – пусть и хрупкая – в его руках. Блэйд открывает глаза. Он видит весьма условно, и темнота здесь совсем ни при чём – просто приходится одновременно держать в голове слишком многое. Он тянет за шёлковую ниточку и вместе с этим чувствует почти невербальный приказ, который Кафка отдаёт ему. Который он отдаёт сам себе. Блэйд отстраняется и разворачивается, окончательно выходя из своей привычной позы – теперь он полусидит на коленях, лицом к Кафке. Он видит Кафку, которая смотрит на него с нечитаемой усмешкой – догадалась? поддалась? в самом деле проиграла? – и одновременно видит себя. Их взгляды слишком похожи друг на друга. – Поцелуй меня, – шепчет Кафка, касаясь ладонью его щеки. У неё мягкие и осторожные пальцы, и Блэйда прошибает током сразу за них двоих. Интересно, она чувствует сейчас то же самое? Разумеется, они уже целовались – и далеко не раз. Поцелуи Кафки всегда были похожи на взрывы, а поцелуи Блэйда больше напоминали отчаянную ярость сражения. Но сейчас Блэйд медленно, словно заторможенно, притягивает Кафку к себе и целует с упоительной нежностью, которую уже почти забыл. У неё мягкие, удивительно податливые сейчас губы. Блэйд подсознательно ждёт укуса, той почти неконтролируемой ярости, которая всегда была между ними, но этого не происходит. Потому что он сам хотел этой нежности? Потому что так хочет Кафка? Он решает больше не задавать вопросов. Шёлковые нити обвивают их обоих, сплетая их тела, их мысли и чувства воедино. Блэйд ловит себя на лёгком, совершенно не свойственном ему смешке, когда руки Кафки ложатся ему на плечи. Он обнимает её за талию, прижимая к себе, его ладони плавно скользят по спине, аккуратно пересчитывая позвонки под тонкой тканью рубашки. Кафке совершенно точно не нужно направлять его. А ему – не нужно пытаться направлять себя с её помощью. Он прекрасно чувствует это острое, почти осязаемое желание между ними, так что плохого в том, что сегодня он немного изменит правила игры? Кафка гладит его по волосам, чуть сильнее сжимая пальцы, пока он целует её шею, не оставляя следов. Он сидит перед ней практически на коленях, и это нисколько его не смущает. Тонкие пальцы мягко пробегают по шее, вызывая тёплую волну, расходящуюся по позвоночнику. С Кафкой нельзя быть нежным. Она вся состоит из острых граней и оголённых чувств, она не простила бы ни одной слабины – и первая бы перехватила контроль, если его хоть немного ослабить. Но сейчас – сейчас можно, пока она думает, что внушает это Блэйду, пока они могут сойтись ровно на одной точке, пока он обманывает – её? себя? – можно. Шёлковые нити могут стать отличным оружием – но сейчас они превращаются в нежные прикосновения. Блэйд с наслаждением вдыхает запах кожи Кафки, прижимается к ней, трётся носом о шею доверительным жестом. Она пахнет чем-то сладким, с ноткой горечи – как цветы, растущие на Лофу у воды, и этот запах сводит с ума куда сильнее, чем запах пороха и крови. Желание становится общим – и, повинуясь этому желанию, Блэйд мягко роняет Кафку на спину, на пол, чтобы она оказалась под ним. Кафка всегда предпочитала находиться сверху, держа процесс под собственным контролем – но сегодня они играют не по её правилам. Пальцы Кафки скользят по его спине, волосы Блэйда падают ей на лицо, пока она ловко справляется с пуговицами и узлами на его одежде. Блэйд не может похвастаться такой же ловкостью, но всё же ему удаётся расстегнуть ремни на рубашке Кафки – и он с наслаждением прижимается к её обнажённой, тёплой коже. Словно бы ему всегда этого не хватало, словно бы несколько миллиметров ткани отделяли его от чего-то непоправимо важного. Кафка тихо вздыхает, пока руки Блэйда проходятся по её телу – он касается её так, как касался бы чего-то хрупкого. Прежде у него почти не было шанса изучить её, запомнить, узнать, Кафка никогда не любила долгих ласк – но сейчас она охотно поддаётся. Сейчас Блэйд держит в руках шёлковые нити, плотно опутавшие их разумы, и Блэйду решать, чего они оба хотят. Её кожа мягкая, куда мягче, чем его ладони – и поразительно чувствительная. Кафка отзывается на каждое его прикосновение – сильнее впивается пальцами в спину, льнёт ближе, оставляет горячие, рваные поцелуи на шее, когда Блэйд склоняется к ней ближе. Это волнует, сводит с ума, это хочется продлить – и вместе с тем нестерпимо хочется продолжать. Не молчи, то ли думает, то ли говорит Блэйд – и с губ Кафки срывается стон. Блэйд не сразу понимает, что стонут они вместе, что оба подчиняются одному и тому же приказу, который проходит через их сознания. Даже стоны Кафки не похожи сейчас на прежние – она не сдерживает голоса, не кусает губы, и Блэйду становится от этого почти мучительно хорошо. Ласковые пальцы Кафки оглаживают его грудь – когда они проходятся по соскам, Блэйд снова не сдерживает стона. Когда они снова оказываются близко-близко, пока Блэйд пытается совладать с застёжкой на лифчике, Кафка заглядывает ему в глаза – и он видит туман в этих глазах, и видит своё собственное отражение в них. Целуя её обнажённое тело сухими губами, Блэйд понимает, что хотел бы продержаться так ещё долго – но не сможет. Ладонь Кафки скользит по его волосам, притягивает к себе – и, пока она вовлекает его в новый поцелуй, он чувствует, как её руки опускаются на бёдра, а после – сжимают под тканью брюк напряжённый член. – Скажи мне, – тихо шепчет Кафка ему на ухо, – чего ты хочешь? Блэйд ненавидит такие игры – но сейчас она не играет. Он оставляет очередной поцелуй на её губах, его пальцы нежно оглаживают грудь – она прекрасно помещается в его ладонях, словно создана специально для них – сжимают соски, срывая ещё несколько стонов с раскрасневшихся от поцелуев губ. – Тебя, – не задумываясь, отвечает Блэйд на очередной стон. И раньше бы это, разумеется, не сработало – но сейчас Кафка опаляет его ухо горячим дыханием и прижимается сильнее. От её доверчивой нежности Блэйду не становится скучно – даже наоборот, это распаляет его сильнее, чем обычная её отстранённая манера. Они избавляются от остатков одежды мучительно медленно, перемежая это поцелуями и осторожными, задумчивыми ласками. Ладони Кафки изучают каждый его шрам, каждую деталь его кожи так, словно бы она никогда не видела и никогда не знала их. Блэйд думает, что они удивительно друг другу не подходят – её кожа атласно гладкая и необычно нежная. Когда Кафка в очередной раз проводит по его лицу пальцами, он почти неосознанно ловит их губами и чуть прикусывает подушечки – за что получает в награду почти удивлённый очередной полустон. Кафка плавно проталкивает пальцы ему в рот, пока он трётся о её бедра, и Блэйд почти не чувствует в этом ничего неправильного – его сводит с ума мысль о том, что он доставляет ей наслаждение. Кафка резко – даже слишком – отнимает у него эту мысль вместе со своей ладонью и опускает её вниз. Блэйд не может сдержать глухого стона, когда она проводит пальцами по стволу его члена, обводит большим пальцем головку, собирая капли смазки. Блэйд почти готов сдаться ей, отпустить контроль – но, конечно, не делает этого. Прижимаясь к Кафке теснее, он чувствует, какая она горячая и влажная. Кафка покорно разводит ноги, когда он кладёт ладони ей на бёдра, вздрагивает всем телом, не удерживая ни одного, даже самого тихого стона, когда он касается ладонью её клитора и проводит пальцами ниже. Она тянется за его пальцами, готовясь насадиться на них, но Блэйд убирает руку – и плавно, медленно входит в неё глубоким и сильным толчком. Кафка запрокидывает голову, её волосы рассыпаются по лицу, плечам и полу, она вцепляется Блэйду в плечи, но не отталкивает, а тянет к себе. Блэйд буквально чувствует её нетерпение и возбуждение – чувствует, как она сжимается вокруг него плотным кольцом. Это почти сводит его с ума. Он толкается в неё медленно, но сильно, склоняясь, чтобы в очередной раз вплести стон с её губ в свой поцелуй, чувствует, как Кафка обивает его тело ногами, отчаянно стремясь стать ещё ближе. Блэйд и сам стремится стать с ней одним целым – поэтому неосознанно, поддаваясь её беззвучным просьбам, ускоряет темп, прижимает Кафку к себе, как будто боится отстраниться хоть на мгновение. Он задыхается от её жара, от её сладковатого запаха, от её поцелуев, которые становятся смазанными и быстрыми, от её чувств, которые невольно проходят и через него тоже, от неё всей. Кафка прижимается к его плечу и впивается зубами – ощутимо, но не слишком больно, Кафка дрожит всем телом, и Блэйд понимает, что долго так они оба не продержатся. Удерживая её практически на руках, Блэйд шепчет что-то бессвязное, даже не зная, говорит ли он свои слова или произносит то, что она хотела бы услышать. Ещё несколько уверенных, быстрых толчков – и Кафка стонет, запрокидывая голову и открывая длинную, бледную шею. Они кончают одновременно, их оргазмы переплетаются воедино, и Блэйд уже не может отделить собственные чувства от чувств Кафки. По его телу проходит приятная дрожь, которая заставляет его последний раз прижать Кафку к себе – и бессильно расслабиться, наконец упав на неё. Некоторое время Блэйд и Кафка лежат молча, прижавшись друг к другу, сплетясь телами так крепко, что между ними просто не остаётся места ни для чего. Блэйд с сожалением вздыхает и медленно отстраняется, выходит из Кафки, на что та реагирует недовольным стоном-вздохом. Блэйд понимает – ему тоже хочется побыть с ней подольше. Он прижимается губами к её влажному виску – короткий поцелуй больше похож на простой тычок. Кафка тихо, довольно смеётся, в очередной раз подмечая его забавную нежность. Блэйд чувствует, что растворяется в этой уютной, опустошающей темноте, в её запахе, в её расслабленных прикосновениях, в которых больше нет ничего, кроме нежности. Бурный горный поток превращается в тихую, размеренную реку – и Блэйд, оказавшись в её мягких волнах, теряет контроль. Он чувствует, как шёлковые нити плавно выскальзывают у него из пальцев, и понимает это слишком, слишком поздно. Когда Кафка, повернувшись к нему, ласково целует его скулу и шепчет: – А теперь… Блэйд уже знает, что будет дальше, он всё ещё чувствует Кафку и знает следующую мысль, которая безжалостно резанёт по их нежности; он почти готов подчиниться – но какая-то его часть, которая ещё держала контроль, вдруг сопротивляется этой мысли. Он тщетно пытается удержать хотя бы одну нить – и ему это удаётся. На одно короткое мгновение, прежде чем он окончательно теряет последние крохи власти – но удаётся. Кафка не произносит слова забудь. Шёлковые нити легко исчезают – а вместе с ними из сознания Блэйда исчезают чужие чувства, без которых он чувствует себя опустошённым. Он переводит взгляд на Кафку и видит, как она совершенно безмятежно улыбается. Кафка приподнимается на локте и убирает с лица Блэйда волосы. – Молодец, Блэйдик, – одобрительно бросает она. – Не наделал глупостей. Блэйд возмущённо фыркает в ответ. Заслоны, рухнувшие между ними на несколько упоительно прекрасных мгновений, возведены заново. И всё же Блэйд думает – и не может перестать думать – о той странной тоске, которую он успел уловить в её мыслях, когда потянулся за собственными воспоминаниями. Разумеется, он не будет ни о чём спрашивать Кафку, которая уютно свернулась клубочком на его руках, не смущаясь того, что они оба всё ещё на полу. Разумеется, она ничего не расскажет. Хватит и того, что в этот раз он ничего не забудет.