***
Во снах он часто видит золото. Оно сверкает и переливается во тьме, манит к себе алчные души, но в итоге он всегда утопает в нем — в золоте ее глаз, даже не смея подойти, коснуться. Она первая делает шаг, первая дарит надежду на их светлое будущее, ведь Дайнслейф никогда не осмелился коснуться солнца, мог лишь краешком зацепить, бросить один скрытый взгляд, словно влюбленный подросток, краснеющий от случайно брошенного ею взгляда в его сторону. Хотя, чем он не подросток был в то время? Слишком юн, под тяжестью ответственности своего поста, едва ли Дайнслейф не ломался, готовый сдаться.
Но она не такая. Она многим смелее него, она полна чистой и неукротимой энергии, которую все так хотят заполучить. Она его свет, его солнце и он готов был сгореть, пеплом осыпаясь у ее ног, лишь бы еще раз утонуть в этом золоте ее глаз, увидеть ее улыбку, подаренную лишь ему. Похоже на зависимость, на яд, медленно распространяющийся по всему телу, завладевающий разумом. Этому яду есть имя, такое же теплое, как свет — Люмин.
Погибель ли его или спасение?
Он помнит первую встречу, ее смелый взгляд и свое сбившееся дыхание. Она всего лишь ему раз улыбнулась, он всего лишь влюбился впервой. Рядом с ней слова не шли, в голове становилось пусто, чтобы дать хоть как-то внятный ответ. Люмин смеялась, улыбалась, и возможно ли — смотрела на него так же, как и он на нее? Дайнслейф до сих пор не понимает, что тогда видел в ее глазах, на что так просто повелся и почему дал себя приручить? Он считал ее хрупкой, хотел защитить даже ценой своей жизни, но едва ли ее нужно защищать.
Он помнит вкус своего поражения.
Острие клинка опасно блеснуло на солнце, находясь совсем рядом с его шеей, почти касаясь светлой кожи. Мужчина тяжело дышал, сжимая руки в кулаки. Дайнслейф Сумеречный меч — проиграл чужеземке, к тому же ещё и девушке.
— Едва ли ваше бахвальство стоило этого, — мечница улыбнулась игриво, довольно сверкнув цитриновыми глазами. — Вы слишком заносчивы, капитан, неопытны и молоды. Придет время и вас станет сложнее победить, стоит ждать и упорно трудиться. Давайте покажу пару своих фирменных приёмов, может однажды ваш меч достигнет моего сердца, — меч исчезает из рук блондинки и она протягивает руку, желая помочь встать.
Дайнслейф усмехается, сжимая маленькую ладонь, позволяя помочь. Он и юн? Возможно, но она выглядела гораздо моложе, едва ли можно было назвать её подростком. Мужчина умел принимать поражение, но все равно было не по себе, когда сходился с Люмин в дуэли — она била с намерениями убить, он же на такое был не способен в дружеских боях. Между ними огромная разница, глубокая пропасть и уже тогда Дайнслейф понимал, что едва ли его человеческих сил хватит одолеть божество. Правда ли это или нет, но для него она была богиней.
Потому что даже спустя столько лет проведенных во власти проклятия, он помнит, какие цветы она любит, он помнит сияние ее глаз и первые вкрапления тьмы, пожирающие ее свет. От некогда яркой звезды, дарующий надежду осталось лишь окаменевшее сердце, потерявшее все тепло, и пустая оболочка, отринувшая все человеческие эмоции.
Дайнслейф помнит, каковы ее прикосновения — мягкие, согревающие,
родные.
Помнит ее улыбку.
— Капитан, мне кажется, вам пора взять отпуск, или хотя бы отдохнуть, — тень девушки закрывает свет, надоедливо попадавший в глаза сквозь крону широкого дерева.
<i>— Люмин? — Немного сонный, Дайнслейф щурится, пытаясь как можно четче увидеть ее лицо. Кажется он и правда уснул, хотя планировал после одиночной тренировки немного отдохнуть, спрятавшись в тени дерева, недалеко от полюбившегося поля интейватов.
— Она самая, — девушка мягко смеется, опускаясь на корточки. Она убрала со лба мужчины прилипшие к коже светлые волосы и заправила за ухо интейват. — Вам идет, капитан.
Несмотря на то, что меч чуть ли не ее продолжение — кожа на пальцах у нее мягкая, в какой-то степени даже нежная. Он такой похвастаться не мог, его ладони уже давно огрубевшие, где-то даже виделись мозоли, натертые рукоятью меча.
— Не думаете ли вы, что опасно так вот безмятежно и беззащитно спать? Вас могли бы убить, — она склоняет голову на бок и улыбается так безмятежно.
У него в груди тепло от этой улыбки. Даже солнце не греет так, как греет она, Люмин, его свет во мраке подземелья.
— Я чутко сплю, убийцы не смогли бы даже подойти, — он садится, пытаясь привести себя в порядок. Голос чуть хриплый после сна и самочувствие разбитое. Возможно отдохнуть по-настоящему не помешает</i>.
— Сколько пафоса, капитан, — она тихо смеется, усаживаясь рядом. — Но на меня не отреагировали, — взгляд на секунду леденеет, как и голос приобретает некую строгость.
— Ты бы не стала меня убивать.
— Как уверенно, — удивляется она такому выводу.
— Потому что это правда, — он смотрит на нее пристально, встречаясь взглядом с растерянными золотыми глазами. Не ожидала мечница такого ответа, как и пристального взгляда льдисто-голубых глаз.
Вот только сейчас ей кажется, будто лед тронулся и его взгляд потеплел. Ей точно кажется, Дайнслейф капитан стражи, ему в первую очередь стоит быть внимательнее к чужим.
Девушка смущенно отводит взгляд, фокусируя свое внимание на поле с прекрасными белыми цветами, покорившими ее сердце. Кажется, именно в этот момент Дайнслейф впервые понял, что теперь эти цветы будут ассоциироваться с чужеземкой, будто спустившейся к ним с небес.
Дайнслейф срывает цветок и задумчиво крутит его между пальцев, а затем аккуратно цепляет его на светлые волосы Люмин. Та вздрагивает от неожиданности и поворачивает голову у мечнику. Красивая.
— Тебе идет больше, — уголки губ чуть поднялись вверх, создавая подобие улыбки. Несколько секунд она смотрит в его глаза, уже не такие холодные и, смущаясь, отворачивается, будто бы ей всё равно. Но вот кончики ее ушей покраснели, выдавая свою хозяйку.
— Спасибо, — буркнула Люмин, вглядываясь в даль. Как безмятежна она была, красива и хрупка, как тот же цветок.
Спустя сотни лет он все ещё помнил её такой, будто бы юной, возможно даже совсем наивной и хрупкой. Казалось все что угодно могло ей навредить, сломать. Жаль, что Дайнслейф ошибался. Люмин не шла ни в какое сравнение с девушками из Ка'энриах, она и правда была богиней, будто спустившейся к ним во тьму, принеся с собой свет. Вот только от ее света можно было ослепнуть, сойти с ума, если долго смотреть.
Она словно яд замедленного действия. Уничтожала по кусочкам, шаг за шагом захватывая, проникая глубже и глубже, пока не достигала сердца. По крайней мере сердце Дайнслейфа она давно забрала, покорила, отравила чувствами, заставляя его тянуться и тянуться к ней.
От этого яда не существовало противоядия, ведь даже проклятие не может его искоренить из давно умершего сердце, из редких воспоминаний, которые все еще мешают спать ночами. В те времена Дайнслейф всегда считал, что понимает ее, может угадать все ее мысли, действия, она всегда была для него как на ладони — яркая и открытая.
Но он был обманут ею, ее внешним видом, ее словами и действиями. Любила ли она его?
— Капитан, ну вы совсем расслабились! Разве такой должен быть защитник целого региона? Ай-яй-яй, как не стыдно, точно пропускали тренировки, — как старушка причитала Люмин, вальяжно покачав пальчиком. Она снова улыбалась, светилась изнутри и Дайнслейф млел от этого света, желая, что бы он был только для него.
Он и правда так жаден.
— Едва ли найдется простой смертный, кто сможет тебя победить, — закатывает глаза мужчина, продолжая лежать на земле. Они снова на том же поле, правда теперь не отдыхают, Люмин любезно согласилась потренироваться с ним, жаль отказаться было нельзя. Потому что это была не тренировка, а избиение младенца, златоглазая не знала пощады. Ему даже казалось, будто сломано пару рёбер точно.
— Может не сейчас, но такой человек точно есть или будет когда-нибудь. Вот даже ты однажды сможешь держать меч у моего горла, со всей серьёзностью спрашивая, сдамся ли я, — девушка наклонила голову к плечу, надув губы. Как куколка. Либо же Дайнслейф сошел с ума от чувств к ней.
— Хотелось бы взглянуть ему в глаза, — Дайнслейф продолжал лежать, раскинув руки. Он так устал и в сон клонило.
— Могу зеркалом принести, вот и взглянешь в глаза этому человеку, — голос ее потерял всякую игривость, а выражение лица стало серьезным.
— Что?
— Шучу, — снова та безмятежность и легкость в голосе, в поведении, но Дайнслейф долго думал над ее словами. — Пойдем? — Девушка протягивает ему руку, желая помочь подняться.
И Дайнслейф сжимается протянутую ладонь, вот только вместо того, чтобы встать — тянет блондинку на себя, роняя рядом с собой, а затем одним резким движением оказывается сверху, держа у девичьей шеи острый клинок.
— Моя взяла?
— Как не красиво, Дайнслейф Сумеречный меч, — надулась Люмин, пристально смотря в голубые глаза. — Так обойтись с девушкой, как некультурно, капитан.
— Некультурно использовать стихию во время боя на мечах, — ответил он и Люмин закатила глаза, а затем ее лицо с недовольного сменилось хитрым, выжидающим.
— А такие приемы можно?
Дайнслейф едва ли успел убрать клинок, как девичьи ладони коснулись его щек, притягивая лицо ближе. Короткое прикосновения ее мягких губ к его сухим <i>и обветренным. Вот только мгновение растянулось вечностью и весь мир перестал существовать, волновать их.
Одно короткое мгновение, но какая история таилась за ним, какие чувства скрывались в нем.
— И ты говорила о честности? — Он старался держать лицо, сгорая изнутри от смущения. Дайнслейф не должен показать слабость перед ней, иначе она обязательно этим воспользуется. А еще абсолютно точно не должна узнать, что это был его первый поцелуй.
— Маленькие женские хитрости, — невинно захлопала глазами Люмин, растягивая губы в улыбке. — Не понравилось? Как жаль, значит буду практиковаться с другими рыцарями, — золотые глаза выжидающе сузились. Вот только внешней реакции не последовало, зато внутри Дайнслейф уже успел представить эту картину. Ему не понравилось. Ему стало очень неприятно от мысли, что Люмин провернет нечто подобное с другими.
— Нет, — слишком резко сказал он. — Ты испортишь мне всех рыцарей. Так нельзя.
— А с тобой можно? — Она перешла на шепот.
— Со мной можно, — первым потянулся к ее губам, касаясь их легко, без особой страсти, совсем нежно.
В тот момент они были так юны, словно два подростка, впервые открывающие для себя такие теплые чувства. Безмятежно, без мыслей о будущем, они жили настоящим и представить не могли, что скоро случится с местом, которые оба называли своим домом.
Дайнслейф просыпается, фокусируя взгляд на каменном потолке с трещинами. В последнее время его слишком часто посещают сны из той его жизни, где было все слишком хорошо, где она была рядом. Воспоминания мутные, неточные и обрывистые, лишь ее лицо он всегда видел, как наяву.
В груди что-то заболело, будто бы осталось там еще что-то, будто бы он не мертв внутри уже давно. Лучше бы Дайнслейф не помнил ее, лучше бы её облик стерся из его памяти, как облики его друзей. И в ушах он все еще слышал:
«Я люблю тебя, Дайн »
«Дайнслейф, давай всегда будем вместе»
«Дайн, ты такой вредный»
«Дайн, посмотри сюда»
«Я согласна, Дайнслейф»
Все еще помнит ее голос, все еще не может избавиться от него, как бы не старался. Прошли сотни лет, но в его памяти это случилось будто вчера. Шесть счастливых лет, где никто из них не знал печали, горя.
Она его болезнь. Его погибель.
Вот только погибнуть от ее руки будет настоящим благословением, кажется, только она способна оторвать его жизни, только ее меч наконец подарит ему спокойствие.
—
Люмин, — ее имя непроизвольно срывается с уст, и сколько мягкости в голосе, столько нежности.
Он скучает по ней, скучает по той самой Люмин, которой она была с ним, которой она впервые пришла в Ка'энриах. Ее золотые глаза казались ярче света солнца, улыбка ее притягивала взгляд, как и поведение: легкое, беззаботное, словно она была сущим ребенком.
Шесть лет безмятежности и гармонии между ними, шесть лет счастливой жизни. Шесть лет крепких чувств и желания остаться друг с другом вместе. Он знал ее тайны, знал, кто она такая и что ради него она была готова отринуть свою Божественность, став простой смертной.
Ради него.
Вот только чему суждено было случиться, то и случилось, когда гнев Богов обрушился на Ка'энриах, когда все живое обратилось проклятием.
— Дайн, почему так все произошло? Почему это случилось, когда не было меня? Почему!? — Она смотрела на то, что осталось от некогда процветающего города. Руины, сломанные механизмы и жители, обратившиеся в монстров.
Он впервые видел ее слезы, впервые ощущал себя таким беспомощным.
— Будь проклята Селестия, будь прокляты архонты, — голос ее похож на рык, столько ненависти в нем. — Я уничтожу их. Я клянусь, я не успокоюсь, пока вся Селестия не захлебнется в крови.
Он сжимал ее в своих объятиях, в последний раз видя ее эмоции. Ведь потом ее яркий свет угаснет. Тьма поглотит ее сердце, ее разум, как бы Дайнслейф не старался это остановить.
В тот день "его" Люмин умерла, вместе со всем Ка'энриах. И Дайнслейф винит себя в этом, ведь позволил своей возлюбленной ступить на путь тьмы, позволил ей утонуть в ненависти.
Она стала меняться на глазах. Она больше не "светилась", не дарила людям свой свет, его просто не осталось у нее. Она стала черствой, жестокой, больше не улыбалась даже ему. Вместе сердца у нее лед, в ее жизни больше не было места любви.
И Дайнслейф принял это.
***
— Дайн, ты хорошо усвоил урок, — ее голос звучал как раньше — мягко. И ощущение было, словно все те беды были одним кошмарным сном на двоих, от которого они вот-вот проснуться.
Вот только все то не сон, все это реальность, от которой невозможно убежать, как бы не старался. Ее глаза совсем рядом, такие же золотые, как и в первую встречу, такие же теплые, как и в те времена.
— Я говорила, что однажды твой меч настигнет мое сердце, — и улыбка такая же, как раньше. Маски сброшены. Нет той холодной и бесчувственной Люмин, которую он оставил вопреки их клятве всегда быть вместе.
Будто все это время она притворялась, чтобы отвадить его от себя. Частично это было правдой, Люмин понимала, что она утянет его на дно, погубит его и так отравленную душу. Она хотела, чтобы он забыл ее, мечтала об этом, ведь само ее существование принесло ему сколько боли.
— Почему ты поддалась?! — Впервые за столько лет он так эмоционален, так повышает голос. — Почему подставилась под мой удар?!
— Дайнслейф, — она улыбается, поднимая в раз отяжелевшие руки. — Спасибо, тебе, капитан, — обращение из прошлого режет слух, но в груди от него теплеет.
— Люмин...
— Передай брату, как очнется, что мой путь завершится здесь, — Принцесса Бездны устало прикрывает глаза. Как больно. — Позволь в последний раз, Дайн, — она тянется руками к его лицу, касаясь щек.
Он понимает чего она хочет. Понимает и охотно тянется к ней, пока ее холодные губы не касаются его. Этот поцелуй ощущался последним, этот казался самым горьким.
— Я хочу, чтобы ты жил, Дайнслейф. Я хочу, чтобы все жители Ка'энриах избавились от страданий. Забудь меня, Дайн, я принесла в твою жизнь слишком много тьмы. Спасибо, что ты есть...
Одинокая слеза скатилась по ее щеке, упав на лепесток интейвата. Люмин достигла своей цели. Пришло время действовать.
Девушка толкает мужчину от себя и безмолвно кричит от боли, когда меч выходит из груди.
— Спасибо, — шепчет она, начиная сиять.
Люмин звезда. Звезда, что столетиями копила в себе силы, свет, который увидят все жители Тейвата. Ведь этот свет положит конец кровопролитию, уничтожит проклятие с жителей Ка'энриах.
Одна жизнь против сотни тысяч. Это стоило того.
Здесь, в так полюбившемся ими месте, в бескрайних полях белоснежных интейватом случится конец их истории, конец страданиям и боли.
Она словно взрывается, как и положено умирающей звезде. Вот только ее свет не ослепляет, ее свет теплый и дарующий освобождение.
Его видели все. Архонты, адепты, простые жители.
А на следующий день в мире больше не осталось существ, которых назвали хиличурлами. Теперь о них останется лишь легенда.
Легенда о рыцаре и звезде, спасшей мир.
Вот только конца у истории нет, ведь неизвестно, что стало с тем рыцарем, влюбившемся в звезду.
А если прийти на поле с интейватами, то там часто можно заметить две светловолосые фигуры, сидящие в тени высокого дерева. И как гласит легенда, если встретить эту пару вместе с любимым человеком, то чувства их будут крепко навеки вечные.
Как у рыцаря к его звезде.
Ведь после взрыва рождается новая звезда....
