Бумажные звезды ютятся под ребрами

             Бумажные звезды, приклеенные на скотч бродячими пальцами к потолку больничной палаты сменились на настоящие, в небе. Лишь их очертания виднеются сквозь облака, на смену которым солнце уже бросает утренние лучи. Они стреляют ярко, проходят сквозь пальцы рук, что пытаются хоть немного загородить себя от обстрела, попадают прямо на веснушчатое лицо и забираются под ребра, где ютятся звезды. Заседают глубоко, и греют все тело изнутри. Раннее утро. Вокруг ни души, поэтому никто не будет смотреть с изумлением и непониманием на босого мальчика в мешковатой толстовке и больничных штанах.               Феликсу стоит придумать весомую причину, по которой он не лежит в больничной палате, чувствуя сонливость и слабость от выпитых таблеток. Сейчас он бежит босыми ногами по тротуару, шипя от камней, которые будто наровились остановить его: мол, одумайся, ругать будут. Не останавливает. Ёнбоку не впервой быть пойманным после бродячих прогулок: побубнят про безответственное отношение к своему здоровью и все. Затем лишь тяжёлые вздохи медсестёр и врачей, которые понимают, что до паренька вновь не достучались. Однако после таких проступков под пристальным взглядом приходилось посещать целую неделю все терапии и занятия без прогулов.               Спуститься со второго этажа небольшого здания еще надо умудриться: тихо, незаметно и желательно так, чтобы не убиться. Что уже говорить об обуви, которой у него в палате и подавно нет. Только больничные тапочки, а они помешают почувствовать природу сполна.        А Феликс хочет.        У Феликса сегодня большие планы.        Тапочки остались валяться у койки.                     Его друзья точно будут удивлены его приходу. Будут ругать за безответственность, но все также крепко обнимать, трепать волосы, щекотать и улыбаться цветастыми зубами от красителей в газировке ярко - ярко. А кое-кто даже поцелует в щёчку. Может в губы. Ёнбок ускорился.               Подходя к пляжу, он уже слышит голоса: знакомые, еще ищущие свое место в этом мире, шумные, хаотичные и бродячие, что перебиваются шумом проснувшегося моря и струнами гитары - Джисон выучил новую песню.        До песка рукой подать. Феликс спешит, поэтому искать глазами  лестницу, что ведет к пляжу, а потом бежать к ней кажется пустой тратой времени. Поэтому он бесцеремонно перелез пляжный заборчик и уверенно прыгнул, приземляясь не совсем идеально, зарываясь руками в песок, дабы удержать равновесие. Падение, казалось бы, было бесшумным, но две пары глаз, что почувствовали чужое присутствие, уставились на светлую макушку.        -Феликс? - голос Сынмина ветром пронесся по пляжу, долетая до парнишки, щекоча его нос и покачивая скрепку в ухе. Вся компания, оставив вещи покоится на пледе, не удосужившись даже надеть поношенные кроссовки, на шнурках которых были цветные заколки, пестрые нитки от свитеров и стекляшки от сд дисков - побежали навстречу, разнося песок по пляжу.        - Это кого к нам ветром занесло? Наказания от врачей не боишься? - вопрос риторический. Джисон треплет его по волосам, которые впитали в себя утреннее солнце и теперь точно светятся, луча́тся. - А от нас наказаний не боишься? - Чан смотрит, сдвинув брови грозно, но в глазах читается бесконечное тепло и забота. Вспоминаются посиделки у Криса дома: с переслащенным чаем и с пересоленными блинами. - Мы, к слову, итак собирались навестить тебя сегодня. Как знали, что если не увидимся, ты нас сам найдёшь.        Шмели шумели в ушах. Пчелы атаковали сердце. Чанбин обнимает, попутно говоря, что  Феликсу лишь бы приключений на свою задницу. Он не отрицает. Чонин замечает отсутствие обуви на ногах сбежавшего, шутя, что тот явно соскучился по колючей траве, острым камням и стекляшкам с кроссовок ребят, что периодически выпадали из шнурков (замену им никто не искал - они сами находились). Действительно. Еще как соскучился. По ребятам сильнее. Сынмин делится новостями: мыльные пузыри вполне съедобные (Чонин их ловил ртом, а позже забавно икал), дядя Минхо все таки скурился, Хенджин нарисовал на спине Чанбина пуноппан и щекочущую кожу медузу, как оказалось позже, перманентным маркером. Минхо добавляет, что Хан наконец то научился играть на гитаре, да так, что уши больше не требуют запихнуть в себя хотя бы скрученный подорожник, на что получает пинок в ногу, почти грозный взгляд и почти грозное "Эй!", которое сопровождается несдержанной улыбкой Джисона и смехом Феликса.    Лучи, которые все еще ютились под рёбрами, начинают щекотать кости, по-немногу высовываясь наружу. Чувствуется жжение на щеке. Потом на губах. Ёнбок не прогадал. На его скуле вот-вот начнут расти пионы, такие же нежно-розовые, блекло - выцветшие, как волосы на макушке, что шепчет сейчас о том, как он соскучился. Пионы цветут в конце весны и живут они не так долго, как хотелось бы,                    но Феликс цветёт. Ёнбок живёт. - Знаешь, я принёс цветные карандаши. Много. Мне жизненно необходимо тебя нарисовать, такого летнего и тёплого.. - Хенджин берет за руку, переплетает пальцы, вбирая в себя часть лучей и ведет к остальным.       На пледе ютятся склеенные друг - другом сердца, а еще: открытая пачка харибо, носки с кувшинками, гитара с наклейками всякого - всякого, заколка - бабочка, ракушки, упаковка новых карандашей, альбом, а еще приутихшая тоска, потому что сейчас ни к чему, потому что сейчас они вместе.              Звезды в волосах. Буквально. У Хвана красивые заколки.А у Феликса звезды на потолке больничной палаты, бумажные. Хван рисует, мимолетно целует и берет жёлтый карандаш. Никто не вспоминает и не спрашивает про палату, диагноз и чересчур худо - бледное лицо Ликса. Сейчас ни к чему. Пока они ловят медуз и звезды, обмениваются цветастыми носками и стекляшками с кроссовок, живут и запивают тоску газировкой.