Краска жизни

शरीरं सुरूपं तथा वा कलत्रं यशश्चारु चित्रं धनं मेरु तुल्यम् | मनश्चेन्न लग्नं गुगोरंघ्रिपद्मे ततः क ततः क ततः क ततः किम् || १ ||

Калькутта. 1950 год Река Ганг все ещё шумно течёт, а значит и жизнь продолжается. Воды в ней так много, что впору попросить у богов Индии бессмертия для человека, живущего в ней. Однако правда жестока: вода повидала многое. Несмотря на силу и божественность Ганга в нем было море крови, слез и леденящие сердце мольбы искалеченных душ. Видит бог Шива да нем и глух к их мольбам: душам не стоит давать выход из трудностей. В их руках осознавать свой грех. Свой тяжкий грех, утопающий в кровавой реке. Подобно тьме и свету река протекала сквозь столицу Западной Бенгалии — Калькутту. Душа Тёмной Матери жила и цвела в этом городе. Подобно Шиве он рос из тьмы на свет к Шакти. Золото храмов, серебро резиденций, бронза особняков и дешёвое дерево, и скудный бетон жилых домов — все переплеталось в одном городе. После многочисленных завоеваний англичан ничто не сломило дух и сильную волю индийцев к созиданию и восстановлению столицы богини Кали. Нравится ли людям жить в домах на сточных водах из слез и крови? Кто знает, может в другой жизни они окажутся в лучших местах из Круга Сансары. Но, не накажи нас гневливая Дурга, нет милей страны, чем Индия, а потому с верой и силой восстанавливаем город. Узкие переулке, где кишат прилавками дешёвых тканей, противно пахнущими смесью чиратты и амалаки; маленькими тавернами, что распространяли запах масалы, не совсем правильно приготовленной; старыми деревянными каретами с кучерами и коровами; небольшими ювелирными лавками, что продавали некрасивые рубины и кое-какие синие камни, которые выдавали за сапфиры. За «стенами» старых мест находилась резиденция Басу, славившаяся своими известными и сильными женщинами Западной Бенгалии. Отлитый золотом дом был подобен солнцу, однако во тьме ночи он приобретал иссиня-чёрные оттенки, точно символ цвета Тёмной Матери. Не зря говорили в народе Индии, что в роду Басу, известных всем своими устоями матриархата, текла кровь самой Махадеви Кали, Тёмной Матери, что милостива и гневлива к своим детям одновременно. Точно гневная мать, которая ругает своего ребёнка за проделки, но видя слезы собственного дитя, сменяется на милость, любя и оберегая его. Точно кукушка, что в зависти и злобе отбирает детище у птички, но милостива к другому существу, будь то птица или животное, но бесплодному и ждавшему много лет потомства, и отдаёт его ей. Всё женское начало и всё женское противоречие, только женщинам эти чувства известны и понятны. Ревность и ярость, любовь и измена, доброта и злость, милосердие и равнодушие, упрямство и мягкосердечность, независимость и лояльность — все смешалось в это жгучее, страстное и одновременно неизвестное начало. Это та истина, которую невозможно понять и постичь. В этот июльский день женщины Басу готовились к «пудже» в честь Гуру Пурнима — день почитания святого мудреца Вьясы — собирали продукты питания и яркие, красивейшие цветы, дабы подносить божеству как живому существу скромных даров в честь того, чтобы духовное созидание не исчезало с Калькутты. Джотсана Басу, дочь великой махарани Западной Бенгалии Индиры и член дюжины и культа двенадцати семей, торопливо бродила по едва беднеющей улице Махарнивары, находящейся за площадью Мерали Патила. На фоне богатства и нищеты улица как бы «объединяла» золото и медь: где-то виднелись деревянные домики, где-то же — вполне себе красивые, пускай и без бронзы и серебра, дома от двух до четырех этажей. На первых же этажах располагались прилавки, продавцы которых любезно выставляли для мимо проходящих людей различные книги, потертые со времен первого историко-религиозного раздела тогда еще Бенгалии английскими колониальными властями Индии; не совсем привлекательные украшения и бижутерии ручной работы, сделанных из дешевого сплава меди и керамики; бытовые предметы кухонного обихода из черных сплавов; уличная еда, состоящая из горячих карри, рулетики из лепёшек с овощными или мясными наполнителями, запах которого не пройдешь мимо даже на сытый желудок, и лимонный сок, который раздают за бесценок, за какие-то две хайдарабадские рупии. Но Джотсану это все не интересовало. Книги можно было найти и в национальной библиотеке, а украшений у нее и подавно перевалило за сотни тысяч, разве она не госпожа Бенгалии? Она бесследно свернула на улицу от охраны не на запах лепёшек с карри, а во вовсе к кое-кому давнему человеку. Приподняв подол сиреневого оттенка сари, считавшегося главным цветом рода Басу, женщина отыскала небольшой переулок. Пройдя налево она, наконец, наткнулась на двухэтажный неприметный домик. Заметив, что прилавки к дому не оказалось, она, право, подумала, что дома никого нет, но все же решила постучать в деревянную дверь. Ответа хозяина дома не последовало, лишь гробовая тишина обняла Джотсану: то было ли наваждение? Кшатрийское нутро тщетно отвергало это нарастающее чувство тревоги и непонимания. «Неужели их нашли враги?» — промелькнуло в мыслях женщины. Джотсана начала осматриваться около двери и, обернувшись назад, заметила серого цвета филина, находящегося под ветками священного дерева Бильвы. Безусловно, в Индии совы считались злобными вестниками смерти, но точно не серый филин. Эта ручная, домашняя птица служила верою и правдою хозяинам тихого дома. Кшатрийка протянула руку, дабы разбудить филина, однако тот резко улетел в окно второго этажа, жестко вопя и ухая. Басу поняла: ее стука просто не услышали. За дверью раздался плач младенца. Звук быстрого топота по лестнице с каждым шагом все слышнее и слышнее. Наконец перед Джотсаной дверь отворила молодая женщина двадцать пяти лет. Она была не одна — на руках ее красовался младенец. — Джотсана! Проходите, проходите! — радостно визжала хозяйка, — Надеюсь, следов ты не оставила? Джотсана лишь улыбнулась, намекая, что ничего страшного не произойдет и никаких следов нет, и осторожно обняла женщину. -Да, да, конечно, Рохан, и я рада тебя видеть! — Басу наклонилась над младенцем, — Поздравляю с пополнением! Девочка? Такая красивая! — Хвала Шакти! Благодаря врачу, кого ты прислала, обошлось без последствий. — Рохан с благодарностью посмотрела на гостью, — С праздником тебя, дорогая, да дарует Гуру Вьяса духовное созидание и мудрость. — Да дарует покой и новые знания, — женщина, явно торопясь, продолжила — Я тут минут на десять, к сожалению. За мной следят много глаз. Все же надо собрать пуджу. Хозяйка в ответ лишь легко увела ее под локоть к деревянному столу. Басу, взяв девочку на руки, искала глазами ее маленького сына. — Шиа все бегает где-то в округе, как бы не вляпался под ноги Банерджи, не дай Шива, ударится о витрине с книгами. — возмутилась Рохан, стоя над небольшой туркой, где варились чай, белый сахар и подсластители. — На прошлой неделе он засмотрелся на Приянку, как на нечто диковинное, а та посчитала это оскорблением. Благо сосед все уладил. Джотсана громко рассмеялась. — Так вот о каком мальчике мне говорила Банерджи. — Рохан, вскинув бровь, посмотрела на Басу, — Она жалела, что сочла это невоспитанностью. Все же это был маленький ребенок. Кстати, как зовут девочку? — Кала, дорогая, — хозяйка наконец подлила молоко в турку и добавила специи, — Похоже в жизни ей будет сложнее, талант рода перешел к ней. — Кала значит «художественная». Почему назвала ее таким именем? — задалась вопросом госпожа. — Она очень много плакала, я все никак не могла успокоить ее, — Рохан налила в чашки приготовленную второпях масалу, — Ничего не помогало, а тут муж принес зачем-то кисть и дал ей. Кала взяла кисточку в руки и успокоилась. С тех пор ночами только и спит с кисточкой в руке. — Получается она будет художницей. — Не хотела бы я ей такой участи, уж лучше бы поэтом была — мама Калы широко раскинула руки в печальном жесте. — Не корми тигра сеном, знаешь же, — успокаивала Джотсана хозяйку, — В конце концов лишь одной Махадеви известно, какие пути изберут ее дети. — И то верно. Скажи, что там у тебя? — Я все же настояла на полном финансировании колледжа искусств и ремёсел помимо храмов и библиотек, — Джотсана торопливо заговорила, — Дюжине совершенно все равно на то, что искусство с каждым часом лишь становится менее известным. Благо в Калигхате еще остались живописцы храма и девадаси. — Ратна все еще в плохом состоянии. Болезнь искусства отнимает жизненные силы и ты это знаешь. — заявила Рохан и, немного подумав, продолжила — Я сейчас работаю над схемами танца Чхау и это требует много времени. — Понимаю и я, естественно, покрою расходы на необходимые материалы. Не нужны ли новые лица для танцев? — Нет, что ты, спасибо! Госпожа итак многое сделала для нас, — прервала хозяйка Джотсану, — Да и муж поможет в случае чего. Надеюсь, семья Тхакур не будет давить на него. — Не думаю, он же отказался от фамилии. — улыбнулась Джотсана. Разговоры Рохан с гостьей, упоминавшие фамилию Тхакура, по-видимому сказывались, когда девочка-младенец на руках Джотсаны начала плакать. Это было так неожиданно и странно, ведь она казалась спокойной, но на этот раз что-то не так. Плач был настолько вопиющим, что кровь в венах стыла в агонии. Из входа второго этажа дома в комнату влетел серый филин, издавая странные звуки и кружась вокруг девочки. Джотсана была ошеломлена этим необычным зрелищем, ведь такое не происходило даже когда Шиа был маленьким. Филин, казалось, пытался передать им какое-то важное сообщение, и Рохан поняла своего друга. Испугавшись за свою дочь, мать решительно встала из-под стола и подошла к шкафу, который находился напротив стола. Басу, казалось, заранее знала, что в этом шкафу хранился оберег для Калы. Рохан открыла шкаф и достала оттуда браслет из анортозита и актинолита. Как только мать приложила оберег к груди девочки, та мгновенно успокоилась. Плач прекратился и на ее лице появилась улыбка. Было ясно, что оберег имел особую силу, способную успокоить ребенка. Джотсана, понимала, что девочке непросто приходится, и заметила, что в этом доме обитают нечистые силы, которые пытаются навредить малышке. Силы брахманического рода Тхакур — древней индийской семьи, которая породила многих учителей-философов и знаменитых брахманов — влияли на ребенка. Кого она видит? Кто к ней приходит? Бхуты? У Тхакуров бхуты не всегда появлялись. Так кто или что же ее душит? — Для этого ты попросила меня найти анортозит? — уточнила Джотсана. Рохан, взглянув на Басу, неохотно кивнула головой. Тема брахманов ее раздражала. Она не понимала кто есть кто и всегда твердила, что и среди них найдутся пустоголовые, которые придумают сказки, выдавая их за предзнаменования. Госпожа Басу, допив масалу, встала со стола и тихонько протянула хозяйке сложенную бумагу. Молча озирая взглядом на Рохан в глазах читалось «Поднеси к горящей свечке и прочти внимательно». Рохан без слов приняла сообщение. — Семья Дубеев повсюду. На пудже они тоже будут присутствовать, так что береги мужа. О нем никто не должен узнать. — Джотсана быстро подошла к двери — Передай мои пожелания о выздоровлении Ратне и будьте осторожны. — Спасибо большое! — хозяйка подошла к ней, — И ты будь осторожна, дорогая. Джотсана приподняла подол сари и скрылась за поворотом их дома. В голове роились тревожные мысли насчет малышки: только мужчины могли быть брахманами и проповедовать духовные мысли, а также общаться с бхутами и богами, но как им могла стать бедная, несчастная малышка? Но мысли быстро покинули Басу, были дела поважнее, а самое главное передать письмо, а с малышкой разберется ее семья. Разберется Празад — отец девочки — разве он не брахман? По крайней мере она на это надеялась, все же без помощи верхов им труднее, лишь бы не попались богам… И Индире Басу. «Лишь в знак старой и долгой дружбы я буду помогать Рохан и Ратне» — такие мысли были у Басу. Так было всегда. Выйдя снова на площадь ее уже с возгласом нашла девушка невысокого роста в дорогом изумрудном одеянии. Приянка, член семьи Банерджи из дюжины, долго искала свою потерявшуюся на празднике подругу. Ещё бы, всего-то отвернулась к витрине с ювелирными украшениями, как ее уже нет! — Госпожа Басу! Вот Вы где! Джотсане явно не понравился неискренний тон девушки: за маской голоса таились недобрые намерения, но… Кто еще искренен в этой Западной Бенгалии? В Калькутте? — Ушла на запах масалы, Приянка, захотела выпить чего-то горячего в такой праздник. — госпожа в сиреневом сари, украшенном серебром вперемешку с бронзой, на свету которой казалось золотыми, по-деловому улыбнулась. Она привыкла бесконечно и лицемерно улыбаться. Такова ее роль — улыбаться и не перечить ни кому. — Вимал уже здесь? — Да, здесь. Спорит с братом. Пуджа должна была быть скромной, а не мясной. — на этот раз Приянка более спокойно ответила, Джотсана лишь вскинула бровь, — Извини, я подумала, что Вам нужно знать причины спора. — Неважно. Пойдем.

***

Наступила в Калькутте ночь и праздник подошёл к концу. Кто-то ещё хотел продолжения и убегал в таверны, а кто-то возвращался в дом. У Калигхата остановился мужчина среднего роста, вероятно, о чем-то задумавшись. Быть может ему не понравился праздник? Или же ему все осторчетело и он хочет навсегда прощаться с Индией? Либо проблемы, которые шли друг за другом в его жизни, омрачили его думы? При свете полной яркой луны его белоснежная курта и синие дхоти приобретали довольно тёмные оттенки на белоснежной коже тела, а зеленого цвета глаза под контрастом неба превращались в бледно-серые. Есть что-то в этом мистическое: одинокий мужчина у храма, сплетая пальцы и оставляя большой палец левой руки сверху, стоит и ждёт кого-то под лунным небосводом, в полной тишине, изредка разбавляя ее звуками цикад. Окруженный царственным местом он то и дело смотрел на луну, то всматривался в темные переулки, ожидая силуэт человека, то смотрел вниз под ноги, массируя себе виски и рыча себе под нос «Сколько еще ждать?!». Прошло совсем немного времени как к нему подошел человек из касты шудра на голову ниже его: одет он в грязную одежду. Видно, прибыл с шахты сразу к месту назначения. — Намастэ, сэр Тхакур! — мужчина слегка поклонился, сжал ладони и направил пальцы вверх перед грудью, — Господин Шарма велел передать Вам конверт. — Намастэ, Мукул. Просто Празад, я больше не член семьи. Хорошо. — взяв конверт, он положил под ткань курты. — Я не могу идти против этики и приличия. — заявил шудра. — Бросьте. Как работа? — Благодарю за интерес. Все так же: добываю драгоценности, помогаю рабочим. Слава роду Шарма, они хорошо относятся к своим работникам и поддерживают их. — с огнем в глазах рассказал Мукул. Впрочем, оно и не удивительно: богатая семья Шарма, которая входит в состав дюжины из двенадцати семей, занимается добычей и обработкой драгоценных камней и славились своими шахтами и месторождениями сапфиров по всей Индии. Благодаря этому семья стала богаче, но при этом не предала собственные принципы: обеспечить шудр работой и предоставить им лучшие условия жизни и труда и добиться славы и величия через сотрудничество и договоры, а не с помощью шантажа, интриги и лжи. Народ Западной Бенгалии любил и возносил семью Шарма за их честолюбие и щедрость на благо стране. Конечно, человеческий фактор никто не отменял и если бы семья хоть на шаг отступила бы от принципов, то потеряют всю власть и влияние. — Что ж, я рад. Передай Вашей семье «привет» и хороших пожеланий, а господину Шарма — мое пламенное «спасибо» за долгую работу рука об руку и помощь. — Празад улыбнулся и дал в руки шудре небольшой вязанный мешочек. По весу мешочка ощущалось, будто бы в нем были мелкие камушки. Шудра с некоторым сомнением посмотрел на него. — Ониксы. В знак ответного долга и прощания. Ему пригодится. — уточнил бывший Тхакур, — С праздником. Ступай. Шудра вновь поклонился несмотря на его просьбу отказаться от этики и, поблагодарив, удалился прочь с маленьким мешочком ониксов. Празад вновь осмотрелся вокруг и в последний раз взглянул на Калигхат. Величественный, божественный, много веков простоявший в Калькутте храм богини Кали, великой Махадеви и Темной Матери, все еще внушал страх и благоговение одновременно. Сколько тайн он в себе таит? Сколько жертв ради Кали было принесено, чтобы усмирить ее гнев? Как брахман, он слышал ее зов, вникал в ее слова и предзнаменования, исполнял и нёс её волю, но последние события навели на него черные мысли. Точно асуры нашептали ему отказаться от зова Кали, от его кумира, от своей богини, которой он поклонялся много лет. Жалеет ли он об этом? Кто знает. Стоило ли того, что он больше не слышал ее голос? Возможно. Пожертвовал бы этим ради семьи? Ради собственной семьи? Да, и не раз, и с большим удовольствием заплатил бы за это двойной, а то и тройной, ценой. «Может оно и к лучшему, раз у судьбы свои планы.» — промелькнули мысли у Празада. — «В любом случае, я рад, что у меня двое детей и прекрасная жена. Я должен стараться. Я должен защитить. Я должен…» Раздалось знакомое гулкое уханье филина. Тхакур обернулся на зов фамильяра Рохан и, заметив его светящиеся глаза в узеньком переулке, куда еще пять минут назад уходил Мукул, тотчас подставил наготове для филина руку. Филин, будто бы ведомый и точно знающий, где находился бывший член дюжины, тут же удобно расположился, крепко удерживаясь за руку мужчины, начал вертеть головой, и, издав глухой рык, направил свои огромные глаза прямо на него. Точно отойдя от гипноза птицы Празад принялся гладить по шее филина, приговаривая: — Да, да, Анил, мой дорогой, уже иду. Лети к Рохан обратно, — мужчина стал всматриваться в глаза птицы — И не надо постоянно прилетать ко мне, здесь живут много людей, напугаешь всех. Филин радостно взмахивая большими серыми крыльями, вновь заухал и, взмыв в небо, полетел прочь к направлению дома хозяйки. Мужчина, простояв около минуты и оценив обстановку, наконец сделал шаг. Неотвратимый шаг в неизвестность. Она пугала и манила одновременно, и под небосводом он бродил по улице прямо, быстро. До площади. Затем направо и осталось лишь идти по переулку. И вот он дом. Так что же остановило его у поворота в переулок? Что же его мучает? Всё ему кажется, что за ним следят много глаз, но вокруг никого, лишь ночная тишина. Не бхуты ведь? Или то были «глаза» влиятельной дюжины, следящие за его передвижениями после его отказа от фамилии и всего, что с ней связано? К горлу подступал нервный ком, а тело же находилось в тяжелом напряжении. Празад ухватился за тонки крой ткани курты и чуть сжал конверт, как нечто дорогое и сокровенное, будто от этого зависела жизнь Калькутты в целом. Преодолев минутную скованность он наконец свернул в переулок и быстрым шагом дошел до дома. К своему источнику покоя. К источнику счастья и неизвестности. Остановившись возле деревянной двери он заметил свет от горящей лампы из окна спальни второго этажа. Видимый силуэт женского очертания едва проглядывался из шторок. Тень то двигалась плавно, то вновь останавливалась, раскинув силуэт рук в разные стороны, то будто бы падала вниз, создавая иллюзию танца. Ночной сумрак и горящая лампа лишь подчеркивала красоту этого зрелища в глазах мужчины. Сам того не замечая на его лице красовалась улыбка, внутри же кипело восхищение и восторг, и… гордость за жену? Наконец он отворил дверь и его встретила темнота. У входа перед шкафом слышалось тихое сопение их маленького сына, а наверху — негромкий топот танцующих женских ног. Вымыв руки с натуральным мылом, которое пахло сандалом, корицей и персиком, сделанное его женой, он направился в комнату к детям. «Баба пришел домой, простите, что поздно ночью.» — мысленно общаясь с детьми, Празад подошел к мальчику и, опускаясь на колени, нежно поцеловал его в маленький лобик. Сын, ощущая легкое касание на своем лбу, чуть вздрогнул, но все же продолжал тихо и мило сопеть, что-то шипел себе под нос, а потом и вовсе перевернулся на другой бок, нырнув под одеялом. — Прости, прости, никак не хотел помешать твоему сну. — раздался чуть тихий бархатный смех отца. Вставая осторожно он заметил детскую кроватку, в которой мирно и спокойно дремала их двухмесячная дочь, как всегда, держась за кисточку. Ему хотелось подойти к ней и повторить ту же ласку, которую он только что дал сыну, но, боясь разбудить её и испугать, тихо вышел из детской комнаты, закрыв за собою дверь. Чуть негромкий стук по полу верхнего этажа заставил выбить мужчину из колеи: он знал, что его любимая жена день и ночь готовила номера танцев чхау. То разучивала номер разрушительного танца бога Шивы, то исполняла сцену возрождения богини Шакти, то переодевалась в богиню Дургу, представляя, что играет со львом — и Празад знал: за что бы она не взялась, у нее получалось на редкость, побойся гнева Кали за такие мысли, божественно. Проблема крылась в другом: не было последователей этой разновидности танца, их ничтожно мало, нынче в моде — девадаси, которые помимо служения богине Кали, все время были в ногах у главных ведающих. Как рабы, как жалкие женщины легкого поведения. Такое, как он считал, бывать не должно, но что не сделаешь ради смирения гнева богини Кали? Все же это был выбор тех, кто избрал этот путь, и не ему судить, как надо или не надо. Возможно за такие мысли он и потерял связь с богиней — ей нужны преданные люди, верующие в неё, поддерживать и исполнять все её прихоти, даже если это будет убийство. Кто он такой, чтобы судить Махакали? Всего лишь пешка по сравнению с ней! Поднимаясь по лестнице к своей женщине он застал прекрасное зрелище: под лунным светом, в таинственном ночном сумраке Рохан воплощала роскошь танца. Это был не чхау, то был танец её души. Её изящные движения ног, грациозность и страстность рук, её черные волосы, распущенные на легком ветру, доносящийся из окна, подчеркивали всю её естественную красоту и притягательность. Женщина, заметив в зеркале напротив себя своего мужа, хитро улыбнулась и, не поведя бровью, обернулась к нему: — Пришёл таки? — она старалась изображать показную ревность, однако у неё получилось лишь вызвать ухмылку Празада, — Чего улыбаемся? Хоть бы подыграл немножко. — Продолжай, пожалуйста, для меня этот танец, мера-прия. — сказав это, он прислонился спиной к двери, сложив руки на груди, продолжая улыбаться. — Уверен? Или может… — Уверен, ты очень поможешь мне снять напряжение за целый день. Рохан тихо засмеялась. В её янтарных глазах возникала пламенная страсть, а тело медленно, словно растворяясь в воздухе, приблизилось к нему, перенося его в мир мистического восторга и гипнотизирующего ожидания того, что будет дальше этой ночью. Её стройная осанка, прикрытая красной чоли, привлекала его внимание, и Рохан ловко встала в начальную стойку перед мужем, и тонкие, худые ножки, спрятанные за тканью того же цвета сари, начали движение, намекая на начало танца. Она постепенно и невесомо подошла к мужчине, сложив правую руку на его сильное и крепкое плечо, прильнула к нему, точно пантера, и… — Отойдёшь хоть на один сантиметр и ничего не будет. — заговорила шёпотом прямо ему в шею и тихо, томно захохотала. Её голос тотчас распалил его, но бывшему брахману это только на руку, и стоило ему чуть развернуться, как вдруг Рохан начала кружиться вокруг него, то выставляя руки по разные стороны, то ножкой быстро и легко провела по его бедре. Она отошла на два шага назад от мужчины, тот остановился уже в томительном ожидании, предвкушая, что же будет дальше и какой же жест она провернёт на этот раз. Рохан же изгибалась в такт музыке, которая звучала лишь в её голове, затем вновь поднимала руки, встав на одну правую ногу, то потом сразу отворачивалась к нему спиной. Каждое её движение было точным и совершенным, словно она и была рождена, чтобы танцевать, а он рождён лишь для того, чтобы каждый день лицезреть эту дивную красоту. Горящая лампа, испускающая тёплый яркий свет, которая лишь подсвечивала её мягкие изгибы, добавляла всё больше и больше загадочности и интимности, образовавшихся между наблюдавшим за танцем Празадом и женщиной, которая все ещё продолжала своё исполнение, словно индийская ведьма, призывающая духов древних времен. Ее тело вовсю излучало энергию и силу шакти, ловя на себе взгляды мужчины, создавая гармоничное сочетание страсти и животного восхищения. Празад, не выдержав роль наблюдателя, резко подошёл к ней, однако та ловко отошла от него, всё ещё продолжая танцевать, словно она была одержима духом индийской культуры и традиций. Каждое движение, каждое выражение её лица было пропитано эмоциями и страстью, и она знала, что продолжала пленять сердце мужа, возводя в состояние нетерпеливости, перенося их обоих в мир, где уже время останавливалось и только она и её танец существовали. Брахман, в свою очередь, следил за её движениями и наконец поймал за отошедшую часть ткани красного сари и, ловко удерживая, резко развернул её к себе. — Эй! — испугавшись, она схватила обеими руками за его плечи, — Кто так останавливает танцующих женщин? — Я просил снять напряжение, а получил только ещё больше. — он схватил её за талию, — Впрочем, я только рад этому. Прильнувшись к её губам, он и не сразу понял, как долго желал этого весь день. Рохан едва ответила на страстный и долгий поцелуй и чуть было оттолкнула легонько, прося переводить дыхание после танца, но Тхакур лишь сжал её челюсть и сильнее впился в её уста. — Не могу больше сдерживать себя. Танцовщица томно засмеялась и, проведя рукой по торсу, стала расстегивать маленькие пуговицы его курты. — Даже не думай останавливаться в этот раз. Празад усмехнулся. — Я и не собирался. Заведём третьего? — Нет уж! Будь аккуратен, мне надо представлять танцы чхау. — театрально надула губы Рохан, расстегнув последнюю пуговицу. Из курты выпал конверт. — Упс. — Завтра поговорим и прочитаем всё, а пока иди ко мне. Под тусклым жёлтым светом горящей лампы, которая исходила из окна, снова раздалось уханье филина, предвещая скорее вести, но семейной чете уже было не до его зова. Ветви бенгальской айвы всё быстрее и быстрее качались, но то было не из-за ветерка и точно не из-за присутствия божеств. Луна на небе по-прежнему была тихой, а звуки цикад уже прекратились.