На голодный желудок

— Да это же обдираловка! — Джон злобно ударил кулаком по столешнице, что отделяла его от пышной продавщицы напротив. — Молодой человек, что вы себе позволяете? Можно подумать это я такие цены придумываю! — она скрестила руки на груди, окинув шатена прожигающим взглядом. — Приедут тут, городские, а теперь еще и свои правила устанавливают! Видела я таких, вот в обезьянник тебе и дорога! На этой заправке обычно царила своя атмосфера. Многие люди, живущие в поселении рядом почти ежедневно встречались здесь и совсем не нарочно, ведь большинство живут в этих местах поколениями, а старые знакомые не могут не радовать глаз. Одни из них считают это место получше всяких баров и кафетериев, а другие заходят сюда каждое утро ради любимой импортной содовой с поставками раз в месяц, ведь чтобы урвать такой раритет в этой глуши нужно ой как постараться. Само здание на территории парковки с наружи выглядело довольно приятно: сине-фиолетовые цвета смешивались с черным создавая причудливый узор, напоминавший разводы бензина — очень символично. Внутри она представляла из себя пару зон. Магазин, где можно было купить всё: от пачки излюбленного M&M's до чистящего средства для унитаза и слабая пародия на кафе, с лежащими днями напролет на прилавке закостенелыми булочками, парочкой автоматов с газировкой. Тут же находился прилавок, где можно было бы расплатиться за бензин. Это место парни выбрали для небольшой остановки, чтобы подкрепиться и заодно машину заправить. Сразу два зайца одним выстрелом В общем, одна благодать да и только, но только вот, насколько было известно Джону, здесь не любят приезжих. Потому что тот не понимал, каким боком пластиковый стаканчик с кипятком и двумя пакетиками дешёвого чая стоил двести пятьдесят рублей. — Ты мне угрожать решила? Я хочу видеть администрацию и нормальное меню, да и побыстрее! Заодно и цены на товар обсудим в этой треклятой дыре... Зажрались совсем, — нигде не было ценников, что наводило на мысль о том, что старуха их припрятала, устанавливая новые цены самостоятельно. — Да это буквально же грабёж среди бела дня! Совсем меня за дурака держишь? Старушка закатила глаза, всем своим видом показывая, как ей неприятно сейчас спорить с кем-то вроде Джона. Рука женщины уже тянется к городскому телефону, как вдруг мелодично звенит дверной колокольчик. Прозрачная дверь открывается от резкого толчка, а Линч, издалека завидев размахивающего руками Джона, спешит его одернуть. — Боже, каждый раз одно и то же! Нужно было тебя за машиной отправлять, знал же, что успеешь поцапаться с кем-то! — брюнет гневно шикает на друга, затыкая его, но всё еще слыша язвительные замечания и слова о том, что он ничего не понимает. — Извините, я заплачу и не нужно никуда звонить, пожалуйста. Продавщица смерила Джона суровым взглядом, но завидев еще и Егора, ее враждебный настрой тут же пропал. Она смазливо улыбнулась и перевела взгляд на журналиста, который отсчитывал примерную стоимость всего того, чего хотел заказать и перебирал красивенькие купюры у себя в бумажнике. — Милок, я привыкла к таким вещам, но твой дружок наплевал на мое достоинство. Боюсь мне точно придется обратиться в полицейский участок за моральной компенсацией, — женщина демонстративно всплеснула руками и покачала головой, изображая глубокую степень огорчения. Шатен был готов вырваться из крепкой хватки друга и обозвать эту фифу как только душе угодно. Пусть звонит куда хочет, посмотрим кто последним смеяться будет! Но тут же журналист вытолкнул его за пределы здания, чтобы тот заправил машину со словами «иди-ка проветрись». Кряхтя и что-то бубня себе под нос Джон всё же временно удалился, показывая всему миру свое недовольство. На улице стемнело и лишь свет фонарных столбов на парковке освещал дорогу. Он открыл бак и вставил пистолет в горловину, удерживая рычаг так, чтобы лился бензин. Пока неприятный запах витал в воздухе, Джон морщась, преодолевал мучительные секунды ожидания. Он правда не понимал, неужели кому-то могут нравятся такие странные запахи и вкусы? Например, Линч был готов променять аромат свежей выпечки и чистоты на вонь бензинаи мокрого асфальта. До чего же извращенец! Или вот, когда они недавно ездили к Лили, она готовила пирожки специально для ее брата — с большим количеством дрожжей, чтобы на вкус они были похожи на сырое тесто. Не понимал он странной философии Егора, его принципы и вкусы почти всегда разнились с самим Джоном и, если подумать, это даже.. хорошо? Во-первых, расширяет кругозор, а во-вторых... Кто знает, чем бы занимался писатель, не встреть он Линча? Может помер бы уже от рук вампира, который обитал неподалеку от его дома или прожигал бы свою жизнь в богом забытой деревушке, в попытках написать книгу. Всё же Джон дорожил своим другом, нет, скорее возлюбленным? Хотя факт существования их отношений не отменяет того, что они по-прежнему поддерживают дружескую связь. Их отношения чем-то напоминали супругов. Не потому, что они устали друг от друга и хотят развестись, но ради "блага" ребенка остаются в браке, ежедневно испытывая жуткую ненависть к друг другу. Совсем нет. Просто Джону впринципе нравилось находиться рядом с Линчем, любить его, помогать ему, оказывать поддержку не потому что хотел получить что-то взамен. Их отношения построены на полном доверии и ни у кого и мысли дурной о его партнёре закрасться не может. Также, за счёт взаимных чувств, писатель мог позволить себе более тесный физический контакт, ведь тактильный голод регулярно нападал на него. Это желание не было сродни дружескому: полежать в обнимку с Линчем, зарыться пальцами в его черные волосы, почувствовать запах кожи и коснуться ее, искусать, а после зацеловать — ранее он не мог себе такое позволить, ведь брюнет ценил личное пространство, выставлял границы, но теперь, когда они уже стёрты и взаимная симпатия была выявлена между ними обоими Джона ничто не останавливало. Немое согласие и понимание висело в воздухе, когда после тяжёлого дня, оба приходили домой и без лишних слов получали именно то, что им было нужно: комфорт, уют и разговоры о чем-то приземлённом. Но все же асексуальными назвать их точно было нельзя. Оба испытывали регулярную нужду в прикосновениях и поцелуях, которые точно не походили на невинные и имели в себе сексуальный подтекст. Да, порой они как стариканы ворчат и ругаются друг с другом, чаще всего из-за разницы во взглядах на ситуации и вспыльчивости Джона. За долгое время они успели сильно породниться и теперь как-то даже странно представлять собственную жизнь без приятеля. Но вот такое его поведение Джона до ужаса раздражало! Видно же что старуха их развести пытается, но нет, нужно сделать вид, что ты подстилка и не понимаешь ее тупых мотивов нажиться на «туристиках»! Тьфу ты, все настроение испортила. Закончив, писатель закрыл крышку бака, повесил пистолет на место и сел на переднее сиденье, с силой захлопнув дверь. Он завел машину, ожидая пока та прогреется. Вскоре из-за двери заправки показалась темная макушка с бумажными стаканами в руках. Преодолев небольшое расстояние, Егор с трудом отворил дверь, сел за руль и дал Джону чай. Пока журналист отгонял машину подальше, ища место где можно было бы остановиться и спокойно выпить кофе, Джон вдруг опомнился. Они же сюда не чаи ехали гонять, а нормально подкрепиться, правда вот пакетов с едой он не заметил. — Линч, а где моя жрачка то? — шатен медленно разворачивает голову в сторону журналиста, растягивая слова, которые прозвучали довольно агрессивно. — О чём ты, приятель? — Егор останавливает машину на обочине дороги, дёргая ручник. Они остановились в месте скрытом от прямого света фонарей, хотя некоторые их лучи всё же проникали внутрь салона. Брюнет вскидывает бровь и обводит собеседника непонимающим взглядом.— Ты вроде не говорил, что голоден... — Да ты издеваешься! — писатель сползает вниз по сиденью и потирает переносицу, немного приподнимая очки. Стараясь сдержать агрессию, которая еще не успела рассеяться после недавней стычки с продавщицей, тот продолжает. — Линч, мы же буквально говорили об этом перед тем, как ты ушёл за машиной! — Не кипятись, приятель, — парень глубоко вздыхает и отводит взгляд от скорбящего по еде Джона, отпивая свой кофе. — Подумаешь проблема,мы же не далеко отъехали. Можем вернуться и я возьму тебе еды, только не говнись. Рука Линча тянется снова к ручнику ещё заведённой машины, чтобы поскорее смотаться обратно к заправке и накормить его парня пирожком с мясом, однако ту перехватывают. Затихший Джон крепко вцепился в чужое запястье и явно не собирался его отпускать. Немой вопрос встал в воздухе, но тут же исчез, когда через пару мгновений тот направил руку в сторону собственного лица. Мозостая, покрытая рубцами и шрамами ладонь легко легла на щёку писателя. Линч огладил ее большим пальцем и потянулся другой рукой к очкам юноши, снимая их. Окуляры были спрятаны в бардачке, чтобы ненароком их не покалечить, а на парня глядело два голубых самоцвета, в электрическом свете напоминая тёмное, застеленное облаками небо после грозы. Кисть Джона перешла на чужое плечо, а после зарылась в тёмные волосы, изредка поблёскивающие с темноте, приятно перебирая их и массируя кожу головы. Теперь уже он снимает чужие очки, кажущиеся ему максимально нелепыми в образе брюнета, запуская их в пустое пространство под стерео системой. Журналист, хотел было что-то сказать, но шатен подался вперед притянув того за затылок и коснулся его губ своими. Несмотря на невинную атмосферу которую тот создал, поцелуй вышел жарким, влажным и напористым. Губы Линча горели адским пламенем из-за бесконечных покусываний, а во рту до сих пор оставался слабый неприятный привкус дешёвого растворимого кофе, который наверняка почувствовал и Джон. Одна из рук писателя уже зарылась под футболку Егора массируя и поглаживая напряжённые мышцы на грудной клетке. Дыхание Линча становилось более томным, грудь широко вздымалась, а воздуха как будто не хватало. Некоторые пряди выпавшие из чёлки забавно вились от внезапно выступившей испарины на лбу. Писатель привстал с сиденья и перегнулся через подлокотник и коробку передач, припав к шее журналиста. Слыша сдавленный стон, не то от мелкой боли, не то от приятных ощущений, он оставляет заметный тёмный след и отстраняется, возвышаясь над другом. На его лице красовалась ехидная ухмылка, вызванная состоянием парня. На него уставились два зелёных глаза, в которых отражалась густая зелёная чаща леса, будто заплывшая предрассветным туманом и самая обычная усталость. Линч вздёрнул бровь в ответ на улыбку приятеля. — Не могу понять, что конкретно тебя — кретина, возбуждает: ненависть граничащая с любовью или твои нелепые садистские замашки? — съязвил брюнет, складывая руки на шее у друга и немного отводя его назад. Он ловко перебирается через преграду в виде подлокотника и оказывается сидящим сверху на коленях шатена, смотря ему в глаза. — В общем, меня возбуждаешь ты, забывчивый придурок оставивший меня несчастного голодать, — Чуть погодя раздражённо произносит Джон. Он раздражённо цокает языком, поправляя вечно спадающие на лицо пряди собственных волос, закрывающие обзор, а после продолжает. — А так, считай, что это хоть как-то скрасит мой вечер и оплатит те несчастные булки, про которые ты не удостоился вспомнить. Ты сам-то хоть не голоден, а, Линч? — После кофе чувство голода притупляется, есть мне бы сейчас не хотелось, — Егор покосился на стаканчики, стоявшие рядом друг с другом в подставке под подлокотником и усмехнулся. Когда тот только успел выхватить напиток из его рук? — Если хочешь, могу поделиться. — Да я уже успел попробовать, — ехидная улыбка снова отобразилась на лице Джона. — Только вот на вкус этот твой кофе, как отборное дерьмо. И сколько ты за него отдал, Линч? Могу поспорить, что старуха все бабки из тебя высосала за эти несчастные стаканчики. — Не начинай, — парень закатывает глаза и отводит взгляд в сторону, — мне денег на еду не жалко,  особенно для те- — он упускает тот момент, когда его снова затыкают поцелуем. Спустя время Линч отстранился, немного отодвинул парня от себя, скинул свою кожаную куртку на водительское сиденье, а после задрал чужой свитер и снял его с писателя, оставив того в майке алкоголичке. Одна рука шатена по-прежнему гуляет под футболкой Егора, теперь приподнимая и вовсе стаскивая ее, тот закидывает часть одежды куда-то назад и совсем оголяет напряжённый торс брюнета, тогда как вторая придерживает чужое лицо. После она переходит к уху журналиста, проходясь по ушной раковине и массируя точку за ней. Его пальцы умело гуляли по крепким натренированным мышцам, чередуя царапающие ногти с щекочущими подушечками пальцев. Не сказать, что Линч сильно боится щекотки, но некоторые прикосновения заставляли того улыбаться и просить перестать. Джон был более опытен в делах любовных, в отличие от Егора. Пассий у него было побольше, чем у брюнета, ведь раньше он был совсем не против очаровать какую-нибудь красавицу своей несравненной харизмой, но тот тоже не сильно отставал в процессе. Шумно выдыхая он зарылся пальцами в запутавшиеся от ветра и суетливой обстановки каштановые волосы, будто пытаясь их расчесать и нежно покрывал поцелуями такое хитрое и азартное лицо шатена. Ему одновременно хотелось как дать тому щелбан, чтобы перестал думать, что ему всё дозволено, так и расцеловать. Ладони Джона плавно спустились от торса к бёдрам крепко сжимая их. Он получает в ответ хмурый взгляд, но резко наклоняясь к груди парня и оставляя влажный след на отличающемся от остальной кожи контрастом соске, успевает прервать недовольный тон опаляющим дыханием около собственной шеи. Егор невольно выпрямился, открывая больше пространства для полёта фантазии писателя.  Пока тот оставлял новые отметины и следы от укусов на теле Линча, уделяя внимание каждому шраму и царапинке, журналист слегка опустил голову вниз, одной ладонью будто пытаясь скрыть похотливый румянец, а второй крепко сжимая чужое оголённое плечо. Руки писателя скользнули к пряжке ремня синих джинсов, в некоторых участках рваных и бережливо заплатанных, тут же расстёгивая ее и приподнимая резинку чёрных боксеров. Его внезапно останавливают и перемещают его ладони обратно на свои бёдра. Линч рывком сдёргивает майку с Джона, обнажая новые участки кожи и, оставляя того наблюдать за дальнейшими действиями. Приобнимая друга, будто боясь, что сам куда-то свалится, журналист нерасторопно выцеловывает дорожку от шеи шатена до пупка, по пути выбивая из приятеля гортанные стоны и вздохи. Из-за того, что Джон любил ездить чуть ли не лёжа, пространства сейчас им более чем хватало. Писатель откидывается на спинку кресла, по телу бегут мурашки не то от возбуждения, не то от прохлады кожаного чехла на сидении. На самом деле он не испытывал сильную любовь к странным местам где можно было бы заняться сексом, но иногда ему впринципе хотелось смутить Линча неожиданными прикосновениями. Возбуждение обычно приходило неожиданно, поэтому ему всё чаще хотелось взять парня прямо на месте от нетерпения. Брюнет очевидно был против того, чтобы выносить интим за пределы спальни, хотя сам редко, но иногда первым проявлял инициативу. Чаще всего в процессе ведущим был Джон, в независимости от позиции, а Егор обычно не против ему потакать. Как бы сильно шатену не нравилось разглядывать искажённое похотью, обычно серьезное, лицо друга, тот вынужденно закидывает голову назад, пытаясь мысленно унять приятные клокочущие ощущения около солнечного сплетения, которые медленно перетекали к паху. Заметив поведение писателя Линч, через некоторое время отстраняется тяжело дыша. Его рука тянется к паху друга, немного надавливая на появившийся бугорок и слыша в ответ протяжное мычание. Вдруг, он рывком оказывается лежащим на сидении, а Джон наоборот нависающим сверху, решая закончить начатое. После, тот сползает немного ниже, наполовину оказываясь в пространстве рядом с сидением и снова тянется к уже расстёгнутым джинсам, но его снова останавливают. — Подожди, — выдыхает Егор и кладёт свою ладонь на руку Шатена. Отдышавшись, томный голос продолжает. — Давай хотя бы на заднем.. На машине Линча стёкла спереди практически не были затонированы, в отличие их от задних. Более плотная тонировка мешала свету проникать в салон, позволяя вздремнуть в машине даже днём, а также скрывала от лишних глаз всё, что можно было бы увидеть снаружи. Так, например, в машине можно было оставить ценные вещи и бумаги, не боясь, что их могут выкрасть, заметив через стекло. — Да всмысле, Линч, ты сейчас серьезно? — шатен отстраняется от парня и привстаёт, опираясь на чужие колени. — Сейчас ночь на дворе, а ты боишься что кто-то пялиться будет? Не обламывай мне кайф, сам же согласился! — Поимей уважение, придурка кусок! — журналист потирает собственную переносицу, чуть ли не переходя на повышенные тона. Он хмурит брови, явно сгорая от смущения и факта того, чем они сейчас занимаются в его машине. — Тебе вообще повезло, что я согласился на что-то подобное и если тебе не нравятся мои условия, то мы сейчас берём, разворачиваемся и едем домой, чтобы спокойно там переночевать. Сомневаться в намерениях брюнета явно не стоило. Однажды Джон повёлся на такое, думая, что тот просто ломается и если писатель продолжит, то ничего не случится. Однако юноша был непреклонен, быстро разряжая накалённую атмосферу и не поддаваясь соблазну продолжить начатое, он тут же обламывал шатену всё, о чем тот только успел подумать. Джон не умел держать обиду долго, да и впринципе в большинстве случаев был виноват сам, поэтому оставалось только смириться с течением времени, ведь шанс был упущен. — Ладно, ладно... Будь по-твоему — вынужденно протягивает тот, тут же приподнимаясь. — И только не говори, что стесняешься пройти от двери до двери наполовину голым. — Заткнись, Джон — юноша гасит фары на машине, но не заглушает мотор и печку. Несмотря на то, что на улице уже весна, снаружи до сих пор было холодно, а ему не хотелось замерзнуть или простудиться. Он открывает дверь и выталкивает шатена, а после выходит сам. Через пару секунд тот уже лежал на заднем сидении придавленный тушей Джона. — Ну всё, теперь не отделаешься — шатен захлопывает дверь, и тут же до конца стягивает чужие джинсы с боксерами, обнажая налившуюся кровью плоть. Линч инстинктивно сжимает ноги, но писатель разводит их и устраивается между. Он размазывает предъэкулянт по члену большим пальцем и припадает к его головке, обводя её языком, пошло причмокивая, что заставляет Егора еще больше почувствовать смущение вылившиеся на его лицо малиновой краской. С уст брюнета срывается прерывистый выдох, всё тело будто поразило зарядом электрического тока, а виски налились свинцом. Одной рукой тот цепляется за каштановые волосы, слегка оттягивая их, а локтем второй закрывает глаза, кистью нащупывая край сиденья и используя его как то, за что можно было бы ухватиться. Джон резко берёт глубже, подавляя рвотный рефлекс он интенсивно двигается, но не доводя до оргазма, выбивая из брюнета так усердно сдерживаемые им стоны и недовольное мычание. Не давая тому кончить, он подрывается с места, рукой продолжая медленные, оттягивающие момент движения вверх-вниз, и оглаживает шероховатой ладонью грудь журналиста. Писатель легко проводит ногтями по еле заметным рёбрам, очерчивая каждое, что вызывает волну мурашек у юноши под ним, неспеша подбираясь к шее Линча. Он нагибается, опаляя горячим дыханием эрогенную зону его парня, слегка давит на кадык, который бегал туда-сюда и тут же отпускает, проходясь языком вдоль шеи. В ответ слышится неразборчивый хриплый стон, не то просящий остановиться, не то продолжить. Он отодвигает руку закрывающую обзор журналисту, как бы прося смотреть на него, и запускает свои пальцы в рот брюнета, смазывая их слюной. Джон снова тянется к чужой промежности, прекращая движения рукой рядом с членом и вводя в анус брюнета средний палец давая приятелю привыкнуть. Получив рваный кивок он запускает второй, а после и третий, растягивая упругие стенки изнутри. Линчу стало определённо труднее сдерживаться, он ёрзал по сидению в попытках не издать ни звука, но все тщетно. Протяжный стон позволяет убедиться, что парень на пределе. Джон вынимает пальцы, слегка отстраняется и тянется к собственному рюкзаку лежавшему на полу за его сидением, где среди валявшихся там вещей он находит смазку и презерватив, припрятанных как раз для таких случаев. К сожалению или к счастью, возбуждение самого Джона никуда не делось. Из-за вида любимого обнажённого тела, оно накатывало с головой, снимая крышу, однако тот старался держать себя в руках. Он расстёгивает собственные брюки и немного их приспускает вместе с усыпанными сердечками боксерами, затем закидывает ногу Егора себе на плечо и оглаживает внутреннюю сторону его бедра. Выдавив нужное количество прохладной смазки, писатель размазывает ее у ануса юноши, снова запуская пальцы внутрь и разводя в стороны, а после вынимая. Теперь тот ловким движением освобождает презерватив из упаковки, тут же его надевая и поднося свой член к промежности. Шатен нагибается, затягивая в поцелуй Линча и вместе с этим глубоко толкается внутрь. Оба стонут в поцелуй, Джон оглаживает напряжённый живот и снова припадает к чужой шее, заставляя брюнета расслабиться. Дав тому привыкнуть, писатель начинает медленно наращивать темп, находит простату, что характеризуется довольно громким мычанием со стороны его парня и слегка замедляется оттягивая момент. Егор, уже готовый покрыть бранью друга с головы до пят за то, что тот себя так ведет, рукой тянется к собственному члену, чтобы наконец получить разрядку, но ее перехватывают и заводят за его голову, прижимая к сидению. Хмурый взгляд снова пронзает Джона, но тут же превращается в жалостливый, после очередного толчка по простате. Тело Линча кажется ватным, так что он совсем не в силах сопротивляться умелым действиям писателя, даже если слегка превосходил его в физической форме. Спустя несколько минут, шатен чувствуя, что он на грани, обхватывает рукой чужой член, немного его стимулируя. При этом писатель старается метить только по простате, выбивая из приятеля громкие стоны и выдохи, вперемешку с самыми различными обзывательствами, которые только слышал мир. Кто бы мог подумать, что обычно праведный Линч, который никогда бранных слов и врагу не скажет, в постели будет материться похуже сапожника? Финальный толчок наконец позволяет Егору кончить себе на живот, а вслед за ним получает разрядку и Джон, все больше замедляясь. Он снова затягивает парня в глубокий поцелуй, языком изучая его нёбо и медленно вынимает собственный член из сжимающихся стенок ануса. Тот нависает над брюнетом, смотря в его затуманенные возбуждением глаза и подносит к его лицу руку, накручивая на палец появившиеся от пота милые завитки волос и хитро улыбается. Стараясь прийти в себя, журналист накрывает ладонью лицо и глубоко дышит, восстанавливая дыхание. Когда оба отдышались, будто после продолжительной пробежки, Егор немного приподнимается на локтях. — Какой же ты... Упёртый баран, — хриплый голос ласкает слух. Джон не отрицал этого: чего он хотел, того и добился. Линч всего лишь предоставил ему случай собственной ошибкой, теперь расплатился — всё честно. В любом случае, в будущем он уж точно будет следить за едой писателя. — Чтобы ещё раз я на такое согласился! Ты, чертов... Как мне теперь всё это оттирать? — Да расслабься ты, Линч. Вот что ты постоянно такой нервный, а? Может хорошего секса давно не было? — Джон с усмешкой отстраняется и через пару секунд в брюнета прилетает пачка влажных салфеток. Чуть погодя он продолжает. — Я, так, между прочим, до сих пор голоден. Не хочешь проехаться до заправки? — Вот сам и езжай, я за руль сейчас не сяду, — буркнул Линч. Саркастичность слов писателя зашкаливала, вызывая в журналисте шквал раздражения. Понимая, что тот только этого и хочет, он старается сдержать эмоции, однако получается плохо. — Как скажешь, — писатель прыснул со смеху, натягивая собственные брюки и свитер обратно. — Ты бы знал как я тебя люблю, Линч. *** Спустя продолжительное время оба снова сидели спереди и, в основном, молчали за дорогой. Они уже успели заехать в другой круглосуточный магазин за выпечкой, где цены вполне всех устраивали. Джон вёл машину, периодически петляя по дороге и неаккуратно поворачивая, за что получал упрёки со стороны. Егор рассматривал темные пейзажи за окном и следил взглядом за мелькающими в ночном мраке фонарями, думая не зря ли доверил тому машину, однако жалеть было поздно. Веки слипались, клонило в сон, а заражающие зевки не прекращали донимать журналиста. Мысль о том, что им еще и в душ сходить надо, немного тяготила, ведь сейчас ему хотелось просто свалиться на кровать и отключиться. Брюнет закрывает глаза и откидывает голову на сиденье, глубоко вздыхая. — Эй, Джон, — получая в ответ вопросительное мычание из чужого рта набитого булкой, тот продолжает. —  И я тебя тоже. Он проваливается в легкую дремоту, пока писатель пытается дожевать несчастный пирожок и уточнить о чем конкретно говорит Линч. Скоро они будут у дома, может тогда он ему и объяснит.