Поцелуи на твоих кровавых шрамах

      Звук щелчка раздаётся в крохотной комнате подростка, пока тот тревожно зарывается головой в подушку, в попытках успокоиться. Каждый день одинаковый, все события и триггеры преследуют ежедневно, а он и без понятия, куда спрятаться от происходящего вокруг.       Ткань принимает в себя безутешное хныканье, одновременно соприкасаясь с дрожащими руками. Ему вновь пришлось повидать весь ужас жизни в нищете с родителями-алкоголиками. Он проклинает эту жизнь изо дня в день, желает смерти этим людям, которые разрушают его, но ничего из перечисленного не помогает утихнуть буре внутри сознания юного организма.       — Господи, — обессилено вздыхает, вслушиваясь в доносящиеся крики с соседней комнаты. Никакие двери и стены не в силе заглушить происходящий ужас в квартире алкоголиков, не позволяя мальчишке расслабиться, отпуская очередной конфликт. — За что мне эта хуйня, блять, — невнятно мямлит в подушку, прижимаясь к ней крепче, будто разыскивая защиту в этом куске ткани. Слёзы катятся ручьём, пока сознание не способно унять дрожь в хрупком, юношеском теле. Состояние слегка напоминает паническую атаку, но тот плевать уже на это хотел.       Истерика с каждой минутой набирает обороты, значительно усиливаясь, а мелкий плач и вовсе переходит на изнуряющий крик. Он пихает в рот кусок одеяла, дабы глушить вываливающиеся чувства — не желает получить новых проблем, не дай Боже физическая сила пойдёт в ход со стороны опекунов его.       Картина перед глазами перестаёт быть такой же отчетливой, ведь солёная жидкость полностью заполняет глазное яблоко, медленно скатываясь по горящим щекам парня. Он сдерживается из последних сил.       Сколько обещаний дал себе, сколько же нового перепробовал, лишь бы не возвращаться к ненавистному им самоповреждению, но со своими желаниями он бороться больше не может, тяга вновь коснуться лезвием своих запястий в очередной раз овладевает мыслями рассыпанного мышления подростка.       Это переросло в зависимость ещё с самых первых попыток вскрыть вены, которую Серёжа пытался перекрыть иными — алкоголической, табачной, наркотической... Но ничто его не мучает так, как желание вспороть кожу на своих тонких руках, да и вновь полюбоваться на алую жидкость, сочащеюся из свежо-изрезанных ран.       Прикладывая всевозможные усилия, устраняет крик, но хныкать продолжает. Отстраняется от подушки, вынимает ткань изо рта. Ноги подкашиваются, но он в силах устоять. Приближается к тумбочке, распахивая ту с нетерпением. Осознает, что от проделанного лучше вряд ли станет, но азарт внутри возрастает, закрывая все выходы кроме этого — причинения боли себе.        Глаза сверкают, как только взор падает на новенькое, запечатанное лезвие. Он ожидал, что опять вернётся к этому. Ожидал, что происходящее вымотает настолько, что в голове созреет идея окунуться в то, что он ненавидит больше всего. Проворно погружается ладонью в содержимое в тумбочке, желанно хватая необходимое.       — Как же я слаб, — тяжело вздыхает, опуская голову. Он легонько проводит предметом по прошлым, ещё не до конца уцелевшим шрамам, с сожалением пробегаясь глазами по линиям. — Лучше бы я сторчался, чем опять занимался этой хуйней, — роняет напоследок, надавливая. Лезвие впивается в кожу, после чего юноша резко дёргает — капельки крови выступают на месте происшествия после проделанных махинаций. Одного пореза ему недостаточно, за ним следует ещё, ещё и ещё... Да хоть десяток готов таких сделать толку от них — ноль. Ненависть к селфхарму вырисовалась именно в тот момент, когда истерзание себя перестало удовлетворять. Если раньше после совершенного морально становилось легче, пусть и не на долгий срок, то сейчас он не чувствует от самоповреждения ничего. Ни боли, ни расслабления. Но осознает лишь одно — от вспоротых рук он не получит никакого эффекта, но если не сделает этого — не успокоится. Самый яркий пример зависимости.       Глаза радует свежесть этих ран. Он спокоен, ведь сделал то, чего желал его мозг. Но стоит дать лишь немного времени, тот станет винить себя за совершенное, роняя самые жестокие слова в свою сторону, лишь усугубляя уничтожение собственной личности.       Алые струйки стекают по бледной коже, глухо разбиваясь о пол. Он явно испачкает комнату каплями своей слабости, но имеет ли это значение сейчас? Юноша жаждал своей же крови, жаждал своего же разрушения с помощью применения своей самой тяжкой зависимости.       Он хочет бросить, хочет. Когда азарт внутри стихает, на порезы становится смотреть жалко и противно — он видит свою ничтожность в них. Ничтожность, которая проявляется неимении силы воли. Трезво оценивает, понимает, что продолжая заниматься подобным, собственноручно роет для себя могилу, но обстоятельства будто вынуждают повторять неутешительные махинации вновь и вновь. И на одних лишь трюках с лезвием не останавливается — способов навредить себе физически множество имеет. Иногда, тушит бычки о тыльную сторону ладони, оставляя за собой маленькие ожоги. Либо прокусывать кожу до крови в силе, уж обознан в теме самоповреждение на практике. Зависим, очень тяжело зависим. И как же выбираться с этой пропасти?       На плоти не остаётся живого места — от плеч до запястий парнишка украшен белыми, коричневыми и иногда красными линиями. Каждый цвет отображает свежесть шрама. Обычно, коричневые и красные идут поверх более светлых, белых, что свидетельствует о не самом приятном положении подростка. Ему совсем не жаль своё тело, а жаль, скорее, моральное состояние нежели физическое. Боль от данного занятия он перестал чувствовать давно, что также способствовало формированию зависимости.       Тощие пальцы проходятся по струящийся крови, размазывая ту вдоль всей руки, цепляя и полосатый рукав лонга. Жидкость не перестает выделятся, образовывая под ногами лужу, пачкая собой носки парня и ламинат под ногами. Позже, возможно, когда протрезвеет, мать спросит, почему одежда в красных пятнах, а ответа то и не получит, пока всерьёз не займётся сыном и не обратит внимание на его увлечение. А она и не обратит, это можно утверждать точно.       — Блять, всё в крови, — возникает тот, отстраняя руку. Замечает последствия под своими ногами, закидывая голову — кровь оттирать та ещё запара, до идеальной чистоты вряд ли пол доведёт.       Вновь бросая взгляд на измученную плоть, выдыхает с облегчением. Конечно, тревожность не ушла никуда, но хоть навязчивое желание мучить перестало. Новые капли больше не выступают, а кровь, вероятно, скоро начнет присыхать. Смывать это безобразие не хотелось, а об обработке ран даже речь не шла. А причина была лишь одна — выход из своей зоны комфорта. Если покинет комнату — вновь попадёт под прицел нетрезвого окружения.       — Сука, только не опять, — с первыми громкими звуками за дверью, вновь возвращается дрожь в изрезанных руках, а на уголках раскрасневшихся глаз выступают капельки отчаянья — он не в силах контролировать свои приступы, ведь его триггерит каждый шум в этом грёбаном доме. — Нет, не сейчас... — начинает запинаться, опускаясь на колени. Падает прямо в болото собственной крови, тем самым пачкая клетчатые штаны. Нервно зарывается руками в выжженные краской волосы, тревожно копаясь. Глаза расширяются, а тело качает то вправо, то влево. Каждый раз испытывая подобное, это ощущается как последние минуты жизни проведенные в мучениях.       — Где он, — что-то бормочет, импульсивно бегая взглядом по комнате в поисках смартфона. Настигает мысль, что сам во второй раз за день не вывезет, зайдя слишком далеко. Его главная надежда — лучший друг, который являлся самой верной опорой, не позволяя подростку свести концы с концами.       Поднимается на ноги, кое-как удерживая равновесие и баланс, тот движется в сторону кровати, откуда выглядывал дисплей телефона. Валится вновь на ламинат, нащупывая нужный предмет на мягкой поверхности. Дрожащими пальцами пачкает и экран мобильного, в попытках набрать нужный ему контакт. Экран телефона теперь выглядит тоже не весьма утешительно — побитый дисплей вперемешку со следами крови... Теперь, и это послужит воспоминаем о проявлении его слабости той ночью.       — Привет, Кир, это... — ему тяжело связать и два слова, поэтому пытается сразу перейти к теме звонка. — Можно к тебе прийти? — он нервно хихикает в трубку, а трепетные нотки дрожи в голосе вызывают непонимание у собеседника по ту сторону провода.       — Прийти? Сейчас? Что-то случилось? — обеспокоено отзывается, улавливая тревожный тон товарища.       — Давай я потом расскажу, хорошо?...

***

      ...переступает последнюю ступеньку, распахивая люк перед собой — выход на крышу многоэтажного здания прямо перед глазами. Во внимание сразу же бросается уже ожидающей друг, склонивший голову, приняв сидячее положение.       — Не заждался? — даёт о себе знать в виде подачи звукового сигнала, что сразу же привлекает взор подростка.       — Ты живёшь в этом доме, а я всё равно явился первее, — отзывается, поднося тлеющую сигарету к губам. — Думал, пока дождусь, вновь словлю приступ этот да и спрыгну нахуй, — подшучивает, но задумка то действительно может обрести реализацию.       Сплитовый забирается на поверхность, направляясь к собеседнику. Жмёт тому руку в знак приветствия, но пока присаживаться не хочет — холодно здесь, снаружи. Проходится взглядом вокруг, разглядывая ночной город, кой украшает мерцание домов. Ощущает лёгкое подёргивание своего пальто, обращая внимание, на что получает тихий вопрос и протянутую в его сторону сигарету: — Будешь? — на что Кир лишь положительно мотает головой, принимая «подарок».       — Это была последняя, — он ухмыляется другу сквозь смерч внутри его разума. — Видишь, как ценю тебя, — продолжает, протягивая другу зажигалку.       — Это точно, — с явной ноткой позитива отвечает Курсед, поджигая полученный атрибут, зажав тот между губами. — Рассказывай, — произносит на выдохе, выпуская с уст своих дым густой.       — Ну, — тянет тот, прокручивая в руках пустую пачку из-под сигарет. Это тема настолько больно впивается в юношеское сердца, что с каждым проведённым днём с этим, о ней стаёт говорить ещё тяжелее.       — Предки снова нахуярились и хуйню учудили? — сразу же улавливает, с высока глядя на силуэт друга. Он в ответ слов не получает, один лишь кивок, в котором возможно прочитать всё отчаянье и ненависть, накопившееся внутри разбитой, подростковой души. — Блять.       Принимая положение напротив, Курсед присаживается на корточки, оказываясь на уровни собеседника. Пронзает взглядом его голову, прочитывая все чувства парня. А он макушку не поднимает, ведь стыдно уже который раз сплитовому слабость свою проявлять.       — Дашь на руки посмотреть? — Кир протягивает ладони в сторону Серёжи, в ответ получая открытые запястья. — Новые? — спрашивает, указывая на свежие раны. Ответа не получает, а его то и не требовалось. Наклоняя голову, тот ласково касается губами проделанных порезов, моментами ощущая железный вкус крови на языке. — Всё в порядке, слышишь? — удерживая чужие руки в своих, тот укладывается прямо на следы самоповреждения, будто излечивая их.       Проводит в таком положении несколько секунд, отстраняясь. Поглаживая шрамы, продолжает смотреть на собеседника, улавливая и его взгляд. Курсед дружелюбно улыбается, пытаясь вызвать у пострадавшего взаимную улыбку. Приподнимаясь, тот переползает, усаживаясь возле Акумы.       — Я не знаю, планировал съехать, а подработки нет уже месяц, — выдыхает опечалено. — Наверное, спущу все бабки на траву, она хоть мысли дурные из головы рассеет, — поднимает взор, бессмысленно разглядывая звёздное небо. Докуривая последнюю сигарету, тот безнадёжно тушит бычок с помощью окровавленного запястья, выбрасывая.       — Серёж, — отзывается сплитовый. — Не нужно. Трава вряд ли надолго осчастливит тебя, веришь? — отговорить пытается друга от верного пути к могиле. — Хочешь, я постараюсь помочь тебе материально? Я за последние месяца заработал не так много, но я готов пожертвовать этим, лишь бы не потерять тебя в этой дурной ловушке.       Глаза темноволосого тут же округляются, а ошарашенный взгляд прилипает к сидящему рядом Курседу, сталкиваясь с его бездонными зрачками. Он был рядом на протяжении всего пути Акумы, всегда оказывал поддержку — лишь он удерживал на плаву это убитое тело, полностью утратившее свою душу. Слова его звучат настолько искренне, как и его намерения.       — У меня вряд ли тоже хватит, но я заработаю, — разводит руки в стороны, принимая в объятия уставшую морально особь, позволяя тому почувствовать хоть какое-то тепло жизни. — Я рядом, положись на меня. Я не позволю тебе отчаяться окончательно, Серёж.