Cherchez la femme

Мария во всем была… Другой. Она заваривала чай, пытаясь интуитивно рукой найти что-то на полках, а потом осекалась, и скромно доставала травы и чайник. Пальцами пыталась нащупать что-то в ухе, когда музыка звучала слишком сильно, а потом рассеянно отстранялась, скромно складывая ладони перед собой. Она пару раз даже пыталась увеличить текст на страницах книг, а потом смущённо озирала его растерянным взглядом или вовсе переставала читать.

Аякс о причинах ее странностей знал. Как и немногие приближенные Царицы, Предвестник был посвящен в ее тайну. Но только он, сначала по приказу, а затем по зову собственной души, стал ее вечной тенью, охраняющей и дарящей покой. Мария была… закрытой. Потому что один взгляд говорил за нее больше, чем тысячи слов любого мудреца. Она была молчаливой, меланхоличной, с примесью каких-то сожалений и… Знаний.

Она знала. Смотрела на все насквозь. Мария никогда не говорила прямо, но… Аякс чувствовал, ещё до тех вечеров у костра среди снежных полей, что она… Знает обо всем. Как и он знал, что все ее слова о растерянности перед открывшимся новым миром — фальшивка, сплошная, потому что, забывшись, девушка сама привела его в Банк Северного Королевства в Ли Юэ, ловко петляя среди бесконечных улочек и лестниц из красного дерева. Потому что Катерина из Гильдии Приключений забавно хмурила брови, когда девушка в спешке обратилась к ней насчёт какого-то пустяка, хотя даже не должна была знать ее имени. Потому что не может человек, который только попал в новый, незнакомый мир, спокойно выдавать случайную информацию о павшем королевстве.

Мария на его придирки лишь улыбалась, оправдывая это тем, что уже вдоволь и поперек начиталась книг в царской библиотеке. О том, что книги о К’энриах хранятся только в тайном отделе, разрешение к которому у нее априори не было, Тарталья покорно умолчал, не хотя топить ее в ещё больших лжи и небылицах. Мария была… Сказкой. Сказок у нее было и впрямь предостаточно. Глаза ее стеклянели, когда она зарывалась глубже в плед и погружалась в воспоминания, пока остывал ее чай. Они сидели напротив друг друга, на холодном подоконнике в гостиной второго этажа его особняка, куда редко заходила даже прислуга. За окном издавала пронзительный вой вьюга, а Маша (так он иногда называл ее, хотя она этого очень сильно не любила) одухотворенно в полголоса рассказывала о своей прошлой жизни.

О том, как люди другого мира достигли небес, создав машины, способные преодолеть притяжение планеты, о том, как научились под землёй строить туннели и проводить через них сцепленные коробки на колесах называемые поездами. О том, как Снежная в их мире занимает больше всего места на суше и о том, как сильна была она, от чего у Аякса что-то теплело внутри. О том, что магии у них нет, но есть электричество — обузданная сила Электро — что люди научились контролировать без всякого Глаза Бога и проводить по проводам. Как и о том, сколько их ее стране пришлось пережить и какой страх таила она в своей истории. О том, как люди их Мондштадта в зверей превратились, себя над другими возвысили и другие нации поглотить и истребить вздумали, ибо не достойны иные, на них непохожие, были носить свою нечистую кровь. О том, как человек человека убивал, о том, как врагов своих, снежских русских людей, в крепостях газом будто тараканов вытравливали, о том как людей из нации с странным названием евреи ненавидели больше других и в лагеря страшные свозили, заживо в печах сжигали, эксперименты ставили, а наиболее удачливых использовали как рабочую силу до изнеможения, а после вывозили и расстреливали, складывая словно туши в общую яму. Мария тихо рассказывала об этом, глухо, язык ее будто немел, о том как она, будучи маленькой, это слушала и видела как уже у взрослых людей, чей век подходил к концу, глаза покрывались пеленой страха, а голос их дрожал, не сдерживая всей той боли, что была пережита и покорно сложена в дальний ящик на чердаке порушенных судеб. Тогда и понял Аякс и о странной для их мира сердобольности в девушке, и о ее постоянных уловках, когда речь заходила о передаче знаний о технологиях, и о вечных словах, что их мир к этим технологиям не готов точно так же, как и был не готов когда-то ее. Несмотря на это, она частенько ошивалась рядом с лабораторией Дотторе. До ужаса забавно для всех остальных Предвестников, но Мария закрывалась с ним и его помощницей допоздна, на листах бумаги рисуя странные машины и рассказывая про то, как можно создать чудеса при помощи простой смекалки. Сложностей конечно было немало, например, по разному назывались в их мирах материалы и вещества, от чего зачастую они больше выясняли где какой элемент нужен, чем проводили реальные эксперименты. Дотторе не был обычно терпеливым, часто раздражался, повышал стальной голос, однако девчонку слушал, и с недовольством создавал под ее руководством очередной прототип ацетона, как говорила она. Отчасти, конечно, это было связано со статусом Марии, сама Царица наложила на всякого запрет о неприкосновенность девчонки. А Тарталья, что по долгу собственному и приказу повелительницы должен был за девушкой присматривать, пропадал в лабораториях слишком часто, раздражаясь, но постоянно напоминая Доктору о последствиях необдуманных действий в сторону пришелицы и весьма открыто: поблескиванием остриев кинжалов и предупреждающим оскалом. Аяксу всё это до ужаса не нравилось. Все, включая самой Марии, о сущности Дотторе знали, однако та из раза в раз радостно бежала в его кабинет с кипой бумаг и кучей рассказов о каком-то новом изобретении далёкой планеты. Чайлд однажды не выдержал: спросил несдержанно и вполне грубо, почему Маша вообще яшкается с этим сумасшедшим, хотя сама презирает любое насилие. — Он безумец, ты прав. От кончиков волос до пальцев ступней он полон ненависти и презрения к этому миру, — она взвешивала слова, не пытаясь даже скрыться от его взгляда. Ее зеленые глаза, напоминавшие огранку изумруда, смотрели безучастно, смиренно, как само собой разумеющееся. — Но он ещё и гений. Беспрекословный. И только у него в голове рождается хоть какое-то понимание, когда я пытаюсь рассказать о микроволновке или телевизоре. То, что он делает с людьми омерзительно, как и все что он творит с подчинёнными. Но наши ожидания никогда не совпадают с реальностью, и лучше, что я могу сделать, это смириться и постепенно выпрашивать хотя бы частицы гуманности с его стороны по отношению к своим жертвам. И отчасти это работает, я вижу. Я фильтрую знания о технологиях, так что можешь не волноваться. На том их разговор окончился. Аякс не понял природы двух слов из ее монолога и, если быть совсем откровенным, и не пытался, но ее пронзительный взгляд, полный откровения и истиной запечатался у него где-то в подсознании. Мария была… чужой. Это было заметно, как только она выходила на люди. Она не старалась приодеться или хотя бы походить на прочих девушек, предпочитая дорогим шубам пуховики, сшитые на заказ, зачастую забывала про макияж (по ее словам, материалы для него у них были совершены древние, и ее изнеженная кожа не вытерпела бы их, тем более когда пришло бы время их смывать). Многие прохожие озирались на нее, в толпе проносились шепотки, а она, словно ни в чем не бывало игриво и совершенно по-доброму здоровалась в ответ и шла дальше. Она была чужой прежде всего в мышлении. Толпа ее не интересовала, как и ее мнение о ней. Аякс пытался много раз выведать ее секрет, ведь другие бы девушки на ее месте давно со стыда сгорели. Она улыбалась еще шире, глаза ее начинали пылать снисходительностью: — Мне нет дела, что и кто обо мне говорит. Они для меня не больше, чем необразованный и невоспитанный люд, с неудовлетворением собственной жизнью. — Но разве… Тебе не неприятно? — свой голос казался хриплым, ошарашенный. Маша хихикнула, даже как-то немного грустно, снова смотря на полотно звёзд: — Ничуть. Люди по своей природе эгоисты, а если кто-то и пытается чем-то задеть, так это только и говорит, что о их неуверенности. Тигр не будет уподобляться гиенам только потому, что их не устраивает его грация. — Не совсем понял, если честно, — смущённо отвёл взгляд, когда она закатила глаза и усмехнулась. — Если проще, не важно, что говорят крысы за спиной у кисы, андерстенд? К ее манере речи Тарталья привыкал ещё долго. Мария была… любопытной. Потому все рассказы его отца о службе на застолье с рюмкой жгучей водки, что Аякс так сильно не любил, все секреты их быта, что мама с радостью щебетала, Мария внимательно слушала и иногда даже задавала вопросы. Девчонка в их особняке, куда она переехала во многом по воле Тартальи и своей собственной, обжилась довольно быстро, иногда даже выгоняя служанок из комнат и убираясь самой. Матушка на это, конечно, охала и ахала, мол, негоже такой уважаемой гостье полы драть, на что Маша успокаивающе руку женщины гладила, ссылаясь, что не потерпит, если кто-то вздумает рыться у нее в вещах, даже в качестве уборки. Девушка вообще как только переехала с его матерью сдружилась, сама не прочь поделиться кое-какими рецептами. Вспомнить хотя бы как на всю столовую, где семья часто любила собираться вместе, пахло вкусными большими корзинками из теста и мяса, похожие на пельмени, которые Маша с гордостью назвала как «хинкали». Немного позже она тайно сходила на базар, накупив разной зелени, сыра, курицы, сделала соус, высушила хлеб, смешала салат и представила его как «Цезарь», с пометкой, что это ее любимый салат и кучей информацией, насколько он полезен. На него слетелась даже малышня, которая на удивление взрослых чуть ли не тарелки вылизала под веселые искры в взгляде Маши. Любопытство вспыхивало в ней, стоило показать ей Глаз Бога. Словно замороженная, она наблюдала, как из пустоты появляются водные клинки, умоляюще просила дать посмотреть на них, вглядывалась в их переливающиеся прозрачные грани и даже специально порезала руку, чтобы проверить, такие же они острые как и обычные ножи из стали. Что за сумасшедшая девчонка… Учить ее драться было бесполезно. Тело ее не слушалось, выпады были крайне неумелыми, да и сама она желанием не горела. Она со злостью любое оружие бросала, выкрикивала что-то нечленораздельное, а затем громко хлопала дверью, напоследок лишь грубо сказав, что все это дело бессмысленно, ведь за пределы Снежной она не выезжает, да и на любой другой случай у нее есть Аякс, который справится куда быстрее, да и искуснее. Потом уже, холодным вечером, в очередной их разговор в пустой темной гостиной, Мария чашку к себе прижимала, то ли согреться пытаясь, то ли отвлечься, и снова тихо на созвучии говорила, что оружие ей все же приглянулось, она его не гнушалась, и правда хотела ожидания и старания Тартальи оправдать, да вот только… Мягкотелость наружу ее снова рвалась, сочувствие к другим нежилось в ее сердце, от чего представить, будто этим оружием она будет кого-то убивать или хотя бы ранить и мысли себе не позволяла. Тарталья на это лишь понимающе улыбнулся, напоследок подарив дорогой кинжал, и больше этой темы они не касались. Мария была…грешной. По крайней мере, по ее словам, ведь уныние по преданиям один из страшных грехов в ее мире. Она говорила о том, как дышала им, о том как сложно она выводила его из себя по каплям и о том, как все это было безуспешно. Маша курила. В минуты тяжёлой тревоги она всегда дышала из какой-то электронной дряни, когда же и прибор вышел из строя, то девчонка перешла на обычные сигареты. Если вкус, отдаленно напоминающий запах закатника, Аякс ещё терпел, то вонь никотина он не выносил. У него была семья, были братья и сестры, которые не то что видеть, почувствовать были не должны, что такое табак. Мария понимающе плечи опускала и выходила во двор, когда у младших был тихий час или поздно-поздно вечером, укутавшись в шубу, что подарил ей Тарталья. Аякс выучил ее, курение было ее языком. Долгая затяжка говорила о накатившей внезапно усталость, рванный хрип — попытку что-то сказать грубое резкое, ведь она испытывала раздражение. Самое его любимое было, когда она выдыхала медленно целый клубок дыма, ведь это было предзнаменование к тяжёлому и откровенному разговору. Мария становилась другой, даже для самой себя, когда лёгкие заполнял дым. Разум ее мутнился, становился вязким, пелена простиралась в ее радужках, отражая какую-то вселенскую усталость, что ей давила на кости, не давая нормально вздохнуть. Ее тянуло на бесконечные самобичевания, на то как по сути несправедлива жить и на то, насколько она жалкая, ведь даже судьбе противостоять не может. Голос её превращался в хрип, подвздернутый дымкой какого-то разочарования и пустоты внутри. Она и сама прекрасно знала, что давила себя изнутри. Что сама является причиной всех своих слабостей, и что душит сама себя. Аякс это видел, видел и не знал, чем помочь. Ведь она смотрела его насквозь куда лучше, чем он её. Она знала о нем все, в то время, когда он знал о ней всего лишь крупицы. Мария на все потуги Тартальи мягко улыбалась, проводя едва кончиками пальцев по его мундиру в благодарностях, однако предложения в помощи молчаливо отклоняла. «Спасение утопающего дело самого утопающего», — так однажды сказала она. И Аякс понял, что одиночество было ее вторым грехом. Мария была…собой. Гарнизоны офицеров под его командованием ее любили. Прошло едва ли три месяца, как по всем структурам прошёлся слушок о иномирной девчонке с ведьминскими глазами и чистыми словно снежная глушь волосами. Как и слушок о том, что теперь она под крылом и защитой одного очень молодого Предвестника. Большинство девушек Машу недолюбливали, за непохожий нрав и характер, парни же заглядывались, когда она внезапно появлялась из-за спины их начальника, равнодушная и незаинтересованная. Ей было скучно, когда ее спрашивали о Земле, ведь Мария знала заранее, что обучены офицеры недостаточно, чтобы что-то понять, кроме как простое объяснение на пальцах. Ей было скучно, когда ей признавались в влюбленности и восхищении, ведь по сути своей не была тем образом божества из другого мира. Она была такой же как и все, пусть выделялась среди других. Похожа одновременно на всех, и одновременно ни на кого. Это в Марии Тарталье и нравилось. Он никак не мог уловить эту ее магию, величайшую маскировку, которую только можно придумать. Ночь была ее отдушиной. В ней Мария теряла маски, напускную язвительность, и будто сама усталость ее от судьбы терялась в тот момент, когда она становилась частью сиделок у костра. Тогда она преображалась, сияние и та самая магия зажигались в ней. Словно снежинка Мария таяла, обнажая свое нутро. И пела она чисто-чисто, грустно-грустно, ностальгически улыбаясь, что-то про бесконечные дали, про резные клены, про тихие зорьки, про раздолье души, про цветение каких-то груш, про письма и тяжёлую участь военных и их возлюбленных. Пела бойко, пела смело, пела с нежностью и любовью, пела с преданностью к родине своей. Офицеры все как один замирали, восторженно смотря на загорающиеся искры в глубине ее глаз. И в тот момент она подругой их становилась, что-то родное сближало ее вместе с остальными, будто и не было того барьера разности миров. Порой Мария забывалась, вмиг в звезду превращалась, пылала всем сердцем и душой, обжигала других, скидывала пуховик, шапку и вгонялась в пляс, беря за локти других. Тогда и Фатуи маски свои сбрасывали, подпевая нескладно, но звонко, и все это сливалось в один хоровод из ярких красок и горячих эмоций. У Аякса в душе тогда что-то оборвалось окончательно. Мария была… боязливой. Она никогда об этом не говорила. Никогда даже не смела трогать эту тему. До жути Мария боялась неожиданных прикосновений. Она вздрагивала, словно загнанная мышь и практически сразу отпрыгивала, уклоняясь от руки, чья она бы не была. В тот момент Аякс видел, как лицо ее искривлялось в омерзении, как губы ее, сухие и обветренные, против воли были сильнее обкусаны, а глаза в оцепенении смотрели на руку. Один раз он попытался заговорить. Мария лишь омрачнела, погасла в ответ, и молча исчезла в глубине коридора. Ночью он проснулся от криков. Женских, отчаянных, ужасно трепетных, молящих о пощаде. Он тогда даже толком не оделся, накинул поверх рубаху и штаны и ломанулся в ее комнату. — Прекрати, пожалуйста, не трогай! Пожалуйста! Мария сидела на кровати, свернувшись, и пыталась что-то невидимое буквально отодрать от себя в припадке, она как будто видела какие-то пятна на теле и старалась их стереть, заливаясь слезами. Аякс тогда решил передвинуться к ней, пытался оторвать ее руки от кожи, чтобы она ненароком не поранила саму себя, но… — Не трогай меня! — это звучал как приказ, как вой загнанного зверя. Взгляд, полный отчаяния и боли, блестел влагой и яростью в помутнении. Аякс невольно замер, вглядываясь и погружаясь в ее безумство на доли секунды. Момент спустя Маша снова обрела себя, понимая, что сейчас произошло. А затем заревела. Навзрыд, выбрасывая наружу ту боль, то отчаяние, что носила она за собой невидимым шлейфом. Аякс все понял. Понял без слов. Касания ей напоминали о том, о чем в их обществе было принято молчать, а на девушек, что через это прошли, ставили крест и вечное клеймо. Сложить все факты оказалось не трудно, и Аякс лишь об одном молил, сжимая дрожащее от рыданий тело в глубокой ночи, чтобы тот, кто это сделал, попал к нему и он лично мог вырвать ему сначала хребет, затем кадык, а потом и сердце. Мария была…психологом. Она часто употребляла это новомодное фонтейновское словечко. Оказалось, в ее мире оно уже давно существовало, как и профессия, которую оно обозначает. Мария поведала, что в прошлой жизни едва не закончила учебное заведение в этом направлении, и уже готовилась вступить в свою должность, однако видно была не судьба. Аякс со временем ее повадки смог различать. Когда хотела что-то узнать, она нарочито молчала, чтобы подтолкнуть к откровенности. С Панталоне она говорила звонко, ненавязчиво, дерзко, ведь подсознательно как-то поняла, что он таких любил. С Дотторе всегда приветлива, аккуратна, без лишних эмоций и слов, как будто разом снижая градус всего его раздражения. С Пьеро она всегда была учтива, холодна, немногословна, ведь разговаривать много не по делу тот не любил. Мария маски меняла, личины словно перекраивала, пазл каждый раз разбрасывая и собирая заново по-новому, вставляя грани в новые проемы. Она была увертливой, на любой щекотливый вопрос отвечала равноценно, отвлечённо, и как будто мудрость чужую признавая, но не мешая себе высказать остальным свое мнение. От того всем Предвестникам она и нравилась, с каждым девушка находилась минимум в нейтральных отношениях. Тарталья к ней ближе всего находился. По странному стечению обстоятельств, он всегда был с ней, словно та надоедливая, крикливая и не очень воспитанная фея с Путешественницей. Кстати, встреча у Марии с Люмин вышла весьма странная. Что-то оттолкнуло и без того привычно холодную к посторонним Люмин, у Марии глаза сузились и как будто потемнели на несколько тонов. Причины столь резкой реакции, как казалось Аяксу, не была понятна даже самой Марии, но Люмин точно что-то знала. И молчала точно так же, как и Маша, поэтому Тарталья был так раздражен. Маленькая фея только плечиками пожимала и свою подругу усмиряла, когда новая знакомая угостила ее фирменными конфетами Снежной. Тарталья в их отношениях разбираться не торопился, предпочитая просто стоять в стороне и наблюдать, по крайней мере, потому что Маша была на стороне Снежной всецело, а Люмин — нет. Мария в душу смотреть умела. Его так наизнанку и выворачивало, стоило ее глазам отбросить в него тень. Она молчала, давая ему высказаться. Не давила, не осуждала и не травила за его проступки, принимала полностью и без остатка. Ему казалось, что если он скажет, что готов предать Снежную, она лишь мягко улыбнётся краешком губ, и успокаивающе запустит пальцы в его пряди, тихо на распев шепча, что только он в праве решать. Она знала о нем все, вся душа его была у нее на ладони. А Маша о своей никогда не говорила, отчего Аякс знал о ней только по наблюдениям со стороны. Мария была…слабой. Она сама в этом призналась. И слабость ее была в пустоте внутри, что вытащить из себя она не могла, как и наполнить. Она себя топила, топила совершенно безбожно, ногтями в простыни по ночам зарываясь и крича в подушку, нараспашку окна раскрывая и под утро просыпаясь с температурой, будто пытаясь иммунитет сподвигнуть вытравить чернь изнутри. Аякс все слышал, но прийти не смел. Тарталья исправно чай в комнату ей приносил вместе с закрутками малины от матери и молчаливо лоб проверял. Потому что знал, что спасти ее от самой себя не сможет, как бы он не старался. Прожигала она свою новую жизнь, так, что любой смертник бы ей насквозь грудь проткнул, ведь нельзя вторым шансом так разбрасываться. Нельзя так просто отказываться от дорогих подарков, от щедрых привилегий. Нельзя затягиваться очередной сигаретой, на себя саму руки постепенно накладывая, и нельзя так легко залпом пить рюмки алкоголя, пытаясь окунуться в небытие. У нее была величайшая сила, сила, способная реки перекрыть, океаны высушить и новые города возвести. И сила, что раскрыть она не смела, потому что боялась собственных демонов внутри. Потому и слаба была, что могла многое создать, но себя стащить с поводка побаивалась. Царица много раз ее на аудиенции звала, о чем шли разговоры только они и знали, однако после дубовые двери отворялись, открывая лик разочарованного Высочества и смиренной Маши. Именно Маши, не Марии. Она была словно отруганным и наказанным за непослушание ребенком. Девушка поспешно возвращалась в его дом, избегая любых расспросов, и закрывалась изнутри, беззвучно (это она так думала) роняя слезы. Слабость селилась в ней все крепче, все это чувствовали, все эти знали, но помочь даже не пытались. Воплощение мифа тонуло в собственной лжи и в собственном бессилии, и Предвестник не знал, как он мог помочь. Мария была…мертвой. Она проговорилась как-то раз, что знала это с самого начала. Что помнила, как умерла, а потому настолько опустошенной и безнадежной была. Она песни той жизни себе под нос напевала на непонятном языке, исправно к Скараммуче ходила, чтобы тот заряжал с помощью Электро хотя бы чуть-чуть штуки, которые она называла телефоном и наушниками, и слушала часами, смотря вдальснежных равнин. Мария Дотторе позволила их разобрать и собрать вновь, под строгим наказом не проводить никакие опыты. Доктор провозился с всем этим месяца три, да и закинул, общие лишь наработки создав, ведь в перспективе конкретно эти вещи ценности не имели. Она умерла в четверг. И смерть была едва ли какой-то особенной. Даже глупой скорее. Она напилась вместе с компанией, в честь рождения одного из его членов. Самого именинника, как и гостей она не помнила, все их лица по непонятным причинам стёрлись из памяти, как и голоса в одну большую лепешку. В какой-то момент распрощавшись, она поплела в сторону метро, оттуда — на платформу. Один неудачный удар локтем, невнимательная позиция за отмеченной чертой, несущийся на скорости поезд и… Она оказалась тут. О такой смерти она не жалела, это точно. Даже радовалась, что ей просто перерезало горло, ведь боли она почувствовала на долю мига. Да нестерпимую, да ужасную, но на миг, а после тот мир стал для нее тем самым «до», а этот — «после». Но Аякс видел ее боль. Очередной ее оттенок. Этот был горький, со вкусом ничтожества и презрения к самой себе за оплошность. Не какой-то особенный, но остро и точно режущий. О том, что было после того, как колеса проехались по ней и перед ее попаданием прямо в руки Фатуи, Мария всегда замалчивала. Не хотела рассказывать тайну их мировоздания, ответ на один из главных вопросов цивилизации. «Там ничего хорошего нет. Но и плохого тоже.» — все что удалось из нее выцепить. Мария была…любимой. И это знала. Знала, и прохладно улыбалась. Видела его преданные глаза, его пожар в сердце и молчала, молчала и не стараясь даже сказать привычные слова утешения. Аякс ее улыбку ненавидел в такие моменты. До ужаса, ведь улыбалась она так, словно он один из, а не один единственный. Словно в ее системе координат он ещё один пункт назначения, который она возможно, возможно пройдет. Но он-то видел ее глаза. Глаза врать не могли. Он каждый раз в любви ей клялся, каждый раз преданность свою доказывал, а она… Молчала. И у-лы-ба-лась. Не смела ответить даже хоть что-то. И до того невыносимо было видеть разные ответы на ее лице, что он отстранялся и сам, сам тему переводил, хоть и инициатором беседы был. Он взбешён был, разъярен, выбрасывая ярость свою на других, а она лишь равнодушно смотрела со стороны. И мол-ча-ла. Ему противна была эта игра. Ему противна была сама Мария, ее глаза, ее улыбка, ее черты лица, но отказаться от нее у него не было сил, ведь никто не мог так, как она тянуть еле ощущаемо волосы. Никто не мог так спокойно выносить все его травмы и с бесконечным терпением прорабатывать их. Никто другой его так не принимал. Ни к кому иному он такого не испытывал. Никогда. Мария была…звездой. Далёкой, бесчувственной, но ярко светящей. Своим божественным светом она одаривала всех, но дотянуться до нее было нереально. Своим горячим нутром она обжигала каждого, но жить с ней не мог никто. Аякс звезду эту любил. И боялся, что она когда-нибудь погаснет.