мильпопс

Ноябрь. Почти полу́ночь. Бора выпускает пар изо рта и понимает, что похолодало. Год назад она мечтала встретить зиму именно так: её твидовый костюм и пальто продувает свободным уличным ветром; она наконец-то свободна от работы, пробыв в офисе три дня; спеша шагает к парковке, лишь бы не замёрзнуть вовсе; сталь оправы офисных очков леденеет и саднит кожу, касаясь румяных на морозе щёк; каблуки кожаных туфлей стучат по окоченевшему асфальту; а под пальцами неприятно колет иней — её новая тёмная малибу покрылась ледяной, блестяще-белой коркой зимы. Но… Бора не садится в машину. За три дня работы — с одними и теми же уликами на столе, с привычным невкусным американо без сахара и мелкими перекусами — она успела соскучиться по ночному мерцанию звёзд, поэтому застывает у дверцы машины и в любовании мнит совсем не о звёздах. Скорее о своей главной звезде, к которой помчит через весь полуночный Нью-Йорк, когда опустится на водительское сидение. В окне их спальни горят такие же гирляндные звёзды, привлекая внимание всех прохожих снизу. Бора любит засматриваться и на них тоже, особенно когда в такие поздние часы летом у их горящих звёздочек скапливаются мотыльки и бьют крыльями в окошко. Её Шиён любит улыбаться подобному — а Бора заражается от неё улыбкой в ответ. У них в паре всё закономерно. И когда одна скучает — вторая страдает подобным чувством тоже. Запрыгнув в машину, через смог морозно-хвойного аромата внутри Бора видит кучу сообщений в шторке телефона от неё: счётчик перевалил за шесть десятков, смешав в себе как обычные сообщения, так и уютные фото со свечами, ужином и подписью `жду тебя дома`; мелькают её новые работы из кожи, кадры из их любимых фильмов, вот Шиён готовила впервые горячий морс, ведь `в квартире похолодало без тебя, кажется, как и во всём нью-йорке. печально`, снова несколько фотографий её работ, `у меня есть для тебя подарок` и —

шинни 29 ноября 23:44 приедь, пожалуйста

И больное `я еду, прости` рывком жмёт на газ, вырываясь с парковки в направлении Атлантик-авеню. Ночной Бруклин блестит подобно манхэттенской рождественской ёлке. Из динамиков играет что-то из аренби; Бора расслабляется за рулём — в теле, в уставшей спине и плечах, отпускает груз мыслей и летит, не сбавляя скорости, по пустынным перекрёсткам. Лишь бы побыстрее и домой к ней. Бора замечает их яркую звёздную гирлянду в окне с конца авеню; останавливается у небольшого кирпичного дома, паркуясь рядом. Вокруг одиноко и тихо. Теперь на улице кажется ещё холоднее — продувает ознобом по локоть, и Бора в целом одета совсем не по погоде, тем более когда на её осеннее пальто падает снежинка. Снежинка. Ночью с двадцать девятого по тридцатое ноября в Нью-Йорке наступает зима. Снежинки превращаются в хлопья, оседая, а Бора спотыкается о поребрик и на секунду внезапно останавливается. Стопорится, вглядываясь в их окно на третьем с надеждой, что Шиён либо спит, либо Бора не увидит в её глазах обиды за все дни, проведённые без неё рядом. Она приучилась чувствовать беспокойство Шиён будто интуитивно и, всегда приходя, молча обнимает со спины — Шиён прячет лицо, а Бора не лезет ближе, лишь обнимает — ведь большего им и не надо. Правда Бора всегда боялась, что когда-то такого станет недостаточно и причиной тревоги Шиён станет она. Лестница на третий кажется совсем маленькой, когда голову занимает одна Шиён и желание наконец-то обнять её и сделать так, будто эти несчастные три дня врознь — оказались лишь её плохим сном. Бывает, они кажутся друг для друга совершенными противоположностями. Бора, любящая морозный декабрь, снег и тёмное-тёмное звёздное небо над головой, и Шиён, не любящая покидать квартиру, когда наступают холода, не терпящая одиночества, когда наступает декабрь, полный плохих воспоминаний из прошлого и апатии, от которой спасают лишь Бора и Рождество. У Шиён аллергия на декабрь и, кажется, на холод, январь и февраль, поэтому их квартира — хранилище пледов и цветастых ковров, обогревателей, чайников, свечей. Недавно Бора дарила Шиён имбирное тёплое пончо, которое теперь она не отпускает из рук. Недавно Бора дарила пижаму, заранее, в качестве извинений за возможные долгие смены, за работу, которой Бора тоже дорожит. Скоро она подарит и новый плед, но сейчас главное подарить себя на пороге и шёпотом сказать в темноту прихожей: — Шиён, я дома. Но в ответ ей звенит тишина в ушах. Щёлкает дверной замок, плотно запирая дверь и оберегая от сквозняков. Всё как обычно, но… Бору встречает непривычно прохладный, ночной полумрак. Встречает оставшийся, любимый, почти забывшийся запах домашней хвои; тёмный туман благовоний и сквозь него заметен приближающийся, высокий силуэт, обрамлённый неярким светом с боков; веет чем-то тепловатым, странным. Уголки губ Боры неловко дрожат, но похоже от радости, в надежде не познать сегодня вкус горьких слёз. Молитвенным шёпотом тихо вырывается: — Шинни. На что тёмные деревянные половицы грозно скрипят, шаг за шагом к ней свет пропадает в тумане за силуэтом и вмиг маленькую Бору охватывает большая чёрная мгла. Самая мягкая и любимая мгла. И Бора улыбается ей ярко до слёз. Всхлипывает покрасневшим от холода носом и обнимает крепче. И её щёку жалит пылкая и медовая медуза под именем Шиён. — Тише, Бора, тише. — тягучий голос в тишине туманит разум, подавляя все плохие мысли; горячие губы сцеловывают пару кристалликов слёз. Но Бора дрожит в маленьком теле, вцепившись в солнечно-тёплую Шиён. На миг ей показалось, что её Шиён тут нет, или тут совсем не её Шиён. Морозно-румяные пальцы сжимают пушистую махровую пижаму с молочным оттенком, желая согреться и успокоиться. А Шиён продолжает исцеловывать щёки любовью. Бора всегда сравнивала её неожиданные поцелуи с ожогами, что остаются на коже следами сладкой брусничной помады. Бора называла поцелуи Шиён — спасением. — Шинни… Я ведь только пришла. — я холодная, а ты не любишь холод. — мнит про себя, боясь и упоминания её страхов. Забота Боры о Шиён — спасение, что приходит всегда в ответ за поцелуями. И кажется она не соглашается, с просьбой отпустить — это даже не просьба, а глупая до смешного мысль, с которой Шиён точно не смирится и лишь прильнёт ближе, как сейчас, положив руки на хрупкие плечи Боры и смиренно склонив голову чуть ниже — стекая брусничным следом с верхних веснушчатых скул до тонких, прохладных губ — выдыхая на них. Сладко веет вином. А горькие слёзы перестают течь и вовсе. Бора не сдерживает улыбки, когда Шиён сцеловывает всю вселенскую печаль и усталость, прилипая помадой к её ванильному бальзаму. Боре трудно удержаться от улыбки, пусть у неё и были тяжёлые рабочие дни, и ночные кошмары на рабочем столе, заваленном уликами; ещё и очередной холодный ветер продул и подхватил небесные снежинки, что остались на плечах пиджака мокрыми пятнами. Шиён зацеловывает все её чёрные полосы жизни, осветляя до белого. Теперь чуть влажного, ледяного верха рубашки касаются тёплые-тёплые руки, что греют шею в полуночных объятьях. Бора устала сегодня, как и её кожаные туфли от постоянно сырой погоды на улице; как и глаза, кажется, на вечность заключённые в оковы очков и линз; устала от белого света и бумаг; устала от людей. Устала, но никогда не устанет от мурчащей кошки на её плечах. Шиён. От неё ужасно жарко, настолько, что Бору потрясывает в холодных ладошках от перепада температур и пальцы забираются всё глубже и глубже в ворс пижамы, пока Шиён замедляется, невесомо касается уголков губ, нежно, не целуя целиком и не заходя дальше. И в моменте Шиён отстраняется, открывая глаза и улыбаясь. Бора почти не видит и очертаний её лица — на очках мыльное пятно от медовой кожи и брусничной помады — но определённо чувствует, что Шиён её рассматривает в слабом свете сверху вниз. И приподнимает ей голову за подбородок — для Боры это слишком чувственное место. Одно её касание к нему — слишком. Привычно сверкающих глаз Шиён с мириадой звёзд внутри не видно даже в этой мгле, тёмные волосы убраны в неаккуратный пучок палочкой, что выглядывает над головой, руки Боры видят касаниями только мышцы спины и плеч, которые так любит целовать Бора по утру и кусать глубокой ночью. Бора нечаянно засматривается во тьму, затихая, в попытках разглядеть любимые черничные глаза и те губы, что, кажется, истратили на её щёки весь цвет. Под носом ещё ощущается винный запах, тянущийся от Шиён. И Бора, кажется, пьяна им уже. По дыханию она тоже застывает и пытается понять, куда смотрит сейчас Бора, но при этом молчит и пускает руку в тёмные, чуть влажные волосы девушки после улицы. Бора трепетом и мурашками отвечает на что-то прохладно-твёрдое на блуждающих пальцах и быстро осознаёт — серебряные кольца — драгоценный октябрьский подарок для Шиён, который та так полюбила. Она знает, как Шиён любит улыбаться, когда доводит Бору до дрожи. Не видит, но знает. Чувствует, как воздух между ними теплеет и запах морозной хвои в квартире всё больше напоминает уют, олицетворяя подобный покой между ними. — Хэй, разве ты не должна спать в такое время? — Бора шепчет лаской, начиная с обычного `привет` на языке Шиён. С каждым вздохом она всё отчётливее ловит сладкие, июньские духи от близости к шее Шиён и счастье в её вязком и глубоком голосе: — Мне трудно было заснуть одной. И под рукой совершенно случайно оказалось твоё вино. Её тоска превратилась в бессонницу и всё, что её успокаивает — вещи, подаренные Борой. Кольца, которые Шиён так боялась носить первые месяцы, чтобы случайно не потерялись, ведь этой ей дорого; пара флаконов с амбровыми духами, что так долго искала в парфюмерии Бора, пусть и ужасно слабая после работы, но всегда мягкая, осторожная к Шиён и влюблённая в неё. Влюбленная до пылающих медовых звёзд в глазах. И Бору снова бьёт по влюблённому сердцу вина, объявляя нокаут. Она несколько дней ночевала на работе, на столе, средь хаоса из мелких пакетиков с вещдоками. Каждый раз, просыпаясь там, Бора понимала и понимает, что где-то дома скучает и обижается Шиён. Каждый раз к её сердцу приближается гадкое чувство вины, заливая лёгкие чернилами. Шиён никогда не показывает обиды, но Бора чует горечью тоску в её оставленных поцелуях с брусничной плёнкой и в безмерном: — Я скучала. — вторит внутренним мыслям Боры Шиён. Пальцы больно покалывают. Бора тянется к переносице, случайно касается губами бровей из-за полной темноты в прикрытых печалью глазах, и тихо, почти незаметно целует, встав на носки туфель — она уже и позабыла, насколько Шиён высока и как к ней нужно тянуться, опираясь на плечи. Непростительно. Но Бора старается. Её робкий поцелуй — это нежное, неозвученное извинение губ, на что Шиён заметно теплеет в лице — явно румянится сейчас в щеках — и эфемерная тягость в атмосфере меж ними — испаряется. Лёгкая улыбка Шиён — как прощение, а приятные, спрятанные в волосы Боры пальцы отзываются слегка возбуждающей щекоткой на коже. — Я тосковала по тебе не меньше. Бора намеренно касается лица Шиён дыханием и каждой вылетевшей изо рта буквой. Её низкий голос на грани шёпота и от чего-то потрескивает хриплостью в связках, подобно деревянному фитилю. Каблуки оксфордов не касаются стуком пола — Бора удерживается на передней части стопы, пытаясь быть выше и ближе к Шиён, чем обычно у неё это получается. Шиён звучно ухмыляется, ведь Бора так долго не простоит на ватных ногах. Она так старается, лишь бы быть поближе и согреться в объятьях девушки, не любящей морозный декабрь и ледяную кожу на себе. Но любящей солнце в Боре, которое нужно сперва пригреть и пробудить горячим поцелуем. Шиён проглаживает большим пальцем подбородок, задевая под губой ногтем; пускает: — Постой. Бора не может ответить и глупое `стою`, потому что совсем скоро будет падать вниз. На пол или в преисподнюю — не так уж и важно, когда перед ней её девушка. Тон Шиён выдаёт совсем не скрытое, буквально обнажённое желание — и её лицо приближается, значительно возвышаясь над глазами Боры. Бора проклинает способность Шиён быть безумно тихой, краткой и убийственной под градусом бархатного вина. Но она любит эту секунду перед тем, как её с головой накроет лавина. Бора любит безумно мягкие губы Шиён, её привычку целовать нос, называя его красивым, любит, как Шиён ласкается. Бора, кажется, слышит карибское море в ушах, пульсирующее так же неровно, как и её сердце в груди. Она снова ощущает себя под ней. Бора готова поддаться на минуту и утонуть, закрыв глаза. А может быть и не на минуту — ведь соблазнять Шиён в поцелуе одно удовольствие, достойное вечности в их постели. А губы Шиён достойны отдельных преклонений и внимания. Жаль, что их совсем не видно, как и слоя помады с брусничным, будто бы сладко-кислым вкусом; не разглядеть и слабых трещинок, от вида которых и Бора чувствует себя слабой девочкой, будто внутри неё горделивая сущность треснула так же. По горлу к щекам подступает предательский жар, сжигая дотла всё, что не касается сейчас Шиён и их квартиры. И в голове пустота. Тело не чувствует ничего, кроме Шиён, в мыслях нет никого, кроме Шиён. Она заполонила всё. Весь её мир. Бора готова пропасть в ней, потеряться и не выйти. Пальцы Шиён липнут в оставленных ласках на нижних скулах Боры, словно в зыбучих песках. И воздух горяч, как в пустыне. У обеих на лице танцуют огни, а в голове подавно бушует пламя; в губах колется желание, а Шиён выдыхает внезапно сильным возбуждением. Бора всегда сравнивала её резкие поцелуи с краем острого обрыва, что вот-вот обрушится под ней и полетит вниз — в морскую пучину беспамятства. Бору покидают все мысли и беспокойства, когда её целует медуза. А Шиён не покидает игривое чувство из-за вина в крови: её поцелуи сейчас как приглашение на свидание ночью, глубокие, как черничный омут её глаз, впечатывающие в стены и липучие, будто пытается отлепить от Боры саму усталость. Она ластится руками по суховатой хлопковой рубашке и разлизывает собственную помаду за пределы губ Боры. Шиён создаёт хаос и, не прикрывая глаз, смотрит на сотворённое безобразие, и как от него страдает и вспыхивает Бора — и возбуждается она бесправно красиво и быстро. Подобно своей малибу. Той сладко-липко даже вдыхать через нос, потому что помада Шиён чувствуется везде, и кажется, уже в собственном рту на чужом остром языке. Бора не может не держаться в таком положении за плечи Шиён, ведь теряется, шатается, тает и не чувствует себя сильнее в ногах, пока её тело нещадно вжимается с одной стороны в стену, а с другой — в грудь и губы Шиён. Мучительные, страстные, опьянённые и опьяняющие губы Шиён. Коллеги по отделу Боры не поверили бы, что их главная бывает настолько спокойной в лице, без хмурых бровей и грозного взгляда на мир, настолько чувственной, без присущей ей чёрствости, и настолько податливой — ощущающей себя никем и ничем под высоким ростом и мягким давлением её Шиён, от которой так и веет влюблённостью и желанием сейчас прилипнуть к ней. Бора соврёт, если скажет, что не хотела бы быть поглощённой ею полностью. Хоть раз бы отдаться в её нежные руки любви, не быть сверху над ней и лечь на их шёлковые простыни спиной, почувствовать всё господство над собой в объятиях Шиён. У Боры ноет кровь в венах шеи от одного представления Шиён сверху: распущенные, вьющиеся от природы тёмные-тёмные волосы, что щекоткой касаются плеч Боры, тяжёлое хриплое дыхание, прикрытые веки, из-под которых светятся чернильно-алым глаза в разгаре; мощные, прекрасные, красивые плечи и руки, что прибивают всей силой запястья Боры к кровати. После такой ночи у Боры будет ныть всё тело. И Бора хочет. Этого желает и Шиён, что по привычке тихо-тихо постанывает, углубляя поцелуи. Её хриплый довольный голос вибрирует на губах у Боры, а руки Шиён пускаются в страстное танго по накрахмаленной рубашке. Бора ноет и стонет вместе с ней — она безумно скучала по поцелуям Шиён. Скучала по вкусу красного вина на сладких губах Шиён и её дыханию на коже. Скучала по Шиён; её плохому обращению с одеждой на Боре — царапины на деловой рубашке — уже привычный дизайн гардероба Ким. Шиён вытягивает из неё всё самое плохое и ненужное, оставляя важное. Как сейчас вытягивает из Боры вялость, прибавляя ватности в ногах. И Бора не выдерживает. Каблуки туфель стукаются об пол в моменте — и Шиён ликует с улыбкой, размыкая их губы. И вновь она оказывается выше, заглядывая в приоткрытые ореховые и мутные глаза Боры. Она совсем ослабла и в ногах, еле удерживаясь, стоя перед ней. — Пойдём в постель, давай. — упрашивает Шиён, стягивая уличное пальто, цепляя на крючок; отходит, чуть отдаляясь всё дальше и дальше на шаг, и решает показать ей путь в дымном полумраке. Как только Бора успевает снять туфли, Шиён дополняет: — Я проведу. — хватаясь почти за основание чёрного галстука. Стягивает в узел. Не сильно, но ощутимо приятно. Бору тянет за ней вслед как магнитом. С каждым скрипом половиц и чутким шагом она выходила из прохладной темноты в их пряно-имбирную маленькую спальню, с кроватью у окна и тумбой, с ярким пламенем свечи и лампы в виде камня. Теперь Бора видит всё: Шиён в её подаренной пижаме, её привычную любимую Шиён и реальную; на их постели бежевые шёлковые простыни, что помогают заснуть в тепле и всё выглядит как обычно уютно. Это дом Боры. С командующей в нём Шиён: — Садись. Её рука слетает с галстука и настраивает плейлист, как правильно догадывается Бора — их любимые чейзы, холзи и многие другие `для многих часов расслабления вместе`. Наконец в их мягком полумраке начинает играть музыка, а Бора понимает, сев на край — как же у неё устали ноги. Вскоре она не почувствует и части усталости в теле совершенно, ведь Шиён аккуратно усаживается на бёдра, избавляя от любых ощущений, кроме её тяжести тела и его касаний. Бора наконец-то видит её лицо и губы в размазанной по краям тёмно-красной помаде. — А теперь расскажи мне. Ты хочешь отдохнуть, как обычно или же обойдёмся массажем? — немного опьянённо, но сладко и, что кажется Боре, игриво спрашивает Шиён. — Сил на тебя хватит, только согрей меня больше. — Так замёрзла? — Без тебя всегда прохладно, да. Бора флиртует даже веснушками, что улыбаются одной теплоте Шиён. А та расплывается в ухмылке, вдыхая всё глубже и мучительнее. Тёмно-шоколадные глаза Шиён при этом свете не отпускают ореховые Боры напротив, как и руки не хотят спускаться с потеплевшей шеи на чуть сырой воротник и прохладные лацканы пиджака, чтобы снять его с хрупких плеч, отбросив рядом — в край кровати. Но Шиён это делает, ловит каждый блик и всплеск энергии в радужках Боры, пока тянет молнию своей пижамы вниз и получает: — Шинни, это великолепно смотрится на тебе. Под махровым воротником скрывался белоснежный чокер, а на груди теснились белым кружева. Снежные и мягкие, как облако, но не нежнее губ Шиён, что вновь ластятся в поцелуй. Бора снова оказывается ниже — под лицом Шиён, но с огромным желанием зацепить несчастный чокер зубами и оставить мелкие следы на шее. Вокруг всё так и дурманит голову. Благовония осели дымом на кровать и окружили их тела, лампа-камень робко обнимает светом, под носом веет сладко алкоголем, а хмель лишь трогает язык через медленный шиёнов. Бора пьянеет постепенно, всё больше погружаясь в транс из сотни долгожданных поцелуев. А её руки сами по себе ползут и облепляют талию Шиён под пижамой, протянувшись до лопаток, которые так любит целовать Бора по утру и кусать глубокой ночью вместе с её округлыми плечами. Шиён впервые кусает в ответ — ведь Бора довольно смело царапает медовую спину, ожидая реакции. И обеих это согревает. Так же Шиён не впервые копирует поведение Боры — приближает за затылок, тянет за воротник рубашки, основание галстука, хватается, цепляет как только можно, лишь бы надавить сильнее опухшими губами на тонкие у Боры. Когда та только разогревается, Шиён перенимает её характер и позицию полностью, поэтому возвышается над и толкает ладонью в грудь на шёлковую простынь. Как всегда не забывая красить растерзанные Борой губы вновь в глубокий, мокрый и алый. Боре тесно в брюках и между ног Шиён, что осела богиней прямо на её широких бёдрах. Боре душно, жарко, влажно. И Шиён ей (не) помогает, расстёгивая рубашку, попутно оставляя на ней брусничные следы — верх одежды моментально усеивается чёткими отпечатками её пухлых губ. — Я куплю тебе новую, как только продам пару таких чокеров. Прости, но ты смотришься шикарно с моими автографами, милая. — голос Шиён вливается в уши сладкой патокой, кружа голову ещё больше. И ещё больше смущая Бору, и так лежащую перед ней уже в распахнутой исцелованной рубашке, с галстуком, открытым маленьким телом, красивой тонкой талией, чёрным классическим бюстгальтером на груди, в очках и поцелуях на лице, что не сойдут с неё ещё ночь. У неё дрожат безбожно ноги и начинает тормошить всё тело табуном мурашек, ведь Шиён всё чувствует и издевательски шепчет: `тише, я даже не касаюсь твоей кожи`. На что ей Бора в ответ полустоном тихо чертыхается, всё больше теряя рассудок. Как тут его не потерять, когда Шиён снимает махровый верх, оголяя плечи, ключицы, шею, предплечья, чёрт-возьми-этот-кружевной-бюстгальтер и чувствительно-мягко-медовую талию, от вида которой Бору разрывает желание сжать её до трепета в стонах Ли. Но подобные мысли мгновенно прерывает фраза Шиён. — Посмотри на меня. Перед тем, как снимает это. Кружева спадают с плеч, касаются сосков, слетая напрочь, и обнажают в полумраке грудь. И Бора смотрит, схватившись мёртво за бёдра Шиён. И Бора видит, как она распускает пучок чёрно-агатовых волос, спадающих на спину и плечи, куда бы хотела припасть сейчас тонкими губами. Бора видит и не хочет видеть. Бора чувствует и не хочет чувствовать, как Шиён проводит кончиком палочки для волос ей от ключиц до чувственного подбородка, тыкаясь в него, будто указывая Ким на место под ней. Бора вскипает, бурлит краской в глазах, возбуждается и знает, что Шиён специально. Декоративные звёзды на окнах содрогаются, а других на небе — трясёт всего секунду, пока Бора подскоком переворачивает Шиён за бёдра, прибивая спину той к кровати. Песня сменяется так же динамично на нечто медовое; а Бора смеётся, ведь ей улыбается Шиён уже под, запястья которой оказываются уже в маленьких сковавших её ладошках любимой, мягкой Боры. — Так про какой подарок ты писала? — Ким предлагает отдышаться и берёт инициативу в свои руки. — В первом ящике. Бора, не отлипая от тела Шиён бёдрами в брюках, рыскает в прикроватной тумбочке и что-то находит. В её руке поблёскивает мёд в квадратной склянке, а в глазах приятное незабываемое удивление, адресованное лежащей Шиён — у Боры брови встают домиком или же пытаются вылезти на лоб от радости. — Брось, ты давно ведь хотела и за эти дни, наверное, пила одно лишь горькое американо. В твоих серых днях не хватает чего-то сладкого. Бора с усмешкой на губах держится, чтобы не выпалить в ответ это — нечто глупое из флирта по типу `но ты у меня уже сладость` или же `ты мой десерт`. — Ты слышала о медовом массаже? — Шиён продолжает интригу, рисуя круги короткими коготками на бёдрах Боры, ещё обтянутых тканью. — Если ты пообещаешь, что наша постель не пострадает, то да, слышала. — а Бора ведётся, ведь любит её вечные сюрпризы. — Только сделай сперва, что ты давно хотела, я постараюсь лежать спокойно. — почти что шепчет конец Шиён со смущением на лице и позволяет ей всё с искренней улыбкой — значит Бора это непременно сделает.

I know that I won't forget

[Я знаю, что не забуду]

She was sweet like honey

[Она была сладкой, как мед]

Под боком звучит холзи, а по телу Шиён уже растекаются капли мёда. Глубокие и плавные, как песчаные дюны, ключицы попадают первыми под падающие медовые лучи, что наливают ямки небольшими золотыми озерцами. Густые медленные реки стекают ниже по паре мелких родинок, ещё ниже — на первые рёбра, на грудь — соединяя всё пчелиной сладкой нитью. И в конце — по кругу, мучительной спиралью Бора очерчивает грудь, добираясь до каждой из двух вершин, награждая их сладкой каплей мёда. Бора отставляет склянку подальше, не глядя куда, лишь бы не отрывать глаз от Шиён и успеть захватить весь мёд, пока он не стёк на простынь. Поэтому Бора действует быстро и, наматывая свои волосы в кулак, припадает к до дрожи чувствительному телу пламенным дыханием. Шиён в ответ сгорает в беззвучном стоне, уже комкая пальцами шёлк. И стараясь не смотреть на эту чёртову Бору… Её язык нагоняет круги вокруг соска, будто хочет добежать до финишной прямой сейчас, или же он подобно чёрной малибу, в которой летом они покорили весь ночной Нью-Йорк на скорости предельно допустимой, а после на парковке Бора поняла впервые — как ей нравится ласкать грудь Шиён, и как та сладко плачет в голосе от её укусов. Бора следует оставленной медовой спирали на груди, сладко сглатывая и зализывая родинки уже выше, подбираясь к ямкам ключиц и поглядывая на реакцию Шиён — та тает, чувствуя и густую, сахарную влагу, и горячую до ужаса Бору, что сковывает бёдрами её ноги, опаляет шумными выдохами кожу, будто оставляя ими красные ожоги, и улыбается, высовывая юркий кончик языка то на бедных, припухших от ласк сосках, то близко к шее — на ключицах. Шиён безмолвно просит оставить её в живых, но жмурит глаза и испускает долгий, насыщенный стон на хрипе, когда Бора прикусывает тонкую кожу на косточке ключицы и черпает липкий мёд в ямке, измазывая им все губы. — Так понравилось? — её улыбку невозможно не услышать, как и нежное самодовольство. Бора возвышается над и покрывает тенью всё румяное лицо Шиён. Удовольствия прибавляет и сбитое в груди дыхание, в котором слышится `да`, и Бора вторит ей, страстью и мёдом накрывая губы. Сладкие, почти что приторные губы у обеих, но мягкие и укусы заживают гораздо быстрее в таких поцелуях, рубашка Боры укрывает обнажённый бюст Шиён и смешок сверху добивает окончательно. — Я проверю, любимая? И лучше бы Шиён не понимала, что Бора имеет ввиду. Но Бора хочет попробовать. Прямо сейчас. И давит ниже. Она хочет реакцию и ставит колено меж бёдер, и чувствует через брюки, как липнет, но не к коже. У Шиён все кружева потоплены, подобно Атлантиде. И одним: — Ох… Бора даёт понять больше, чем могла в любой другой ситуации. По её улыбке, маленьким, но сильным рукам, вцепившимся в ладони Шиён, и укусу нижней губы, дабы сдержать громкие мысли — всё понятно даже до того, как Бора поднимает безумный, сияющий удовольствием от данной картины, взгляд прямо навстречу глазам Шиён. — Так соскучилась по мне? Вопросы Боры сейчас, как риторические, не требуют устного и логичного завершения. Поэтому в ответ у Шиён, будто под ударом тока, выгибается поясница — Бора тянет кружева в сторону одним лишь пальцем и купает клитор в вытекающей смазке, надавливая на него одной фалангой указательного. Бора знает, что может не спрашивать разрешения сейчас, когда Шиён почти на пределе. Её желания озвучивают безмолвные стоны, когда она закрывает глаза, не в силах смотреть ниже, а под пальцами Боры — будто стучит сердце по силе пульсаций. И ведь она может не спрашивать — просто проскользнуть внутрь двумя и разогнаться до судорог в ногах Шиён — но Бора любит интересоваться и разжигать вопросами, сползая ниже по телу. — Позволишь? И глупо спрашивать подобное, когда она уже у пяток с кружевами в руке, а перед ней только накрытая тёплым светом Шиён и её медовая чистая кожа. — Не спрашивай, а делай. — немного резко, рвано, но желанно — всё как любит Бора. — Повторяешь за мной… — Бора ахает и вновь рывком взмывает вверх, зависая над лицом Шиён, только всё ниже склоняя голову к её подрагивающему плечу. Её маленькие, но напряжённые пальцы, отдалённо напоминающие когти стервятников, удерживают будто не Шиён, а целую кровать под своей властью; её дыхание, застрявшее на щеках, прожигает и одновременно пугает непредсказуемостью после — Бора наблюдает за пульсом в яремной вене и выжидает, когда Шиён закатит глаза от ожидания и тлеющего удовольствия внутри. Как бы Шиён не была терпелива — её тело сорвётся первым. А Бора лишь подталкивает, пуская одну руку стремительно ниже и раздвигая ноги Шиён, подпирая их своими бёдрами. Прелюдия Боры — зрелище незабываемое, особенно когда она давит всей низостью голоса чертовски близко у кромки уха: — Какая умница. И сжимает клитор меж указательным и средним, закусывая губу от мгновенной реакции любимой. Бора соврёт, если скажет, что не скучала по тому, как Шиён пытается ей сопротивляться и сдерживаться — но это её и заводит лишь больше и больше. Бора соврёт, если скажет, что Шиён не шикарна в стонах. И когда она тянет: — Прошу… Бора не в силах отказать сему прошению, поэтому снимает очки с зацелованного лица, откладывая те, не глядя, на тумбочку, и спускается ниже — вставая коленками на тёмный пол. Весь алкоголь в крови Шиён мгновенно испаряется при виде Боры снизу между бёдер. Шиён трезвеет с каждой секундой бесконечного контакта рук Боры с её обнажённостью, будто её пальцы притягивает магнитом, они и не отлипают — а лишь сжимают массажными витками мышцы, вдавливаясь в кожу. Шиён непроизвольно сжимается в импульсах, пытаясь зажать маленькую голову меж, на что Бора будто бы мурчит, отзываясь с хрипотцой: — Расслабь тело, милая, я сделаю всё быстро. И разве я стою так перед тобой впервые? Почему ты настолько сильно дрожишь или уже забыла каково это? — Бора вопрошающе мычит, вглядываясь в приоткрытые глаза Шиён, что будто в сладкой пелене от чувств. И не получая ответа лишь добавляет: — Тогда напомню так — что не забудешь. И крошечные пальцы мёртво вцепляются в бёдра, сотрясая всё тело одной своей силой. Бора своевольно тянет всё тело Шиён ближе для удобства дальнейших движений — той лишь нравится, а с влажных губ слетает единственное имя девушки — что мгновение назад плакала при виде любимой, а теперь заставляет плакать и её саму, проворачивая языком чёртов вентиль при первом же контакте с мокрыми складками. Вкус и горячий запах Шиён заполняет всё полностью. Она пылает, ведь было достаточно и прелюдии с Борой, по которой она так скучала не только сердцем, но и нещадно ноющим телом. Одной Боры всегда достаточно, будь то пальцы, язык или в целом её тёплый интимный взгляд, адресованный лишь любимой Шиён. И закончится это чересчур быстро, хоть и безумно ярко. Подобно взрыву новых звёзд. Шиён ощущает их скопление под веками, когда сжимает тяжёлые веки, погружаясь лишь в чувство буйства где-то снизу — где до ужаса приятно и влажно. Бора может и с лёгкостью захлебнуться, она предпочитает спасать бедные, уже искусанные и саднящие губы — пальцами, смещая их с бедра, как с суши, в бездонную воду. Бора знает, что и не дотянется до дна, как бы не хотела, но и без того вызовет шторм с крошечными, отнюдь не слабыми пальцами. Шиён стонет в молочный потолок почти что безмолвно, или Бора просто не слышит подобной чистоты удовольствия, что и желает проверить ближе, поднимаясь обратно с колен и возвышаясь над бездыханной грудью. Шиён замирает — а Бора лишь замедляет темп пальцев снизу, исследуя ими мягкие грани вокруг. Бора как никогда чётко слышит по всему телу Шиён пульсацию. И задевает дрогающий нерв указательным, понимая — как же близко могут быть звёзды, буквально под пальцами. Тёплый, но уверенный голос Боры предлагает: — Хочешь? А Шиён, чувствуя себя в её власти и безопасности — соглашается. Только никто не отменял соседей со всех четырёх сторон и дома, что в полночь вряд ли бы хотели услышать пение богинь — по крайней мере без предупреждения — а Шиён не любит, когда её кто-то слышит, кроме Боры, поэтому Ким берёт всё в свои руки. Снизу — доводит тело до дрожи. Сверху — душит у основания шеи и целует в губы, заглушая все протяжные стоны собой и только. Шиён трясёт под сладким языком до распада на атомы — она извивается змеёй и тянется всё выше и выше, сминая простынь и выталкивая её из-под себя; руки хаотично бросаются на скомканную ткань в поисках сжать что-то потвёрже, а когда Бора ускоряется и кратко давит на один лишь клитор — Шиён хватает крошечное запястье руки, что даже не полностью сжимает шею, а лишь её часть, и давит сильнее на руку — чтобы Бора держала её под собой крепче. Иначе Шиён не выдержит. И не выдержит точно, поэтому второй хватает затылок Боры и тянет ближе, углубляя поцелуй, спасающий от излишней громкости — её тело и само буквально горит и кричит перед оргазмом, желая вскипеть и испариться. Шиён судорожно выгибается, на что и Бора тоже постанывает, радуясь — что у неё получилось. Звёзды взрываются ярко, а Шиён разрывает приятно в маленькой смерти и мурашках под играющий аренби в колонке.

I promise you

[Я обещаю тебе]

No one’s gonna touch you like I do

[Никто не прикоснётся к тебе, как я]

У Шиён есть милая привычка — обнимать Бору на пике, приближая и греясь, не отпуская более из рук — как и сейчас. Она обхватывает плечи и тянет в объятия, приходя медленно в себя. Шиён пытается открыть глаза, успокоив полностью пульсацию внутри и колотящееся сердце, а Бора, собирая вытекшее, облизывает пальцы. — Я знаю, это покажется глупым и банальным для такого романтика как я, но… ты сладкая, как мёд для меня. Шиён отвечает сбитыми выдохами и полустонами, напоминающими отдалённо её истерический смех, звучащий, как аллергия на флирт Боры. Но Шиён с ней ласкова всегда, как бы ни хотела сейчас сказать `перестань`, хлопнув по плечу, и сотню раз произнести — `твои шутки меня смущают`. — Ты правда приторна, но я люблю это. — Шиён притягивает Бору ближе совсем шёпотом для награды с `иди ко мне` до звучного влажного поцелуя, добавляя в конце: — Ты хорошо потрудилась, милая. Дай отдышаться и можешь снимать свой ремень. — Сперва сними этот галстук с меня. Ты завязывала — тебе и развязывать. Бора любит, когда Шиён занимается подобным по утрам — встаёт вместе с ней и помогает собрать кожаную сумку, заодно сделав ровный узел в основании галстука — а после по вечерам и ночью помогает его развязать. Бора доверяет касание к нему лишь Шиён — это их интимность и граница. Поэтому сейчас Бора напоминает с улыбкой — что Шиён единственной дозволено его касаться, и сделать это надо первее всего — ведь малость душит. Бора кристально чисто улыбается с помадой Шиён на лице, смазанной у кончиков губ в кисло-сладком соке. Плечи слегка дрожат в усталости, на что Шиён приобнимает их и валит Бору в постель на лопатки. Шиён же всё делает мягко и осторожно из любви подогревать Бору будто на медленном огне. Поэтому целует не торопясь, развязывая узел галстука на шее, запуская тёплые-тёплые пальцы под белую зацелованную рубашку, чтобы стянуть её в процессе, сделав Бору ещё меньше. Она совсем малышка под большими плечами Шиён. И чем меньше на Боре одежды, тем больше она смущается, закусывая то свои губы в поцелуе, то Шиён, то замедляясь и стремясь положить руки на спину Ли, приближая верхнюю к уже оголённой груди. Бора не успела и понять, как оказалась без бюстгальтера с застёжкой на спине, а Шиён успела приподнять её маленькое тельце и обнажить верх Ким полностью. Шиён знает, что Бора умрёт от смущения, если сейчас отпрянет от её губ — что она и делает, смотря на то, как цветут малиновым веснушчатые щёки Боры. Бора приоткрывает глаза и её предплечья покрываются мурашками, когда Шиён ласкает уши касанием пальцев и голосом: — Моя прекрасная маленькая пташка. Ласкает медовым, спускаясь ниже к беззащитной тёплой шее и целуя до алых пятен. Поцелуи Шиён сравнимы с жжением из-за укуса медуз. Поэтому на тонкой коже Боры появляется ожерелье из пятен, уходящее влажной полосой на грудь и соски. А рельефные, медовые мышцы спины Шиён расцветают слабыми царапинами от коготков той, что позаботится даже о всех её мелких ссадинах на утро. Кожа Боры с ароматом ещё осеннего дождя краснеет по-новой, ничтожно покрываясь мурашками от горячего дыхания на мокрых вершинках груди. Шиён играется заботливо и тянуще с сосками, пока её кольца на пальцах лязгают о бляшку ремня. У Боры дёргает руки, что слетают с твёрдых лопаток ниже, туда — где сейчас Шиён пытается снять ей ремень и классические брюки, застревая между отверстий в кожаном язычке. Бора импульсивно перехватывает инициативу ниже, желая поскорее избавиться от одежды и наконец-то спустить голову Шиён ниже. Тело зудит в жаре, особенно внутренняя часть бедра, скрываемая под тканью брюк. Шиён чувствует всё напряжение Боры буквально в том, как она дёргает металлическую собачку вниз и чуть ли не вырывает ремень из шлёвок. Шиён до ужаса любит это в Боре. Нетерпеливость в руках и смущение в румянах на щеках. И как в ней это вмещается? Пока Шиён задаётся риторическим вопросом в голове, у Боры в нежелании раскрываются глаза, но с интересом — `почему она застыла, нависнув сверху?`. Бора не любит и не хочет смотреть сейчас на неё и её тело, потому что не отведёт глаз и сама — плечи Шиён округлились из-за напряжения в них, волосы спали на одну сторону для удобства, пухлые губы перекусаны то ли Борой, то ли самой Шиён — уже не понять. И Бора не понимает, как она оказалась с такой прекрасной девушкой в постели и в целом — в её жизни. Шиён задаётся таким же вопросом, глядя на Бору сверху. У Шиён есть привычка смотреть Боре в глаза, когда та и так смущена, но при этом — чего-то безумно желает, но не скажет прямо, упрямо замалчивая всё, что хочет вырваться бурей и всплеском, если приблизиться слишком. У Шиён есть привычка, желание и тающая под Бора, что вот-вот начнёт тлеть дымом от ласки в голосе Шиён: — Скажи мне — что ты хочешь сейчас? И Бора отвечает, почти что властно касаясь и давя всеми пальцами на плечи вниз — даже так её руки ничтожно малы перед мышцами и телом Шиён. И конечно ту это больше забавляет, добавляя чувства эфемерного господства над своей непреклонной Борой. Шиён соглашается лишь взглядом, понимая всё, на что готова сейчас Бора и что она любит — зная из прошлых ночей. Ожидаемые стоны Боры дальше заставляют уголки губ дрогнуть в улыбке. — Ну что ж… Моя девушка устала на работе, её нужно баловать и называть умницей, а ещё делать всё, как она захочет. Поэтому контролируй мою голову, как пожелаешь. И Бора пожелает, как и в прошлые разы, оставить её там надолго и почти что не выпускать, пока сон не накроет глаза, а после и Шиён обеих покрывалом. Плотные твидовые брюки наконец покидают ноги Боры, отпуская их полностью в руки Шиён, что раздвигает их перед собой медлительно, поглаживая с усладой и высматривая реакцию Боры в нервной дрожи, стоит лишь провести коротким ногтем по коже. Бора шипит на неё в ответ, сжимая простыни у головы и пытаясь сжать талию Шиён меж ног крепче, а не только коленками, лишь бы коснуться больше и ближе к ноющему. — И правда так желаешь меня… — шепчет под нос Шиён и отзывается усмешкой, а Бора в ответ закусывает часть губы и елозит бёдрами по кровати, открывая их всё шире и шире для одной Шиён. И безумно смущаясь от этого. Веснушки покрываются алым румянцем, и Бора устремляет взгляд вниз, когда Шиён наконец спускается на колени — подобно ей самой не так давно — ведь кровать маленькая, а любимую Бору надо удовлетворить хорошо. Шиён любит, когда Бора закатывает глаза, не в спорах, но когда ей звонит «их главная Ким Минджи», приглашая в офис, или же когда она стонет от невесомых касаний Шиён, пальцы которой прилипают к липким, влажным губам снизу. Бора не боится соседей и что её услышат — ей лишь в радость, если они узнают о её самой лучшей девушке. Поэтому она несдержанная, когда перевозбуждена из-за Шиён; поэтому приказывает сейчас стащить с неё последнее оставшееся нижнее бельё и чёрт возьми закончить с этим. Шиён ей повинуется без слов, но с постоянной улыбкой на губах. Всё происходит неожиданно и сбито, как глубокое дыхание Боры: Шиён чередует всё — касается пальцами входа, входит одним на пару сантиметров, вторым, чуть растягивая и проверяя — насколько плавно и нежно её впускает Бора внутрь; Шиён играет языком на клиторе, как скрипач на своей скрипке, используя одновременно и пальцы для высоких, вымученных стонов Боры, и язык для низких и дёрганых, быстрых. — Блять, боже- Только её Бора матерится и молится богам в одном стоне, так и называя её — Шинни… когда Шиён входит в неё до основания пальцев и с приятными прохладными кольцами, подаренными самой Борой. Она явно ожидала чего угодно, но подобное удивило до жжения и прогиба в пояснице. От удовольствия вопило всё тело. Лицо Боры залило брусничным, подобно оставленной помаде на щеках, а пальцы, дотянувшись до головы Шиён, тянули её лишь ближе и ближе, собирая копны тёмных волос. Бора дрожит вместе с приливами закипающей внутри крови и просто умоляет движением бёдер покончить с ней и жаром быстрее — Шиён же даёт немного ей привыкнуть и задевает стенки металлом изнутри, дабы больше понравилось. Бора явно чувствует лучше кольца в начале, поэтому и даёт незабываемую реакцию: пытается обнять талию, исцарапанную спину Шиён ногами и прижать ближе, изгибается и крутит животом перед носом той в поиске наилучшей точки и быстрого конца первой части концерта. Шиён надеется, что Бора уснёт с ней в антракте и наконец-то выспится за три дня работы. А её спина отдохнёт от ногтей любимой. На часах почти два часа ночи. После чейзов заиграла любимая песня Шиён, под которую она когда-то целовала Бору в машине и называла её `сладкой`, желая попробовать больше. Теперь же она смакует эту сладость на языке, понимая, насколько она приблизила Бору к ярким звёздочкам под веками — мышцы изнутри сжимают её ещё сильнее, не отпуская и в непроизвольной дрожи погружая пальцы ещё глубже, будто всасывая или обнимая их. Шиён понимает, что Бора взорвётся вот-вот от любого настойчивого касания, так лучше она сделает это на её языке. Шиён не просит раскрыться для неё, когда чуть отползает пониже, опаляя дыханием внутреннюю часть ног — Бора и так это сделает сама. Шиён приятно липнет щеками к бёдрам уже в полной готовности проснуться с опухшими губами и взъерошенными волосами, ведь — Шиён так быстро корейский не учила, как выучила тело Боры и его импульсивность в желаниях. Особенно, когда Бора в предоргазме. Бора не любит разводить бёдра широко — Шиён знает, что её удовольствию лучше в тесноте, что Бора любит сводить колени и сжимать всеми мышцами ног Шиён, особенно её голову между и плечи. Бора любит зажимать Шиён всем телом и чувствовать её максимально рядом. Боре постоянно мало Шиён. Так она говорит, что скучала. А Шиён скучала по любимым взлохмаченным волосам, которые не улягутся и несколько ближайших дней — руки Боры буйнее самой их хозяйки и беспощадны, когда она хочет больше. — Ещё… Бора зажимает голову Шиён бёдрами вновь и поднимается тазом выше, ближе и крепче к ужасно-прекрасному рту. Умирая на шёлковой простыни вновь и вновь. Оставляя на ней свой сладкий аромат, напоминающий о ласках Шиён. Нещадно матерясь в потолок и — изгибаясь телом — в бутафорные звёздочки на окнах. Бора ненасытна, поэтому всегда чертыхается и просит больше в конце, продлевая приятное чувство оргазма. А Шиён и не против чуть дольше побыть между её ног, услаждая любимую всеми прелестями языка, пока пальцы массируют крупные напряжённые и красивые бёдра, содрогая их вновь и вновь своей любовью. До прихода ванильных снов и усталости в слабых, набитых ватой ногах. ····——— —· · —·—— Тридцатое ноября. За ночь мокрые участки улицы покрылись белой коркой льда, а балконы соседних домов припорошились снегом. Шиён как обычно спала на животе, а проснувшись — ей делала массаж сидящая на бёдрах сверху Бора. В белом утреннем свете и спокойствии за окном их пальцы мяли друг друга в оливковом масле и заживляющем креме — Бора старалась убрать все алые длинные царапины с плеч Шиён, а та лишь целовала Бору в скулы и готовила свежесваренный тайский кофе со сгущённым молоком на двоих, желая просыпаться так каждое утро.