Любовь...?

Дазай верно шёл на крышу школы. Была перемена и он решил покончить с уроками на крыше. Вдруг у него есть крылья и он взлетит? Стоя у перил, у края крыши, тот стал перелазить их. Страха не было, он как минимум уже пару раз пытался топиться в школьном бассейне. В момент его уже какой попытки, парень с длинными и двухцветными волосами поймал его за руку, не дав упасть вниз. "Не делай этого! Пожалуйста!" – крикнул он. Он выглядел отчаявшимся. Ох... Видимо Осаму и сегодня не сможет покинуть этот страшный сон. Они уже сидели на лавочки и Сигма делился обедом. Осаму неохотно брал ему из его ланчбокса. "Я Сигма.. А ты?" Дазай немного помолчал, а после выдал: "Дазай... Дазай Осаму." – это было суховато. Был не в духе. Паренёк рядом выглядел счастливо. Был рад, что спас его. *** В классе, когда Гоголь и Достоевский подошли к пареньку, который сидел за партой, Сигма немного занервничал, зная какие они могут быть психами... особенно Николай Гоголь. "Сигма, – начал Николай. – А не хочешь пойти с нами на крышу? Там будет оооочень весело!" "Да.. Хочеться посмотреть на страдание того паренька в бинтах" – поддакивал Фёдор, зло улыбаясь. Они приехали из России, учились японскому, а говорили на английском. Сигма знал, о ком они, чуть сжал губы. На крыше. Ох... Эти издевательства в сторону Осаму, они будто пролетали мимо, хотя может это его и задевало? Чуя, его друг, не лез в это,но и не стремился его спасать. *** Так, через месяц всех спасаний Осаму из разных суицидальных ситуаций, Сигма понял, почему он это делает. Нет, не только из-за доброго сердца к миру,но и ещё из-за чувств к нему. У него бешено колотилось сердце, дыхание перехватывало только от самого его вида. Но он не мог ему признаться... боялся. Эти два шута его спрашивали, в каких же он с ним в отношениях,если всё время следит за ним. Длинноволосик держался, молчал и краснел. Но тут Достоевский выдал: "Влюбился в него что ли?" – произнёс он с ехидным выражением лица, будто читал его мысли, проник в его голову. Тут уж Сигма не выдержал: "Да! Я люблю Дазая!" – выкрикнул он, а Достоевский самодовольно ухмылялся.