Notte Stellata

      Поскольку Кочо Шинобу — это олицетворение всех тех качеств, которых нет у тебя, — хорошая, стойкая, высокоморальная, — ей не требуется много времени, чтобы сообщить Господину о твоих отношениях с Кокушибо. Вороны прилетают за тобой через два дня, крича, чтобы ты отправлялась в Поместье Убуяшики.       Но поскольку Кочо Шинобу еще и добрая — а ты всегда зависела от чужой доброты, — она также просит, чтобы твои нарушения не разглашали другим членам Корпуса, так что, если тебя уволят, ты сможешь уйти, сохранив достоинство, твоя тайна останется нераскрытой.       Стоя на коленях перед Господином — хотя ты и сомневаешься, сохранила ли ты право называть его так — и его Госпожой, ты молчишь, сложив униформу на коленях. Ты пришла не только для того, чтобы узнать свою судьбу, но и для того, чтобы вернуть все, что они тебе дали. В конце концов, ты уже давно потеряла право носить символику Корпуса; единственное метсу, вышитое на спине — уничтожать — само по себе приговор, который тебе предстоит выдержать.       — Дитя мое, — говорит Убуяшики слабым голосом. С тех пор как ты видела его в последний раз, болезнь распространилась еще дальше — теперь она покрывает все его лицо, за исключением рта, а его руки полностью забинтованы. В воздухе витает зловоние гниющей плоти, и вина накрывает тебя подобно шторму.       — Ояката-сама, — немедленно отзываешься ты, зная, что он тебя не видит.       — У тебя чудесный дар, дитя мое, — твое сердце полно сострадания, которое, возможно, превосходит наше. И человеку трудно нести такой дар, потому что ты можешь многое узреть и почувствовать.       — Простите мою дерзость, Ояката-сама, но Вы ошибаетесь, — возражаешь ты, еще ниже опуская голову. — Я не обладаю ни одним из таких дарований; единственное, что я принесла Корпусу, — это обман и предательство. Моим преступлением было то, что я связалась с демоном, и я с радостью совершу харакири в качестве искупления.       — Но зачем? — спрашивает Господин. — Я никогда не попрошу своих детей причинить себе вред.       — Если Вы не разрешите мне сделать харакири, это навлечет на Корпус еще больший позор. Смерть — достойное наказание за мои грехи, — продолжаешь ты, не позволяя своему голосу дрогнуть ни на секунду.       — Ты слишком сурова к себе, дитя мое, — замечает Господин. — Жизнь каждого человека драгоценна, и отказаться от нее во имя гордости и чести — гораздо большее преступление. Ты показала себя исключительным мечником, наша семья всегда будет благодарна тебе за твою службу.       Ты украдкой бросаешь взгляд на Господина и его жену.       — Однако, как глава Убуяшики и Корпуса истребителей демонов, я не могу проигнорировать твое нарушение, — мягко признается он. — Как ты думаешь, каким должно быть твое наказание?       — Я вверяю свою судьбу в Ваши руки, Ояката-сама.       Убуяшики глубоко дышит, резкий звук вырывается из глубины его больных легких в пересохшее горло.       — Только Небеса могут вершить нашу судьбу, дитя мое.       В конце концов, он принимает решение отстранить тебя от исполнения своих обязанностей. Точный термин, который использует Господин, — «хансей» — это означает, что ты более не участвуешь в тренировках с товарищами, а твои патрули передадут киноэ. Убуяшики отказывается принять обратно твою форму и меч в знак отставки, настаивая на том, что они пригодятся тебе на случай, если срочно потребуется твоя помощь.       Ты возвращаешься в свой дом опустошенной, как никогда, — опять же, было бы легче, если бы Господин приказал быстро казнить тебя и освободить от бремени. Но чужая доброта снова берет верх, и ты обнаруживаешь, что греешься в лучах сурового милосердия.       Милосердие. Доброта. Давным–давно ты верила, что именно из-за них ты здесь — боги сохранили твою жизнь, чтобы ты могла принести пользу другим, дали тебе больше времени, больше лет, чтобы найти тех, с кем ты подружишься и кого будешь опекать вместо родной семьи.       Так было до тех пор, пока Кокушибо не вошел в твою жизнь и не перевернул значение всех этих слов. Пощадив тебя в заснеженном лесу, он отнесся к тебе не просто как к очередной добыче. Говорил тебе, насколько ты отличаешься от всех, с кем пересекались его пути. Позволил Шинобу узнать о ваших отношениях только для того, чтобы умолчать о правде. И теперь Господин идет вразрез с основными принципами Корпуса — выбирает размышление вместо наказания.       Если это милосердие, если это доброта — во всей ее искаженной, отвратительной форме — ты их не желаешь. Ибо чем добрее люди, тем отчетливее ты замечаешь собственное уродство. Свой эгоизм — твои родители мертвы, тогда как ты продолжаешь жить. Свою похоть — ты так легко отдалась демону. Свою жадность — несмотря ни на что, ты жаждешь сохранить товарищей, звание и меч.       И, вероятно, самое ужасное: ты чувствуешь облегчение от того, что, в конце концов, все это у тебя может быть.       Слух о твоем временном отсутствии быстро распространяется в Корпусе, и вороны начинают залетать в твой двор, требуя объяснений. Официальной причиной, которую всем объявила Аманэ-сама, была болезнь, то, что вы трое согласились считать приемлемым оправданием. Инфекционное заболевание, достаточно серьезное, чтобы отстранить тебя от активной службы, но ничего явно угрожающего жизни. Таким образом, тебе не придется встречать гостей, и ты будешь держаться в тени, если нужно будет выйти из дома.       Тем не менее, твои товарищи очень настойчивы — Шиназугава-сан, Мицури-сан и Обанай-сан по очереди приходят к твоему дому, выглядывая из-за ставен, чтобы увидеть тебя хотя бы украдкой; Узуй, напротив, выбирает более агрессивный метод, приведя с собой своих жен. Все заканчивается тем, что они устраивают пикник в саду до самого заката, постоянно приглашая тебя присоединиться к ним.       Но независимо от того, как сильно твое искушение поприветствовать их, ты душишь это желание на корню, игнорируя их до тех пор, пока они не устают, а небо не темнеет.       И вот, когда у тебя появляется свободное время, ты принимаешься за рутинную работу — полируешь катану, зашиваешь старые кимоно, рисуешь пейзажи. По стечению обстоятельств для тебя наступает то самое будущее, которое ты не планировала; увольнение из Корпуса, о котором ты когда-то думала, теперь близко, как никогда. Хотя Господин не произносил это как таковое, ты больше не видишь своего места среди Хашира, и ты знаешь, что грядущие дни будут такими же однообразными, как нынешние. Долгие отрезки дня и ночи в компании наедине с собой — ты понимаешь, что это тоже своего рода кара. Те, кто ступил на путь мечника, по натуре были одиночками, и без общества собратьев-истребителей ты снова остаешься в пустоте.       Пытаясь заглушить бесконечные мысли, звенящие в твоей голове, ты, наконец, сдаешься и открываешь шкафчик с напитками, которые копила годами — это подарки от тех, кого ты спасла. Хотя ты неплохо переносишь алкоголь, тебе не особо нравится чувство опьянения. Однако сегодня вечером ты задаешься вопросом, будет ли этого достаточно, чтобы забыться. С кувшином сакэ в одной руке и фарфоровой чашкой в другой ты устраиваешься на энгаве перед своей спальней. Ночь прохладная, как и твой напиток, но вскоре тепло разливается по горлу, алкоголь пульсирует в венах.       Ты откидываешься на спинку зайсу, разглядываешь пустую площадку. В памяти всплывает образ Кокушибо, сидящего в нескольких шагах напротив, и ты закрываешь глаза, качая головой. В твоем сознании он никогда не покидал тебя — он остается в твоем доме, и ты видишь его повсюду: у доски для игры в Го в твоих жилых покоях, в дверном проеме, ведущем на кухню.       Ночью, когда ты не можешь заснуть и ворочаешься с боку на бок, ты почти ждешь, что он ляжет на твою подушку, в пределах досягаемости. Ты потянешься к нему, согнешь пальцы, словно хочешь взять его за руку и погладить его лицо. Он живет и дышит в твоем доме, материализуется из твоих мыслей, преследуя каждое мгновение бодрствования и сна.       Ибо бывают моменты, когда ты мечтаешь о нем, как он берет тебя на четвереньках или только стоя на коленях, заключая тебя в свои сильные объятия. Сначала он целует тебя в губы, прежде чем перейти к шее, ключице и ниже. Безмолвно, направляя тебя только взглядом, он скользит по твоему напряженному дрожащему телу, пальцами изучая его контуры, наблюдая за каждым волоском на твоей коже, который встает там, где он дотрагивается до тебя. Он молчит так долго, как ты ему позволяешь, единственные звуки, нарушающие тишину, — твое затрудненное дыхание, когда он неизбежно опускается руками или ртом к твоему лону, которое уже ноет без него, и тогда — всегда — ты просыпаешься от боли меж бедер, сопровождаемой неровным ритмом твоего сердца.       Тебе стыдно сознавать, что ты не можешь перестать думать о нем, даже в уединении своих снов. Он не возвращался с той ночи, когда вас обнаружили, и, в очередной раз поднеся к губам чашку, ты с усмешкой размышляешь, было ли это его намерением с самого начала — изолировать тебя от тех, кого ты считаешь близкими и дорогими, унизить и наблюдать, как ты впадаешь в немилость, как тебя настигает участь хуже смерти. И это после громких заявлений о том, что он нуждается в тебе такой, какая ты есть, что за четыре сотни лет своего существования ты первая, к кому он возвращался снова и снова… Ты вздыхаешь, наливая себе еще сакэ.       Глупая, глупая, глупая. Подумать только, ты поверила каждому слову, что он тебе наболтал. А теперь потеряла все.       Ты встаешь на дрожащих ногах, позволяя первым зимним ветрам трепать твои волосы. Ты чувствуешь легкость во всем теле из-за алкоголя, плещущегося в твоей крови. Сегодня луна находится в фазе убывания, ее сияние слабо освещает твое лицо, когда ты поднимаешь на нее взгляд.       — Пущусь наугад! Будет удача, не будет… — произносишь ты, воспроизводя в памяти эти строки.       Первый иней лег, и брожу я, завороженный, там, где белые хризантемы — но ответа так и не приходит, и ты смиряешься, чтобы закончить стих в своей голове. Потянувшись за кувшином, ты случайно опрокидываешь его; его округлое брюшко скатывается по доскам, выплескивая содержимое на энгаву. Ты смотришь на беспорядок, который сама же и устроила, а потом ахаешь, когда сакэ перетекает через край. Спьяну ты бросаешься за кувшином — перед глазами все кружится, тебя накрывает волна тошноты, и в следующее мгновение ты понимаешь, что падаешь.       Ярко–алое на сером, характерные оттенки зимы — этот краткий, но отчетливый образ вспыхивает в твоем сознании. Возможно, ты нарисуешь его, если не разобьешь голову об острые камешки сухого сада; ты давно хотела попробовать подаренные тебе дорогие западные акварели: красную охру, кадмиево-красный, вермилион…       Прежде чем ты успеваешь закончить эту мысль, чувствуешь, как сильные руки прижимают тебя к крепкому большому телу. Твоя нога опасно свисает с энгавы, пальцы ног зацепились за деревянные планки, застыв в движении, пока ты фокусируешь зрение на незваном госте. Инстинктивно ты тянешься к нему, обхватывая его руку; твои глаза широко раскрыты и ищут его, символы, вырезанные на его радужках. Тот, кого ты себе представляла, о ком мечтала, сейчас прямо перед тобой, словно ты сама его наколдовала.       — Осторожно, — говорит Кокушибо, поддерживая тебя за талию.       Ты опускаешь ногу и неровно становишься на пол, не отрывая взгляда от своего посетителя. Успокаивающая волна узнавания пронизывает тебя, теплая и манящая, даже несмотря на то, что холодный воздух вокруг щиплет глаза и просачивается сквозь ночную рубашку. Тебе хочется раствориться в Кокушибо, в родных объятиях — как легко было бы тогда приветствовать его возвращение в свою жизнь после всего, что произошло. Без ограничения твоих обязанностей, без того, чтобы твое кредо управляло твоей совестью, у тебя есть свобода действий, чтобы вести себя так, как ты пожелаешь; но ты не можешь игнорировать раздражение и гнев, которые кипят внутри. Всплывают горькие мысли из прошлого, и ты, призвав всю силу воли, отказываешь ему, отворачиваясь лицом к энгаве.       — Зачем ты здесь? — спрашиваешь ты, ставя кувшин с сакэ обратно на площадку. Из–за твоей небрежности некоторые доски теперь на оттенок темнее остальных — надо будет вытереть и оставить сохнуть на ночь. Твои ногти впиваются в размокшую древесину, проводят по ней. — После стольких дней?       — Ты бы предпочла, чтобы я позволил тебе упасть? — позади себя ты чувствуешь, как Кокушибо делает шаг вперед. Его рука тянется к тебе, но ты увиливаешь от нее, склоняясь ниже.       — Разве ты уже этого не позволил?       — Ты расстроена, — констатирует он, опуская руку.       Закрыв глаза, ты оборачиваешься. У тебя вырывается вздох — измученный, раздраженный, и ты поднимаешь веки, собираясь с силами.       — Знаешь, я ненавижу, когда ты так говоришь.       — Как — так?       — Когда ты говоришь что–то обо мне, что я расстроена или зла — что угодно, — ты замолкаешь, размахивая руками в смутном приближении к своим мыслям, — вместо того, чтобы сказать мне правду.       — Какую правду?       — Какую? — недоверчиво переспрашиваешь ты.       Но ты осекаешься, делаешь глубокий вдох и усмиряешь гнев, который угрожает вырваться наружу. Ты не станешь показывать Кокушибо свою слабость, не допустишь, чтобы он ею воспользовался. Это как с рекой — можно ее пересечь, но не смотреть вниз, на отражение твоих сомнений на ее поверхности. Бесконечное блуждание, бег по кругу, ты гонишься за ним, а он гонится за тобой.       — Почему ты это допустил? Почему позволил Шинобу-сан застукать нас? После всего, что ты мне сказал — что ты всегда честен, что я отличаюсь от всех остальных, с кем ты был, — ты просто взял и причинил мне боль, разлучив меня с теми, кто мне ближе всего: моими товарищами, Корпусом, единственными людьми, которых можно назвать семьей. И теперь ты заявляешься ко мне, как будто по-настоящему волнуешься за меня, как будто ничего не произошло — как я должна реагировать? Когда я отдала тебе всю себя, а ты взял и растоптал меня? Как я могу доверять тебе? Как могу быть уверена, что это не какая-то тщательно продуманная схема, в которой ты водишь меня за нос по своей прихоти?       Твои слова заканчиваются на слабой ноте, прерываемой странным фальцетом, который звучит так, словно у тебя сдавливает горло. Вдобавок к этому, твои глаза предательски жжет — слезы могут пролиться в любую секунду. В какой-то момент гнев внутри тебя выглядывает из-за завесы, обнажает свое истинное лицо. Ты понимаешь, что под ним скрывается не ненависть и не презрение, а желание настолько сильное, что маскируется в других формах.       В конце концов, как ты можешь его ненавидеть?       Молчание воцаряется между тобой и Кокушибо, и ночь внезапно кажется слишком громкой, ее темнота чересчур тяжела, чтобы ты смогла взвалить ее на свои плечи. Порыв ветра проносится по саду, и ты обхватываешь себя руками, плотнее прижимая одежду к телу. Волосы Кокушибо развеваются, как потрепанные ленты.       — Все это не притворство; я всегда смотрел только на тебя.       Ты впиваешься ногтями в тонкую ткань. Твой голос тише, чем когда-либо.       — Но почему ты молчал о Шинобу-сан?       Его ответ звучит медленно и размеренно:       — Потому что я не почувствовал ее присутствия.       — Это неправда, — быстро возражаешь ты. — У демонов гораздо более острый слух и обоняние, чем у людей.       Наступает долгая пауза: Кокушибо переваривает твои слова.       — Спустя столько времени ты, похоже, все еще не понимаешь, — говорит он. — Когда мы вместе, я не вижу и не слышу ничего и никого в мире, кроме тебя — твой голос, взывающий ко мне, сам по себе очарователен. Никто другой не околдовывал меня так, как ты, и никто никогда не займет твое место, моя драгоценная.       Кокушибо резко оказывается прямо перед тобой, притягивает к себе. На этот раз ты не протестуешь и не отказываешь ему. Твои мысли до сих пор вертятся вокруг его слов, словно ты попала во временную петлю.       Моя драгоценная.       Твое тело непроизвольно льнет к его, когда он запускает пальцы в твои локоны, чтобы ты была к нему ближе. Его запах, его тепло, его дыхание на твоей щеке, пока он обнимает тебя — все в нем кажется другим, хотя ничего не изменилось.       — Ты — моя слабость, — шепчет Кокушибо. — Единственная, которая у меня когда-либо будет.       Он поглаживает твою спину, вдыхает аромат твоих волос, затем целует тебя в уголок губ — как же тебе не хватало ощущения его ресниц на твоем лице, того, как он нежно касается твоего виска, скул, линии твоего подбородка. Ты поворачиваешь голову, и он целует тебя по-настоящему.       Кокушибо терпелив и методичен. Его губы слаще того сакэ, что ты недавно пила, а с послевкусием не сравнится ни один дорогой ликер. Ты скользишь руками по груди Кокушибо вверх, цепляешься за его плечи, будто вот-вот упадешь, хотя на самом деле сейчас твердо стоишь на ногах. Потому что именно так ощущается близость с твоим любовником; его нежность, от которой перехватывает дыхание, становится еще более изысканной за то время, что вы провели вдали друг от друга. Тебе точно известно: ты никогда не захочешь расставаться с ним.       Ты отстраняешься от Кокушибо, и он утыкается своим лбом в твой. Облако вашего дыхания, заметное на холоде, — это расплывчатая пелена, скрывающая ваши лица; но ты не в силах утаить желание, которое ясно читается в твоем сердце и теле.       — Пойдем со мной в постель, — просишь ты, дотрагиваясь до его кимоно, обводя узор из шипастых листьев и пересекающиеся линии.       Ты находишь его руку и переплетаешь свои пальцы с его, ведешь его вверх по ступенькам к энгаве. Кокушибо следует за тобой в спальню. Твой футон еще не разобран — изначально ты планировала пить всю ночь напролет, а на следующее утро проснуться прямо на улице. Теперь события разворачиваются не так, как ты ожидала, и тебе не терпится насладиться каждым мгновением.       Опускаясь на пол, ты тянешь Кокушибо к себе; он садится на татами, скрестив ноги, и ты пододвигаешься ближе к нему. Как только ты устраиваешься у него на коленях, он распахивает твой хададжубан, пока его пальцы не касаются твоих бедер. Ты кладешь руку ему на плечо, откидываешь его волосы и лениво поглаживаешь метку на шее.       Его глаза потемневшие, веки прикрыты, Кокушибо изучает выражение твоего лица, купаясь в свете свечей и страстном желании. Наклонив твой подбородок, он чмокает тебя в губы.       — Как мы вернем потерянное время?       Ты подаешься вперед, жаждая более глубокого поцелуя. На этот раз ты проявляешь инициативу и первой приоткрываешь рот, впиваясь зубами в его губы. Кокушибо стонет, обвивая руками твое тело. Ты чувствуешь, как ровно бьется его сердце, и это успокаивает мысли, проносящиеся в твоей голове, пока не остается общий знаменатель между тобой и ним: ваши тела, всегда сливающиеся и никогда не разлучающиеся.       — Все идеально, пока ты со мной, — бормочешь ты. Ты ощущаешь тень улыбки — его улыбки, — и продолжаешь целовать его, довольствуясь простыми объятиями, сильными и теплыми. Пальцы на твоих ногах поджимаются, когда он отрывается от твоих губ, чтобы поцеловать тебя в шею. Он нашаривает узел, который едва удерживает твою ночную рубашку.       Кокушибо тянет за концы до тех пор, пока поясок не рвется и не падает между вами. Твой любовник откидывает его в сторону, касается твоей гладкой кожи. Положив ладони на изгибы твоей талии, он проводит ими вверх, по твоей груди и выше, чтобы раздвинуть вырез твоей ночной рубашки. Рукава сползают с плеч и собираются на сгибах локтей. Кокушибо не раздевает тебя дальше, и ты тоже, потому что знаешь — его заводит твое едва прикрытое тканью тело.       Ты замечаешь, как натянуты его хакама — его член жестко упирается в твою промежность, и когда ты раздвигаешь бедра, чтобы получше сесть, Кокушибо шипит от легкого давления. Осмелев, ты повторяешь свои действия. Трение твоих складок — теперь влажных и липких от смазки — по его одетой эрекции возбуждает, и вы оба стонете в унисон. Кокушибо хватает тебя за ягодицы и прижимает к себе, пока ты держишься за его кимоно. Безо всяких слов, команд или приказов ты зарываешься носом туда, где бьется пульс, — ты плывешь навстречу удовольствию, отражающемуся в его округлившихся глазах и вершинах клыков сквозь приоткрытый рот.       — Остановись, — сдавленно произносит Кокушибо, и его руки, наконец, соскальзывают с твоего тела. Твои дрожащие ноги замирают, колени обхватывают его бедра. Отступая от него, ты даешь ему возможность раздеться самому — он расправляется с кимоно за считанные секунды. Что касается его хакама, ты возишься с застежками спереди, в то время как он занимается той, что сзади, затем Кокушибо спускает брюки достаточно, чтобы освободить свой член из складок ткани.       Ты возвращаешься обратно между его ног, твое лоно сжимается от одного только предвкушения, как он будет входить внутрь. Ты жаждешь каждый его сантиметр, чтобы прочувствовать его сполна. Кокушибо тоже нетерпелив, он быстро тянется к твоей промежности, смачивая пальцы скопившимся там возбуждением. Отстранившись, он подносит пальцы ко рту, пробуя тебя на вкус.       — Изысканно, — замечает Кокушибо. — Ты думала обо мне во время нашей разлуки?       — Думала, — признаешься ты, издавая тихий стон, когда он снова гладит тебя, размазывая влагу по твоим нижним губам. Ты выгибаешься ему навстречу, но он отстраняется, снова наслаждаясь твоей сладостью. — Каждую ночь.       — И все же так и не сдалась, — произносит Кокушибо, его слова звучат скорее как наблюдение, чем как вопрос, будто он уже знал правду. И он не ошибается, потому что ни разу за все те ночи, когда ты просыпалась от эротических грез, ты не предавался своим фантазиям. Это казалось неправильным, в некотором роде — хуже, чем нарушение твоего обещания своему Господину, это было похоже на предательство того, кем вы были друг для друга — ты и Кокушибо. Даже когда ты чувствовала невыносимую пустоту, а возбуждение затуманивало разум, когда ты сводила ноги вместе, боль была такой сильной, что тебя чуть не бросало в жар, ты отказывалась прикасаться к себе — в надежде, что Кокушибо вернется к тебе. — Тогда, похоже, мы пришли к согласию.       — Какому согласию?       Он заправляет твои волосы за ухо.       — Что никто не дополнит нас, кроме как мы друг друга.       От его простых слов, не содержащих какого-либо подтекста, у тебя краснеют щеки и одновременно кружится голова. Отчасти твоя реакция вызвана смущением и его признанием собственных желаний, настолько огромных, что ты не знаешь, что со всем этим делать; но есть также сила привязанности, которая и является их причиной, и она взаимна.       Тебе любопытно, сгорал ли Кокушибо так же, как и ты, от вожделения все те недели, которые вы провели порознь? Думал ли о том, чтобы довести себя до оргазма самостоятельно, но останавливался прямо перед тем, как решиться прикоснуться к себе, пряча эти мысли подальше? Демоны не нуждаются во сне, проводят день в темноте, ожидая захода солнца — вспоминал ли Кокушибо о тебе в эти моменты?       — Тогда возьми меня, — говоришь ты ему, твои руки скользят к его члену и пробегают по всей его длине. Он дергается, и ты дотрагиваешься до капельки предэякулята, повторяешь предыдущие действия Кокушибо и тоже наслаждаешься им. Что, если тоже его пробовать? На вкус солоновато от того, что твой любовник очень долго не кончал — твое влагалище сжимается, когда ты представляешь, как он будет наполнять тебя. — Возьми меня всю.       — Я с самого начала намеревался это сделать, — бормочет Кокушибо, теперь массируя руками твою грудь. Его скользкие пальцы резко щелкают по твоим соскам, и ты шипишь от пьянящей смеси боли и удовольствия; затем он сдавливает их между указательными и большими пальцами, подается вперед. Кокушибо облизывает затвердевший сосок, посасывая его. Ты зарываешься в волосы своего любовника, притягивая его ближе — его рычание теряется в ложбинке твоей груди, когда он переходит к другому соску, лаская его точно так же.       Вы упиваетесь близостью — свободную руку Кокушибо опускает на твою промежность, проводя линию за линией от твоего входа к клитору, ты концентрируешься на том, чтобы обхватить покрепче его член, дразня набухшую головку и надавливая на нижнюю часть, где он наиболее восприимчив. Он стонет от прикосновений, и ты расслабляешь руку, на этот раз твои ласки совсем легкие. Его член подрагивает сильнее, когда ты задеваешь самый кончик. На нем еще одна капля предэякулята — ты более не стираешь ее, отвлекаясь на яички. Ты нежно перекатываешь их, пока влага стекает к ним густыми струйками. Ты вновь обращаешь свое внимание на член, поглаживая его по всей длине обеими руками.       Но этого будет недостаточно, думаешь ты, — и так не пойдет, не тогда, когда ты так долго жаждала его. Одни лишь пальцы не способны удовлетворить тебя. И Кокушибо тоже это знает — по тому, как нетерпеливо ты извиваешься.       Он убирает руки, и ты воспринимаешь это как знак подняться на колени. Ты, по-прежнему держа его член, располагаешь головку у своего входа.       У Кокушибо вырывается прерывистый вздох, когда ты опускаешься на него — хотя время, которое вы провели порознь, составляет всего несколько недель, тебе, тем не менее, требуется целая секунда, чтобы принять его член, твои стенки плотно сжимаются вокруг него. Дрожь пробегает по твоей спине, пока ты заново привыкаешь к ощущению наполненности. Кокушибо рычит, заставляя тебя напрячься, ты замираешь на несколько минут, склонив голову к груди и положив руки на его предплечья. Затем, в тот момент, когда ты чувствуешь, как член дрожит внутри тебя, ты начинаешь двигаться.       Вы занимались любовью бесчисленное количество раз и во всевозможных позах, но то, как Кокушибо вбивается в тебя сейчас, несравнимо ни с чем. Каждым движением бедер вы возвращаете часы, отнятые у вас двоих, моменты, которые могли бы провести вместе: он возвышается над тобой, его лицо у тебя между ног, его член в твоем рту. Вы — как кредитор и должник, сводите драгоценные счеты близости ваших тел в виде бухгалтерской книги. Или, возможно, когда ты выгибаешь спину и закрываешь глаза, позволяя себе выразить наслаждение с помощью голоса, этот долг не будет возвращен, ибо ты уверена: все, что вы сделаете, это продолжите только брать, пока ваши души не опустеют.       — Проклятье, — бормочет Кокушибо, прильнув к твоей груди, целуя ее, пока ты подпрыгиваешь на его члене, — ты теснее, чем я помню…       Кокушибо благоговейно смотрит на тебя снизу вверх, кладя руку на твою ключицу. Он медленно ведет выше, подушечками пальцев ощупывая твой пульс, пока не добирается до шеи, а затем, слегка надавив, усиливает хватку. Внезапный спазм в горле, ощущение онемения, которое поднимается к голове, заставляет твое тело напрягаться. Кокушибо хрипит от того, как твое лоно плотно обхватывает его член, прежде чем отпустить твою шею. Приятно чувствовать, как воздух возвращается в твои легкие, и ты вздрагиваешь, когда мир перед глазами начинает расплываться.       — Сделай так еще раз, — говоришь ты, тяжело дыша, твои руки тянутся к его запястью. Он более чем счастлив услужить, оказывая такое же давление на внешнюю сторону твоего горла. Ты вновь испытываешь напряжение, и оно — в сочетании с тем, как член распирает тебя изнутри — посылает еще одну дрожь возбуждения по всему твоему телу. На этот раз Кокушибо держится чуть дольше, так что, когда он отпускает тебя, твой резкий вздох разносится по комнате, а на глаза наворачиваются слезы. Удовольствие течет по твоим венам последовательно — сначала от нехватки воздуха, затем от перенасыщения им; ты испытываешь вожделение, о существовании которого раньше и не подозревала.       Неужели все потому, что ты даришь Кокушибо все свои чувства без остатка? Или, может быть, причиной является осознание того, что твоя жизнь в его руках, и все же он никогда не причинит тебе вреда? Ты заключаешь, что истина находится где-то посередине, поскольку Кокушибо продолжает играть с твоим дыханием, чередуя короткие и длинные перерывы. Ровно настолько, чтобы держать тебя на грани, достаточно, чтобы заставить тебя извиваться на нем. Верхняя часть твоей груди красная от недостатка кислорода, а внизу твоя смазка стекает по члену, ведь ты не замедляешься ни на секунду.       — Ты так хороша, — мурлычет Кокушибо, проводя руками по твоей груди, прежде чем слегка покрутить соски. Ты слегка подпрыгиваешь от небольшой вспышки боли, и он удовлетворенно хмыкает. Кокушибо наклоняется к твоей шее и командует тебе на ухо: — сможешь довести меня до оргазма раньше себя?       Ты молча киваешь, и Кокушибо отпускает тебя, откидываясь назад до тех пор, пока его предплечья не упираются в пол. Подобное положение позволяет тебе трахать его под лучшим углом, и ты делаешь это без колебаний. У тебя приоткрывается рот, когда Кокушибо безжалостно вонзается в твое лоно. Он тянется к твоему лицу, и ты целуешь его ладонь, после он проникает пальцами тебе в рот в такт твоим движениям. Ты старательно посасываешь их, пробуя на вкус слабый мускус его кожи и прикусывая, когда головка его члена сильно упирается в твои стенки. Кокушибо стонет, убирает пальцы и опускает их между твоих ног.       Двойная острота удовольствия — так похожая на то, что он делал с твоим горлом ранее — захватывает дух, и твои колени упираются в его бедра, когда он дотрагивается до твоего клитора и стимулирует тебя напрямую.       — П-подожди, — кричишь ты, сдаваясь его ласкам и прижимаясь к его телу. Кокушибо откидывается на пол, входит в тебя глубоко-глубоко, безостановочно врезается в твое лоно, пока ты извиваешься от его прикосновений. — Это слишком, с-слишком…       — Ты справишься, — парирует Кокушибо, оглаживая твои бедра. Он прижимает тебя к себе, тогда как ты, тяжело дыша, отчаянно вцепляешься в его плечи. — Я знаю, что справишься…       Ты смотришь на Кокушибо сверху вниз, на разделенные пробором пряди, прилипшие ко лбу. Его длинные волосы растрепаны, развеваются вокруг головы, словно огненный ореол; его зрачки расширены настолько, что ты едва способна различить красную радужку. Твой любовник одаривает тебя мягким взглядом, вызывая желание поскорее завершить начатое. Кокушибо безостановочно водит ладонями по твоему телу, в то время как ты поднимаешься и опускаешься на его член снова и снова. Комнату наполняют звуки вашего соития, крики, срывающиеся с твоих губ, эхом отражаются от стен.       Кокушибо обхватывает твои бедра и направляет тебя вниз — в конце концов, он жаждет удовлетворения так же, как и ты, и по неровному ритму его выдохов и напряжению ног ты знаешь, что его оргазм близок.       Кокушибо возвращает внимание к твоей шее, ты напрягаешься в ожидании его прикосновения — это все, что тебе нужно, чтобы разрушить остатки его решимости, и он кончает. Поток его семени, густого и горячего, который, как тебе недавно казалось, ты никогда больше не почувствуешь, обжигает твое лоно — ты не прекращаешь двигаться, получая от него как можно больше удовольствия, словно это твоя последняя ночь с ним. Подарить ему блаженство до того, как его испытаешь ты, — лишь первая часть, и теперь, когда ты выполнила просьбу своего любовника, наступает твоя очередь.       Тебя резко опрокидывают на спину, Кокушибо накрывает твое тело своим, его волосы свисают по сторонам, цветом напоминая расплавленную лаву, они полностью закрывают тебе обзор. Тебе остается смотреть лишь на своего любовника. Он продолжает трахать тебя, хотя ты замечаешь, как его член становится мягким. Тем не менее, Кокушибо настроен довести тебя до оргазма. Ты закрываешь глаза, удовольствие течет по твоим венам, настолько горячее, что тебе почти больно. Все, что ты чувствуешь, — это демон, от его члена в твоем влагалище до его рук на твоей шее и его губ, покусывающих твое плечо. Кокушибо направляет все свои усилия на твое тело, не давая тебе ни минуты подумать о чем-то другом, кроме него, навсегда запечатлевая свои прикосновения на твоей коже как напоминание о том, что он здесь сейчас и будет после.       Кокушибо кладет руку на твой лобок, прямо туда, где его член врезается в тебя. Мир вокруг на секунду погружается во тьму — каждый нерв словно объят пламенем, наслаждение такое острое, что ты не можешь отличить его от боли. Твое лоно сжимается, оргазм кажется бесконечным. Удовольствие разливается по всему телу, заглушая любые мысли. Ты судорожно ловишь губами воздух, пока твои бедра дрожат от движений Кокушибо. Трудно решить, жаждет ли твое тело еще большего блаженства или же готово сломаться от его чудовищной силы.       Кокушибо нежно кладет руку на твою грудь, безмолвно предлагая дышать в размеренном темпе, и ты возвращаешься с небес на землю, сначала чувствуя тепло его ладоней, затем пола под своей спиной. Ты слабо тянешься, чтобы откинуть волосы с лица своего любовника, вновь видишь свет от свечей. Кокушибо нежно целует тебя, и ты ощущаешь вкус соли у него на губах.       Твой любовник отстраняется от тебя, ложится рядом с тобой на бок, поворачивая тебя к себе лицом. Он обнимает тебя, притягивая поближе, и ты льнешь щекой к его груди. На короткое мгновение вы наслаждаетесь уютной тишиной, которая воцаряется между вами обоими — его спокойное дыхание звучит как успокаивающая колыбельная, а от выпитого ранее алкоголя твои веки начинают тяжелеть. Как раз в тот момент, когда ты практически погружаешься в дрему, Кокушибо нарушает молчание:       — Я должен был остаться с тобой.       Ты открываешь глаза и смотришь на него снизу вверх. Его взгляд устремлен куда-то вдаль, на стены. Через секунду он переводит внимание на тебя.       — Не так давно я сказал тебе, что оставил свою семью, потому что не мог представить себе будущее с ними, — медленным голосом поясняет Кокушибо, изучая твои черты. — Я не хочу, чтобы ты думала, что к тебе я отношусь так же.       И его замечание имеет место быть, поскольку в самые мрачные часы собственного одиночества ты действительно вспоминала эти слова и задавалась вопросом, не устал ли он от тебя. В то время как ты постоянно рисковала тем, что вас могут застукать, с его стороны, напротив, не было подобных сложностей. Должно быть, ему претило наблюдать за твоими переживаниями по поводу ваших встреч, а визит Шинобу просто стал последней каплей.       Точнее, это оказалось лишь теорией, поскольку Кокушибо теперь рядом. Ты всегда зависела от доброты других, и Кокушибо не стал исключением. На этот раз он решил вернуться к тебе, хотя в этом не было необходимости. Его объяснение, данное ранее, всплывает в твоей памяти, и твое сердце опять трепещет, напряжение сжимает твои ребра, когда ты утыкаешься ему в грудь. Теперь тебе все понятно.       — Самое главное, что ты здесь; больше мне нечего желать.       — Даже восстановления в Корпусе?       От его вопроса ты замираешь. Отпрянув, ты смотришь Кокушибо в лицо.       — Ты хочешь, чтобы я ушла из истребителей?       — Я не могу просить тебя о том, чего ты не хочешь сама, — отзывается он. — Что сказал Убуяшики?       — Мастер дал мне хансей, — тихо произносишь ты, неловко отводя взгляд, прежде чем перевести глаза на любовника.       — Я понимаю, — кивает Кокушибо, легко проводя пальцами вверх и вниз по твоей спине. — И о чем же ты размышляла в последние дни?       Ты прикусываешь губу, обдумывая его слова и совет, полученный от Господина в качестве последнего предостережения перед тем, как ты покинула его поместье:       «Дитя мое, я не могу говорить от имени твоих чувств, но если тебе правда дорог этот демон, — сказал Ояката-сама, прежде чем сделать паузу, чтобы откашляться в рукав, — тогда настанет день, когда тебе придется выбирать — не между ним и нами, но между тем, чтобы остаться или уйти».       Ты вздыхаешь.       — Однажды боги покарают меня за то, что я желала слишком многого.       Кокушибо обхватывает твой подбородок, оглаживая его тыльной стороной ладони.       — Небеса никогда не накажут своего ангела, моя драгоценная.       От того, как он тебя называл, у тебя перехватывает дыхание, теперь, когда ты слышишь это во второй раз. Хочется, чтобы он повторял эти два слова снова и снова — в них отражение его чувств к тебе, его сердце, обнаженное и открытое.       И благодаря убежденности, звучащей в голосе Кокушибо, и успокаивающему прикосновению ты почти веришь, что твое желание держать все в своих руках не является ненормальным. Твое место в Корпусе, уважение твоих товарищей, твоя гордость как мечника и — самое главное — он. Желать — значит быть эгоистичным: человек отказывается не только от своих обязанностей, но и от обязанностей остальных людей, предпочитая брать вместо того, чтобы получать. Но что, если это желание исходит из сердца и души? Что оно сделало с теми, кто его испытывает?       — Хотелось бы в это верить, — шепчешь ты, ложась на спине.       — Тебе не нужно во что-то верить, — возражает Кокушибо. — Только не тогда, когда я здесь.       Он берет твою руку в свою — твой взгляд останавливается на том, как его ладонь обхватывает твою, на четких линиях его пальцев, пока он просовывает их между твоими более тонкими. Они легко сжимаются на тыльной стороне твоей ладони, но его прикосновение не подавляет тебя. В отличие от прошлых моментов, когда Кокушибо дотрагивался до тебя, сейчас ты чувствуешь, как он увлекает тебя за собой, — и ты с легкостью переплетаешь свои пальцы с его.       Кокушибо притягивает тебя к себе, его губы касаются твоего запястья. Когда ты наклоняешься к нему ближе, он расцеловывает твои руки, затем выше и выше, пока не достигает твоих губ. Его дыхание сливается с шумом крови в твоих ушах, когда он шепчет:       — Что бы ни случилось, я никогда не покину тебя.