Боль – это всего лишь звук

Утро Лань Сичэня всегда начинается с белого чая. Едва на светлые доски ханьши попадает призрак солнечного луча, он открывает глаза, медленно приподнимается и касается ступнями пола. Его ещё одолевает сонное оцепенение. Он помнит, что это важно – важно не дать этому чувству разбиться. Движения плавные и осторожные. Шёлк верхнего ханьфу тихо скользит по плечам, лента бесшумно касается лба, пояс без единого шороха обнимает талию. Он прикрывает глаза, будто держать их открытыми – мучение. И делает шаг к столу. Не торопясь, не дыша. Чайник под талисманом с некоторых пор всегда горячий, струится и дрожит дымка пара, листья раскрываются, и вода едва уловимо меняет оттенок. Сичэнь сливает её два раза, на третий просто недостаточно сил – пиала наполняется до краёв, не хватает буквально капли, чтобы по столу потекли обжигающие ручьи. Не важно. Он без промедления опрокидывает в себя жидкость, точно вино. Она опаляет рот и пищевод, от этого перехватывает дыхание, и это, в свою очередь, гасит зарождающийся где-то внутри крик, вой, стенание. Боль от ожога медленно тает, и Лань Сичэнь с облегчением снова может дышать. Временно. Он медитирует, закрепляя чувство отрешённости, разглаживая малейшую рябь на поверхности своего сознания, оно – зеркало. Зеркало, в котором отражаются бесконечные пышные облака, лёгкие и безмятежные. Не касающиеся бренной земли и её смуты. Лань Сичэнь вышел из затвора два сезона спустя – этого хватило. Этого времени хватило, чтобы понять: он может провести в уединении вечность, но оно не поможет исцелиться от ран, не поможет им даже затянуться, они никогда не исчезнут. Он вообще не уверен, что есть что-то – или кто-то – с такими силами, возможностями, благословением. Он смирился. Боль стала всего лишь звуком, фоновым ощущением, к которому привыкаешь, как к бесконечному ветру за окном. Тонкие пальцы касаются воды. Он не видит смысла греть – она холодна. Стекает по лицу, точно жидкий лёд, и с плеском возвращается обратно. Ткань прижимается к нефритовой, но уже давно слишком бледной коже, собирает лишнюю влагу. Тяжёлые шёлковые пряди намокли и липнут к шее, к ключицам, точно стылая паутина, капли стекают по груди. Досадно – когда-то он так чувствовал. – Постой, А-Хуань, дай помогу, – в его густые волосы скользнула сильная рука, собрала пряди на затылке, удерживая: он чувствует, как мурашки пробежали по коже от этого невинного – правда же? – действия: – Не смущайся. Мне нравится о тебе заботиться. Боль в виске разгорается медленно, будто бы из глубин подсознания, но, брось, это всего лишь тень настоящей боли. Он отступает. От неё и от себя. Не даёт себе времени замешкаться. Тщательно и быстро разглаживает складки на небесно-голубой одежде, закрепляет на поясе Шоюэ. На бедро мягко падает нефритовая подвеска, губ касается приветливая улыбка – жаль, она не добирается до пепельно-янтарных глаз, но кто в этом виноват? Он сдвигает дверь и ступает на крыльцо. Тишина звенит в горах. Натыкается на стальные и жемчужно-серые скалы. Все, кто оказывается рядом – у подножья этих отвесных, осыпающихся острой крошкой стен – чувствуют давящий страх. А ну как гора не выдержит, и беспощадные камни обрушатся на случайного путника, погребя его на века. Сичэнь же скользит ладонью по шершавой поверхности – она впивается песчинками меди и железа, – и чувствует покой. Скала всегда давила на него безопасностью, однако он больше не мог этого принять. Влажный мох оставляет у большого пальца след, будто кто-то его касается мимолётным поцелуем. Невыносимо. Виски ломит от боли. Он слегка наклоняет голову и шагает дальше по мощёной белыми гладкими камнями дорожке. Тени следуют за ним. Предстоит много работы, но это не новость. Он этого жаждет. Будь его воля, не прерывался бы ни на отдых, ни на сон. Чужие проблемы, чужие запросы, чужие ошибки. Будучи главой ордена Гусу Лань, он должен их решать, но также он хочет, чтобы они утопили его с головой. Единственное, что вызывает радость, – когда дела касаются брата и его семьи. Тёплые искры, ещё не затушенные ветром, трепещут где-то внутри. И всё-таки он не подходит ближе, чем нужно. Однажды Сичэнь подвёл его. С некоторых пор кажется, что он подвёл всех, кто находился слишком близко, и больше никогда не хочет этого повторять. Держаться на расстоянии. Видимо, в чём-то отец был прав – ему хватает мужества это признать, даже если он продолжает того ненавидеть. Солнце уже благостно сияет в зените, когда дверь распахивается, – как она ещё не треснула после стольких раз? – а пергаменты с отчётами воздушной волной сметает на пол: – Ах, старший брат, я знал, что ты будешь выглядеть уставшим ещё до того, как сейчас тебя увидел! Но! Это можно исправить! Вэй Ин шлёпается напротив. На так удачно освободившемся от работы столе тут же возникают миски с едой: рис, тушёные овощи, бульон, рыба – и то, что сложно определить из-за красноты специй. – Есть вне столовой запрещено, – мягко роняет Сичэнь скорее по привычке, чем действительно рассчитывая, что это волнует его зятя. Молодой господин Вэй предсказуемо фыркает в ответ. Он тянется и отбирает кисть у всё ещё замершего с приподнятой рукой Сичэня. Не церемонясь, отбрасывает её в сторону. Вкладывает в освободившуюся ладонь палочки и пододвигает ближе миску с рисом. – Готов поспорить, в правилах сказано, что и пропускать приёмы пищи запрещено. Однако на завтраке тебя не было! И да, я знаю! Я сегодня завтракал, потому что под утро мы вернулись с ночной охоты, – Вэй Ин вроде бы не принуждает есть, однако его суетливость, его заразительный аппетит, с коим он закидывает в рот кусочки мяса, мигом распространяются по комнате, и рука сама тянется к пище. – Попробуй! Пожалуйста, попробуй! – Как я могу отказаться, раз ты предлагаешь, – слова сами срываются с губ, падают, точно камень в воду, и спустя пару мгновений сознания касается рябь воспоминаний. – Разве я могу отказать, когда ты просишь? – слишком честно спрашивает дагэ, подхватывая его изящную кисть, которая теряется в огромной ладони; Сичэнь чувствует будоражащее удовольствие, когда его руку сжимают до лёгкой боли, до мучительного удовлетворения. – Можешь, – он тихо выдыхает и пристально всматривается в глаза Чифэн-цзюня; это так, это всегда будет так, его просьбы – это всего лишь просьбы, он не обидится на отказ. – Вовсе нет. Цай дао настолько острое, что опаляет язык, перец попадает куда-то в горло, и Сичэнь мучительно кашляет, чувствуя, как в уголках глаз собирается влага. Однако это хорошо. Больно, но хорошо. Впервые он почувствовал хоть какой-то вкус, а не пресное ничто – хуже, чем жевать пергамент. – Вэй Ин, – в голосе младшего брата, который тихо ступает на порог, нет строгости, но есть лёгкий укор. Ванцзи проходит внутрь, закрывает дверь, ставит чайник на стол и наливает ему пиалу – это лучший способ справится со жгучим перцем. Насколько понимает Сичэнь, знание основано на личном опыте. Он не хочет знать больше, это невозможно мило. – Прости, старший брат, – тут же смиренно и ласково тянет слова Вэй Ин. – Думаю, это действительно слишком для тебя. – Нисколько, – Сичэнь отпивает чай и не позволяет теням осесть за спиной – не то место и не те люди, они не могут не заметить. – Я сам принял решение попробовать. Однако мне достаточно. – Ах, ничего! Ничего! – его зять дурачится, но он прекрасно видит, что в серебристо-серых глазах под растрёпанной чёлкой нет расслабленности и веселья. – Не всем по вкусу то же, что и мне. Но, надеюсь, старший брат всё же позволит изредка баловать его едой из других мест? Не в обиду Гусу… Цзэу-цзюнь с братом одновременно усмехаются: как будто Вэй Ин хоть единожды действительно беспокоился, отзываясь о вкусовых пристрастиях их ордена, которые ненавидит всей душой. – И вы неправы! – чутко откликается тёмный заклинатель и, пожав плечами, добавляет: – Я действительно привык ко многим вашим блюдам. Но! Если есть возможность, разнообразие – это благо! Мы вскоре собирались навестить Не-сюна, как ты относишься к кухне ордена Цинхе Не, старший брат? – Я хорошо с ней знаком, – податливо принимает резкое упоминание того места Сичэнь, не давая повода за что-либо зацепиться. – Конечно! Я имею в виду, есть что-то любимое? Особенное? Что мы могли бы захватить с собой для тебя? «Что угодно, что угодно, что угодно, пожалуйста, что угодно» Сичэнь терпеливо, будто мерно отрывая ткань, присохшую к ране, гасит в мыслях этот лихорадочный стон, – не торопится поддаваться на провокацию зятя, но и затягивать не может. Ему не нужно, чтобы кто-то вмешивался. Снова разглаживает поверхность сознания, из глубины которого всплывают, точно беснующиеся гули, воспоминания. И снисходительно улыбается, кротко роняя: – Буду благодарен за маринованные побеги папоротника. Его лицо спокойно и благожелательно, он ничего не скрывает, в этом ответе нет боли – и даже бешеной интуиции Вэй Ина не за что ухватиться. Брат задерживает на нём взгляд дольше, однако как найти то, о чём не догадываешься? – Ну и как? – взгляд дагэ подозрительный сверх меры, он мрачно оглядывает блюдо, будто оно лично его оскорбило. – Ничего особенно неприятного? – он пожимает плечами, откладывая палочки: земли Цинхэ славятся папоротником, который готовят по особому рецепту для заклинателей – он помогает стабилизировать потоки ци при регулярном употреблении. – Терпеть его не могу, – кривится Минцзюэ, – точно вены мертвецов… Сичэнь тихо смеётся, машинально прикрывая лицо длинным рукавом – пытается точнее, но конечно, ему не дают это сделать. Спустя одну палочку благовоний глава ордена Гусу Лань возвращается к стопке пергаментов. Пожалуй, стоит продолжить с утверждения расходов на будущий год – нужно отдать дяде вечером и забыть на пару месяцев. Вэй Ин с рвением, достойным похвалы, помогает восстановить порядок. И, несомненно, невзначай изучает – вдруг что-то подозрительное проскользнёт в сухих строках? Сичэнь нежно веселится. Он уверен, что брат это понимает. Но в то же время, если это может успокоить супругов и это в его силах, то он совсем не против постоять рядом и насладиться театральщиной зятя – прав Ванцзи, в этом что-то есть. Что-то прозрачно-тёплое. Щемящее. Несмотря на это, как только брат предлагает помощь, он машет на них рукой и ласково, но твёрдо провожает за дверь – отдыхать, и это приказ главы. Когда в следующий раз он отрывается от бумаг, солнце уже едва виднеется над вершинами гор. В долину опускаются сумерки и туман, молочный и плотный, несущий стылую печаль и покорное одиночество. Влажный тёплый ветер касается виска, и Сичэнь отрешённо отмечает, что от этого головная боль присмирела. Он про неё и забыл, честно говоря. В мыслях кружатся другие проблемы. Он спускается по тропинке к воротам, внимательно вглядывается в каждого адепта – ищет конкретного. Было бы глупостью считать, что визит брата и его супруга – лишь дань вежливости. Он вовсе не обманывается, знает, что стоит им почуять его боль – то есть надлом, если уж говорить об этом, – и они упрямо будут рядом столько, сколько нужно, чтобы он пришёл в себя. Пережил. Встал на ноги. Нашёл утешение. Прекратил истязание. Остановился. Сичэнь понимает, правда понимает – он сам так делал с Ванцзи, желая забрать его боль. Получилось? Едва ли. – Сычжуй, хорошо, что я тебя встретил, – Цзэу-цзюнь тихо улыбается в ответ на вежливый поклон: – Уже получил новые запросы на истребление нечисти? Он точно знает, что там должна быть парочка-другая из деревень на полпути к границе с орденом Юньмэн Цзян – эту проблему обсуждали последний раз в Башне Золотого Карпа. И это превосходно, потому что даже если бы мысль догнать их посетила голову его дорогого зятя, то следом споткнулась бы о направление погони. – Да, глава ордена, – подросток выпрямляется, но взгляд останавливает на уровне груди заклинателя: молодое поколение непочтительно – иными словами, прямо в глаза – может смотреть только на учителя Вэя. Впрочем, с кем бы поспорить, что в течение года тот и это исправит. – Ханьгуан-цзюнь просил занести их ему после ужина. – Хорошо. Знаешь, – Сичэнь понижает голос и чуть наклоняется вперёд, точно не желает, чтобы их кто-то подслушал, даже случайно, – я хочу отправиться на тайную ночную охоту… – Тайную?! – тихо восклицает Сычжуй и дёргается, точно желая подпрыгнуть, но сдержавшись в последний момент. – А так можно? – Не уверен, но мы никому не скажем, – заклинатель задумчиво постукивает кончиком пальца по губам, прикидывая в уме время отбытия, которое попадёт в «слепую зону» брата и его супруга. – Ты же не против присоединиться? – Конечно! Благодарю главу! – широкие белые рукава клановых одежд вспархивают, когда подросток ещё раз спешно кланяется; тёмные волосы скользят на грудь, концы ленты мягко спадают с плеча. Он знает, что дети всегда дети. Незачем городить сложные схемы и заговоры, достаточно намекнуть на тайны, и каждый первый, даже – или особенно! – если он воспитывался в аскетичном ордене, будет готов без вопросов выдвигаться в путь. Сичэнь придирчиво делает пометку в голове: когда они вновь встретятся с Вэй Ином, он попросит зятя гибко поработать над воспитанием этой стороны характера юных дарований. Не вестись на провокации – жизненно важный навык. – Незачем, Сычжуй, – Сичэнь невесомо сжимает его ладони, испытывая бесконечную нежность к сыну брата: – Давай поступим так… В начале пятого утра, до гулкого звона колокола, который означает подъём в Облачных Глубинах, глава ордена и пять молодых адептов взмывают на мечах в рассветное небо. Розово-серая вуаль тает на горизонте, сквозь прорехи проглядывает золото. Отражается на облаках, что нависают над миром и укутывают, точно самоё уютное одеяло. Кажется, что достаточно протянуть руку – и она погрузится в пушистое нутро. Под ногами проносится бархат сплошной еловой зелени, который чуть позже неуловимо сменяется лиственными рощами и осколками озёр. Глубоких и холодных, другие – тёплые – всё ещё слишком далеко. Адепты держатся чуть позади; тем не менее, он отчётливо чувствует каждого из них. Ледяной воздух царапает горло. Остаток ночи, когда он всё же добрался в ханьши, не удалось потратить на сон. Тот просто не пришёл. Сичэнь сидел в пороге своего дома, подогнув ногу под себя, тонул в сияющей звёздной пустоте ночного неба и пил чай: глоток за глотком обжигая горло до бесчувственности. Почему он попросил привести папоротник? Потому что Минцзюэ его ненавидел. После всего… Единственное, что он может себе позволить, – это касаться вещей, которые тот ненавидел. Спустя полдня Цзэу-цзюнь делает адептам знак снижаться – они добрались до города Цинцзян. Узкие улочки и разномастные крыши, бежево-серые стены и бурый булыжник, аромат душных специй – не те, которые любит Вэй Ин, не острые, скорее пряные и странные, для полутонов. И сам город такой же странный, точно никак не вырастет из деревни. Впрочем, им этого вполне достаточно. Здесь можно дать адептам передохнуть и подкрепиться. Дальше, как предполагает Сичэнь, они потратят ещё пару часов, чтобы в сумерках добраться до озера, точнее, до окрестностей. Ночевать рядом с источником опасности было бы неразумно. А вот с первыми лучами солнца ступят на берег и разведают обстановку: какая бы тварь там ни обосновалась, ранним утром её силы плещутся низко. – Сычжуй, проследи, чтобы все хорошо отдохнули до вечера, – Цзэу-цзюнь протягивает ребятам мешочек с золотом на расходы: – Дальше начинается самое сложное. Возможно, в ближайшие сутки времени перевести дух не будет вовсе. – Слушаюсь, глава ордена! Не тревожьтесь за нас! Сичэнь провожает их взглядом до таверны. С каждым шагом скованность оставляет ровные спины, слышатся тихий шёпот и даже смешки. Он прикрывает глаза, едва улыбнувшись, – хорошо. Это хорошо, если они умеют веселиться наедине. Гораздо лучше, чем чувствовал себя Ванцзи в их возрасте. Не в силах и без желания рушить тишину. И даже тени сомнения нет, кого нужно благодарить за умение вдохнуть жизнь, будто заразу, в чьё угодно сердце. Он отворачивается и теряется в толпе. Конечно, «теряется» – это сильно сказано, но всё же приятно пройтись среди тех, кто его не знает. Не узнаёт. Не начинает обсуждать. Обывателей мало трогают дрязги заклинательского мира, и будь ты хоть трижды небожителем, не касайся чужой жизни – и на тебя не обратят внимания. Сичэнь прихватывает простую лепёшку у торговки и доходит до реки – воды всегда его успокаивали, даже если они желтовато-песчаные и неприглядные. Он разламывает мякоть на крошечные кусочки и отправляет в рот, не разбирая вкуса. Возможно, вовсе не осознавая, что это за еда. Заклинатель пытается расслабить тело, но оно – струна на гуцине. Малейшее движение – и рождается звук, а не даруется лёгкость. Больше нет. Давно огрубевшие подушечки пальцев скользят по шее, задевают мочку уха, дразнясь, спускаются и оглаживают ключицу. Он дрожит. И молчит. Даёт наслаждаться им обоим, потому что знает: один звук, один стон, одна просьба – и человек перед ним не выдержит, сорвётся, обрушится на него тайфуном. Ткань ползёт ниже, падает на сгиб локтя, горячее дыхание касается обнажённого плеча, поцелуй тает на коже. Он прижимается ближе. Внизу живота невыносимое томление и искры. Но молчит. Только сжимает пальцами ханьфу на крепкой спине, чувствуя, как перекатываются мышцы. – Душа моя… мой свет… Лань Сичэнь всегда был намного более человеком, чем любой член его семьи. Он был мягким, он был добрым, разбирался в эмоциях других людей, умел подстраиваться, особенно – умел успокаивать, проявлял сочувствие и всех понимал. И раньше он считал это благословением, однако теперь считает проклятием. Большая часть лепёшки выскальзывает из дрожащих рук и падает в реку. Сичэнь прикрывает глаза и сжимает пальцами переносицу. Тошно. Разве он имеет право на эти воспоминания? Глубокой ночью, когда свет непостижимой луны превращает мир в сон, он проверяет талисманы у адептов – хорошо, очень хорошо, местами безупречно. Добавляет парочку своих, на всякий случай, с более сложными знаками. И бесконечно мучает вопросами, чтобы не засыпали, пока распутывают и готовят сети: – Чем отличается перевёртыш от гуля? – Перевёртыш, он же оборотень, получается из живого человека, на которого наложили проклятие. Добровольное или приобретённое. Гуль, чаще всего речной, получается из мёртвого человека, которого преобразовала тёмная энергия, – ровно как по учебнику отвечает Сычжуй, не отрываясь от работы. – Ещё? – в последнее время Сичэню нравится методика зятя, который любит намекать, что ученики что-то подзабыли. – У оборотня есть сознание, гуль действует на инстинктах! – добавляет Цзинъи, который запутался в ячейках и потихоньку закипает от раздражения. – Сил моих нет! Ой… – он умолкает, точно в присутствии старшего любая эмоция – путь к каре. Впрочем, рядом с дядей так и было. Цзэу-цзюнь усмехается, но согласно кивает, подбирая следующий вопрос: – На какую тварь больше похож наш случай? – На оборотня, думаю. – Чего это? – Ну, они сами шли к озеру, все эти люди. Некоторым вовсе не было смысла мимо проходить. Значит – специально шли. За кем-то. – Морё?.. – Да ну, они же трупы выкапывают, что за чушь! – От любопытства! – Сяньли, может? То, что тварь живёт в озере, – это только предположение... Лань Сичэнь плавно и тихо поднимается, когда ребята увлекаются спором. Огибает пламя костра и ступает под сень леса. Замечает взгляд Сычжуя и предупреждающе качается головой: всё хорошо. Они не на уроке, в конце концов. И чтобы ответы и предположения могли течь резвым ручьём – свидетели не нужны. Во всяком случае, не те, которые могли бы смутить умы. Он знает, что глупых вопросов и предположений не бывает – но они ещё не знают. Ограничивая их своим опытом и своей фигурой, глава ордена не дал бы нужного воздуха для исследований себя, товарищей, ситуации. С одной стороны, морё – водяной оборотень, но питается мертвечиной. Ему нет надобности заманивать живых, да и он для этого слишком слаб. На вид ребёнок трёх лет с красной или чёрной кожей, и пусть он сильнее человеческого дитя, всё же не достаточно, чтобы справиться с взрослым. Кажется, что предположение глупое. Но, с другой стороны, что если одна тварь заманивает, а вторая жрёт, что осталось? От человека можно многое взять, и всем хватит: кровь, ци, эмоции, душа, плоть. И всё же Сичэнь подозревает, что тварь одна, но непростая. Они ступают на берег с первыми лучами солнца. Озеро Хунцзэ разливается от края до края, насколько хватает взгляда – и оно куда глубже, чем те горные, что в Облачных Глубинах. Сичэнь с некоторой досадой думает о том, что помощь брата и его супруга вовсе не была бы лишней. И ещё с десятка адептов. Кажется, у него нет привычки недооценивать противника, а всё же желание скрыться перевесило. Неприятно. Что ж, все и всегда учатся на собственных ошибках. Цзэу-цзюнь касается пальцами поверхности – вода прозрачная, чистая, навевает сладкий сон в зелёной траве на берегу. Отдельные валуны врезаются в берег. К причалу примотаны пара узких лодок, однако, как их заверили, никто уже несколько месяцев не рискует здесь рыбачить. Безмятежно. Слишком безмятежно. Над поверхностью не пролетает ни одна птица, даже насекомые точно спрятались в густые кусты и носа не кажут, разве что… Сичэнь прищуривается, вглядываясь в центр: да, расцветают лотосы. Он усмехается. Как мило. – Сычжуй, расставьте сети по этому берегу. На случай, если всё же и гули есть. Недосуг будет за ними гоняться, – ребята молча кивают, не задавая лишних вопросов: тоже не ясно, то ли хорошая привычка, то ли нет. – А ты, пожалуйста, сыграй Покой. Справишься? – Конечно! – он, не мешкая, достаёт из-за спины гуцинь. Однако, не удержавшись, к вящему удовольствию главы всё-таки спрашивает: – Что вы хотите сделать? – Буду ловить на живца. Сичэнь мягко ступает в лодку. План в духе его дорогого зятя: сперва ввяжемся в бой, а там – как пойдёт. Отчего-то сейчас это кажется правильной стратегией. Талисман скользит по воздуху и прилипает к носовой части. Лодка под его воздействием ровно плывёт к середине озера. Цзэу-цзюнь с удовольствием выдыхает, когда первые звуки гуциня раздаются со спины и с обеих сторон обдают его свежей энергией племянника. Заклинатель закладывает руки за спину, с лёгким сердцем наслаждаясь пейзажем. Посмотреть есть, на что. Посреди озера раскрываются гибкие бутоны разноцветных лотосов – капли воды сверкают на них, скатываясь обратно. Розовые, сиреневые, бледно-голубые, жёлтые – точно лепестки окунули в полупрозрачную краску. Незаметно в мотив Покоя проникает голос – женский или мужской, слишком низкий, чтобы разобрать точнее. Он будто шепчет на ухо. Перебивает сам себя. Просит. Сичэнь склоняется к поверхности – чернота между побегов обещает покой. Стоит только нырнуть, стоит только поддаться. Он кожей чувствует, как его окружает туман. Вот это уж совсем наглость, грозить главе Облачных Глубин такой пеленой. А ведь он считал тварь умной… Лодка проседает под весом кого-то второго. Ещё мгновение спустя на плечи ложатся широкие ладони. Сичэнь замирает, будто разучившись дышать. Широкие ладони до боли сжимают талию. В основании шеи жестокие губы терзают кожу, которая в ответ расцветает красными пятнами. Он вцепляется пальцами в кожаные наручи, нетерпеливо дёргая завязки: – Минцзюэ, ха-а… пожалуйста… н-ну! Слои одежды небрежно падают на пол. Он переступает через них, ничуть не стесняясь своего тела: человек напротив вселил в него уверенность в своей красоте давным-давно. Его разворачивают и грубо прижимают к деревянной влажной стене, закидывая ногу на бедро. Сжимают до синяков. – А-Хуань, последняя возможность остановить меня, – в глубоком голосе прорываются хриплые нотки; Сичэнь чувствовал, что ещё пара таких высказываний – и уже его никто не остановит. – Потом, видят боги, я не отпущу тебя до рассвета. Ему надоели слова. Он вцепляется пальцами в ворот дымчатой одежды и притягивает к себе того, кого желает сердце. И его, наконец, целуют. Глубоко, влажно, пошло. Так, как он и хотел. Ладони оглаживают нефритовую бархатную кожу, ласкают нежно, но сильно, распаляя, расслабляя, растягивая. Ноги подкосились – и его опускают на пол, накрывая сверху телом. Это недостойно главы ордена, но – ведь можно признаться самому себе? – он чувствует себя на своём месте – вот здесь, под этим мужчиной, который его любит. Пальцы впиваются в кожу на спине, он выгибается и просит, бесстыдно просит большего: – Хочу тебя, пожалуйста… – А-Хуань, – рыкнул ему на ухо, сжимает зубами мочку: – Что ты со мной делаешь… Сичэнь помогает направить в себя, мимолётно лаская пальцами головку. Затем обхватывает ногами бёдра, рывком насаживаясь на внушительное достоинство своего мужчины. Выдыхает со стоном: – Просто люблю тебя, больше всего… на свете… больше всего… – Мой, – ещё один засос расцветает на груди. – Навсегда, – Сичэнь жалобно скулит от яростных толчков внутрь. – Никогда не отпущу. Жар. Невыносимый жар. То ли от горячих источников, то ли из самого сердца. Он хватается руками за деревянные поручни, волосы свешиваются в источник и разливаются вокруг головы шёлковыми лентами, на бледной коже алеют метки. А он смотрит на мужчину над собой, смотрит и не может отвести глаз, сгорая под его жадным взором. Мучительно сладко. Невозможно. Ярко. Сичэнь за доли мгновения встаёт и, обернувшись, бросается в знакомые объятия. Его с силой обхватывают за талию. Оба еле удерживаются на ногах от такого яростного столкновения, но это волнует в последнюю очередь. Та же сила, тот же аромат хвои и костра. Он лихорадочно находит знакомые губы, вновь соединяя их, как десятки лет назад. И это было бы облегчением… Через мгновение лодка качается в обратную сторону, и они всё же срываются в воду. И когда у Сичэня над головой смыкаются прозрачные волны, он отрывается от губ. Ласково проводит ладонью по щеке, вглядываясь в родные глаза. И, сжав рукоять Шоюэ, в мгновение ока всаживает клинок в солнечное сплетение существа. Образ распадается не сразу. Любимое лицо кривится от боли, красная кровь лентами вырывается из пореза, смешиваясь с водой. Сичэнь смотрит, не отрываясь, не давая себе отрываться, прокручивая меч в его ране и в своей: «Я убил тебя. Тогда убил. И снова. Это я тебя убил. Только я виноват…» Он выходит на берег, спотыкаясь от усталости. Вода стекает с волос и одежды, но, может быть, не только вода. – Глава! – предупреждающе кричит Сычжуй, и рядом сверкает клинок; обернувшись, он замечает, как гибкое щупальце вздрагивает от пореза. – Рассредоточьтесь. Кто понял, что это за тварь? – Сичэнь смахивает влагу с лица, в очередной раз гасит стоны души и поднимает меч. – Цзяожэнь, – выдыхает Цзинъи, в кой-то веки опережая Сычжуя: – Русалка. Заманивает призраками любимых людей и выпивает жизненные силы. – Верно, – Сичэнь вглядывается в поверхность и делает выпад, Шоюэ скрывается под водой, отсекая ещё одно щупальце: ну, если точнее, то часть хвоста. – Ещё два. Основную рану я ей нанёс. Почему именно два, кто скажет? – Рыбий хвост делится возле плавников на четыре сегмента. В каждом запас жизненной энергии, которую она отбирает у людей и накапливает. – Молодцы. И палочка благовоний не успела бы догореть, а заклинатели уже справились с тварью. Пять вымотанных подростков – и один глава с глубоким порезом на бедре: одёрнул на себя мальчишку, который чуть головы не лишился. В целом итог, который не лишён приятности: всё-таки цзяожэнь относят к числу существ весьма опасных, да и встречаются они редко. – Русалки, они долгожители, – Сичэнь прикрепляет каждому ветряной талисман, чтобы высушить одежды: – Разумная нечисть, но куда ближе к духам. Они могут жить вместе с людьми, и никто не заподозрит. – А эта почему высунулась? – Желаешь расспросить? Сичэнь выдаёт распоряжение сыграть Расспрос по очереди, а также навести порядок на побережье, собрав сети и все пустые талисманы, что не сгорели. Сам же отходит за деревья перевязать рану. Ткань нижних одежд пристала к плоти, но разве же ему привыкать? Он садится на поваленное дерево, вынимает из мешочка цянькунь чистую ткань и снадобья. Рывком сдёргивает штаны: по коже текут свежие ручейки крови. Он даже не морщится. Вернее, не этому. Перед мысленным взором на бедре всё ещё сжимается рука, до синяков, до жгучего удовольствия. Он накрывает этот призрак своей ладонью и сцепляет пальцы на ране, вдавливая сильнее, терзая. Глаза покраснели, и он ничего не видит. Ему нужно ещё пару минут, чтобы ничего не видеть. Пожалуйста. Только пара минут… В Облачных Глубинах тишина и спокойствие. Туман стелется по земле, расходится волнами от движения. Глава ордена у ворот ещё раз хвалит каждого адепта, что его сопровождали. Не сдерживая порыв, осторожно прижимает к себе притихшего Сычжуя. Оставляет поцелуй на макушке. И отпускает отдыхать. С них всех ещё подробный отчёт о приключении. Главное только, чтобы не дошёл до дяди – Сичэнь, конечно, как и зять, умеет пропускать нотации мимо ушей, но, честно говоря, не хочет даже начинать. Упрямо не направляется к лекарям – перевязанная рана болит лишь потому, что он перетянул её плотнее, чем нужно. Он рассеянно бродит по тропинкам, намеренно теряясь между скал, пока всё же не выходит к ханьши. Так странно. Тело просит отдых, передышку, сон. Но как только он оказывается в спокойной и безопасной обстановке – не может усидеть на месте. Не может спать. Нервное напряжение? Или страх увидеть во сне то, что видеть не хочешь? Или наоборот? Так хочешь, что не можешь себе позволить? Какая ирония. Тяжёлый плащ с меховым воротом ложится на плечи, его обнимают поверх и прижимают к крепкой груди; на волосах остаётся россыпь лёгких поцелуев. Сичэнь скользит пальцем по снегу на каменных крепостных стенах. Тот тает, обнажая мокрый булыжник. Весна в Нечистой Юдоли такая – капризная, яростная, непокорная. Только-только наступит тепло, как отголосок зимы врывается ветром и градом, снегом и осколками льда. – Тебе нравится? – глухо шепчет Минцзюэ. – Мм? – он слегка оборачивается и приподнимает лицо, чтобы посмотреть в его глаза: вопрос, кажется, серьёзный. – Тебе нравится здесь? – Как ты отнесёшься, – намеренно тянет Сичэнь, делает вид, что задумался, – если я буду называть это место домом? Он невольно выдыхает, когда его рёбра сжимают резко, до боли. Висок опаляет чужое дыхание: – Я буду счастлив. Сичэнь сидит у костра на вершине горы и смотрит в небо. Там взрываются звёзды, гаснут светила, вращается по спирали космическая пыль, падают кометы и образуется пустота. Он будто и сам падает в этот сверкающий водоворот. Падает всей душой, чувствуя невесомость, бесконечное и бесконтрольное парение. Кружится голова. Справа на земле лежит обнажённый Шоюэ. И чёрные талисманы. Шорох травы он услышал ещё от развилки – впрочем, идущие сюда и не скрывались. Довольно сложно найти этот каменный выступ, если только не знать, где искать. Он слабо улыбается, машет рукой, мол – ну, присаживайтесь, раз пришли. – Могу я спросить, как вы узнали? За вопросом стоит нечто большее, и все это понимают. Как вы узнали, что я не в порядке? Как вы узнали, где я? Как вы нашли меня? – Ах, старший брат, это просто, – Вэй Ин, не церемонясь, падает в траву и подхватывает талисманы, вчитываясь в вязь символов – всё же они не знали доподлинно, что происходит. – Твоя спокойная улыбка нагоняет жути, честно говоря. – Только на тебя. – Возможно, – зять машет рукой в воздухе: – А ещё, должен сказать, ты нанёс племяннику моральную травму. Наблюдать то, как ты терзаешь рану голыми пальцами, истекая кровью в безымянной чаще леса… Ну, такое. Он серьёзно плакал. – Я сожалею. Должен был предусмотреть. Может, отводящий талисман?.. – Сичэнь горестно вздыхает и переводит взгляд на пламя. – Мгм. – Ванцзи не укоряет, скорее, сердится, что он серьёзно это обдумывает: – Сам расскажешь? Сичэнь рассеянно улыбается. Он отводит глаза и пожимает плечами. Его никто не торопит, конечно. Но, милостивые боги, как это рассказать?! – О смерти Минцзюэ тебе известно. – Мгм. Да и в самом деле, разве эта история новая под луной? Брат пережил то же самое с Вэй Ином, путь детали и различались. Просто однажды ты встречаешь человека. Своего человека. И больше не видишь никого другого. Тянешься к нему, бесконечно тянешься. Что-то обсуждать, о чём-то молчать. Всё, что может предложить этот мир, – хочешь только с ним. От войны до любви. Рядом. – И я смирился с искажением ци. Конечно, делал всё, что мог. И искал ещё способы. Но знал, что рано или поздно он меня оставит. Насколько больно хоронить любимого человека? Невыносимо. Боль разлилась по душе и больше не исчезает. Становится привычкой. Улыбнуться дяде, подписать отчёт, переждать приступ. Ничего, с чем человек не может справиться. Каждый день люди теряют друг друга. Он целовал и целовал холодные руки. Прижимался к груди и не слышал стук сердца. Кричал. В себя. Молча. Прижимался лбом к ледяным губам и выл в пустоту своей души, своего разума, своего мира, которого не стало. – Но я верил. Что однажды и я покину этот мир. Моя душа тоже уйдёт на перерождение. И мы встретимся вновь. Он криво улыбается, не чувствуя, как с глаз срываются слёзы. Прижимает ладони к лицу, не в силах терпеть взгляды. Вздрагивает от воспоминаний. – Затем вы раскрываете А-Яо. И говорите, что Минцзюэ… что не только его тело, но и душа – разорваны. Его больше нет. Совсем. Навсегда. Ни в одном из миров. И в этом виноват он. У разочарования нет чувств – ни горечи, ни боли. А-Яо – всего лишь деталь в этой картине. – Ты не виноват. Не этот способ, так другой. Он раздражённо морщится на этот уверенный тон, знает, что это видно во взгляде. И не сдерживаясь, давит, хоть брат и напрягается от него по другую сторону: – Это полная чушь, Вэй Ин. Минцзюэ был резким, но крайне осторожным. Другой способ мог не сработать. А-Яо могли поймать. Но этот предложил я, и он не раздумывал, доверял безоговорочно. Положился на меня. А потом я вложил в руки А-Яо его приговор. Мне некого больше винить. Насколько больно, когда знаешь, что ты сам убил любимого человека? До рассыпающейся души. Будто лютые мертвецы рвут и рвут её, неутомимо, беспрестанно. В горле нет крика, нет стона – и сил нет. От боли просто задыхаешься, и не понимаешь, почему ещё можешь двигаться, с кем-то общаться, что-то решать. Тень облегчения чувствуешь в отрешённости. Будто наблюдаешь за собой со стороны. И стоит ослабить контроль – падаешь в пустоту. А хотелось бы в тот гроб. – И… потом ты придумал… это? – Да. Он поднимает Шоюэ, обнажает плечо и делает надрез – тоньше волоса, затянется быстро. Протягивает посмотреть. На лезвии меча в лунном свете кровь странно блестит, точно присыпанная серебристым порошком. – Старший брат! – Вэй Ин понимая первым со стоном утыкается в ладони: – Частицы твоей души… – Брат! Ванцзи яростно сжимает его запястье. Он терпит хватку и качает головой – всё в порядке. Наклоняется и целует тыльную сторону ладони брата, разжимает его руку. Подхватывает один из талисманов, окунает в кровь и сжигает в пламени костра. Полыхнув чёрным, тот устремляется в небо. – Я хочу этого. Моя душа всё равно… Как сказать? Её часть, – Сичэнь неосознанно потёр плечо, на котором белеют шрамы тоньше волоса, – размозжена в пыль. Я могу это использовать… – Чтобы восстановить душу Не Минцзюэ, – Вэй Ин откладывает талисман обратно. Сичэнь с облегчением выдыхает: его поняли. Значит, он всё делает верно. В конце концов, если сам Магистр дьявольского культа видит суть ритуала, значит, сработает. Рано или поздно. – Ты разрушишь свою, – Ванцзи непримиримо разворачивает его к себе за плечи. Сичэнь обречённо улыбается: – Разве ты бы не сделал так же ради супруга? Да, этого не требовалось. Тогда. И возвращение Вэй Ина – это поистине чудо. Но Сичэню не приходится уповать на это. Чудеса нужно заслужить, а он не тот человек, который мог бы это сделать. – Я не умираю. Ритуал растянется на десятки лет. Что с того, если в конце жизни у меня не останется души? Мне будет всё равно. Единственное, о чём бы он хотел знать – получилось ли? Смогли ли частицы его души найти на просторах вселенной душу Минцзюэ? Помочь ей возродиться? Он истово молит каждый раз. Всех небожителей разом. О прощении, о надежде, о помощи. Он знает, что закрывает себе дорогу к перерождению, но он и так не собирался больше приближаться к дагэ. Того, что он натворил в этой жизни, достаточно. Он не смог бы даже в глаза ему посмотреть. Ни в одной из жизней. «Но, пожалуйста, будь в порядке. Просто живи и будь в порядке» Светает. С глухим стуком закрывается дверь в ханьши. Сичэнь неаккуратно падает за стол и утыкается лицом в ладони. Тяжёлый день. Бесконечный. Конечно, брат с Вэй Ином просто так не отступятся – зять обещал придумать что-то ещё, улучшить ритуал или сохранить и его душу. Но того, что есть – достаточно. Он отправит миллионы талисманов, на это хватит его сил и души. Всё в порядке. И ничего, что его трясёт от рыданий. С губ не срывается ни звука. Тело сжато, будто желает исчезнуть, он кричит в себя – в одном бесконечно долгом тоне, на который не нужно дыхание. Перед глазами мелькают разноцветные вспышки. Некоторое время спустя сухие губы глотают воздух, он прижимается лбом к холодной поверхности стола, обмякает… Его будят нежными поцелуями. Такая редкость, обычно Минцзюэ встаёт часом позже. Он не в силах противиться – закидывает руки за шею и сам целует лепестки губ. Мягко, влажно, тепло. Вечности не хватит, чтобы ему было достаточно. Утро Лань Сичэня всегда начинается с белого чая. И он продолжает делать вид, что у него ещё есть силы на жизнь.