Дитя природы

Дорога настойчиво уходила вверх и влево, и Себастьян следовал по ней, словно зачарованный. Эта линия идеально ровного черного гравия огибала лесистый холм, вершину и оконечность их небольшого городка, спрятанного от посторонних людских глаз. Здесь проходила невидимая граница нескольких миров. Выходили на дорогу оленьи семьи, выбегали искристые огненные лисы… По обочине, самозабвенно поглощенные поиском сокровищ, скакали белки, их черные глаза как агаты блестели из травянистой рощи. Слева угодья лесного бога, ослепительно зеленые, обагренные росой листья, бронзовая от солнечного света кора, паутина, выгравированная по закону золотого сечения — и справа, продолжение царства, священного ордена, где поклоняются неуклонно что-то прядущим и разрезающим нити духам, рождаются, с криком, вдохом, повергнутые в смятение этим божественным светом, существа, рождаются, проживают мгновение и умирают… А он, Себастьян, посередине, не разделивший эти территории, но невольно между ними распятый — будто дирижер слышимой только ему одному природной музыки. Музыки утреннего и вечернего ветра, ливневых дождей, шороха веток под чьей-то поступью и крадущегося меж крон лунного серпа… Здесь он — свой. Здесь — его обитель. Сюда он убегал, будучи мальчиком, строил неуклюжий шалаш из валежника, вытаптывал лесные тропки, которые, впрочем, быстро зарастали, ибо по ним, кроме его ног, никто не ступал, а он каждый раз придумывал новые пути, например, через обрушенный бурей зачерствевший ствол, грибную поляну, к соснам, почва под которыми сплошь усеяна разобранными шишками… У Себастьяна не было матери, говорили, она умерла от интоксикации, тогда мальчишку сплавили к бабке, а той, пока Себастьян срывался с места и сооружал себе дом прямиком в лесной чаще, не было до внука никакого дела. Она осыпала горожан проклятьями, фыркала и ворчала, но не потому что Себастьян внезапно испарился, у нее никогда не было и мысли позаботиться о его участи или даже всего-навсего использовать его для своей выгоды. Просто бабка Себастьяна была женщиной не от мира сего и любому обществу и беспокойству, им порожденному, предпочитала одиночество. Ее кликали ведьмой, а она и ухом не вела, с какой-то необычайной покорностью принимая это послание. Кликали, вероятно, из чистого представления: бабка была неухоженной, носила на голове лохмы седой шевелюры, одежда темных тонов перемежалась зернисто яркими лоскутами, да еще в руке вечная косая палка, взмах которой мог окончиться очень печально, от тумака до открытой раны и перелома. Но Себастьян знал наверняка: когда ему приходилось ночевать в хижине или когда бабка запирала его на чердаке, иначе мальчишка доставлял нежданных гостей, сообщавших о его бродяжничестве и иных шалостях, до него доносился запах курения трав и звук тасования карточной колоды, прерываемый неясным полушепотом. Бабку он не любил, но относился к ней с необъяснимым уважением, поэтому не смел никому говорить о ее действительных способностей, хоть местные дети и пытались выманить из него заветное признание. Вскоре, однако, старая женщина вышла на улицу с ножом в руках, отчего появился повод закрыть в ее психбольнице, где через несколько месяцев она и померла. Для Себастьяна мелькнул шанс сродниться с ландшафтом городка, стать полноценной частью сообщества… На попечение его взял пастор, у которого и так было немало сирот, но все эти люди были безмерно терпимыми и понимающими. Себастьяна никто не обижал несмотря на то, что он был хилым и был обязан носить громадные очки на хрупкой переносице. Никто не говорил ему слова поперек и тогда, когда он незаметно отвлекался от игры с ребятами или покидал школу в надежде снова соединиться с лесом, с его прохладной душистой землей, слоем истончающихся коричных листьев, пряной сказкой, разворачивающейся по пути от одного гремучего муравейника к другому. Тогда люди были несравненно добрее, они старались помочь и поддержать любую жизнь, хоть та порой лежала за гранью их понимания. Но прошло двадцать лет, и многое из того, что укрепляло мальчика, превратилось для мужчины в непередаваемое мучение… Человек стал врагом, только зверь остался другом. Многие из тех, кого Себастьян знал, умерли или уехали в поисках другой жизни. Многие из тех, кто сопровождал его, забыли о нем. Он был нелюдимым, у него практически не было друзей, но это нельзя было объяснить его скрытой злобностью или его глубокой отчужденностью от людей, напротив, он был очень добр, особенно с теми, кто заговаривал с ним, но такие моменты случались все реже. Для новых жителей городка, приезжих и их детей, Себастьян был странно неприятен, как рудимент, паразит или болезнь, от которой немедленно нужно избавиться. За внешность, большие, светлые, заглядывающие в душу глаза, прячущиеся за толстой оправой, копну жестких кудрей, невысокий рост и тщедушное телосложение, его прозвали уродцем. Он подтверждал это прозвище против своей воли — своим молчанием и своим отсутствием, не физическим, но духовным. Да, он был водителем автобуса и ему приходилось почти ежедневно встречаться со всеми этими людьми, но и маршрут его поездок был неизменен: он проходил меж лесов, а здесь его фантазия не знала препятствий. Обращаясь в околдованного сына, он бежал в объятия матери-природы — и только ими испивал свои горести, в них находил наслаждение. Там, за чертой этого зеленого мира, нарождался и тучнел мрак. Не так давно жизнь Себастьяна означилась цифрой тридцать, окончание которой год от года росло, витиевато скрючивалось или распрямлялось, но в своем организме, как и в душе, он едва ли отмечал значительные изменения. В сущности он оставался ребенком, тем самым мальчишкой, который мог набрать пригоршню диких ягод — и ею одной насытиться до прихода солнечного утра. Глядя на закругляющийся поворот дороги, перерезающей мир его детства, он вспоминал, как катил по ней вниз на стареньком велосипеде и как холодный воздух расступался перед скоростью его движения, выстраивая вокруг мальчика кокон или волшебный коридор, в котором его силы, воспарившие и возмужавшие, достигали своего ощутимого пика. Он превращался в орла — или невероятно быстрого страуса, только голова его, похожая в такие моменты на воздушный шарик, и после забега продолжала колебаться на тоненькой шее, над уровнем земли. Его мало заботили прелести цивилизованного мира. Себастьян никогда не смотрел телевизор, у него не было компьютера, и из всей техники, упрямо доносящей до слушателя толику информации, он мог похвастаться разве что допотопным радиоприемником. Достигнув совершеннолетия, он переехал в ведьминскую хижину своей бабки — однако почти ровным счетом ничего в ней не изменил, приумножив лишь число фолиантов на прогибающихся от тяжести материального мира деревянных полках. Не показывая этого, Себастьян всегда тайно симпатизировал бабкиным занятиям, травничеству и гаданиям, хоть никогда не имел желания обучиться колдовству. В миру его бабка занималась целительством, назначала припарки, настои и мази от разных хворей, что попросту говорило о ее безобидных и даже сострадательных намерениях. Возможно, и тогда, когда она взяла в руки нож, она направлялась в лес, чтобы срезать назревшие соцветия некоторых полезных трав, но никто не захотел разбираться в обстоятельствах происшествия. Других людей, непохожих, замкнутых и в целом просто чудных, всегда было проще изолировать, изгнать или даже уничтожить — лишь бы их непохожесть, как зараза, не затронула и не захватила людей поблизости. Может, поэтому Себастьян сторонился людей? Его тянуло к ним так, как цветок обычно тянется к солнцу. Рядом с людьми иной раз было так тепло, как нигде больше на свете. Но в другое время его одолевала людская вьюга, и Себастьян боялся, как бы его нн занесло снегом, как бы он не погиб от жестокости, суровости и нетерпимости тех, кто ничем делиться не любил и не хотел. Они оберегали свой покой подобно собакам, стерегущим свой двор, шаг в их сторону приравнивался к выстрелу. И Себастьян выжидал и менял направление. Менял слова, выражение лица, добавлял улыбку, протягивал руки, расщеплял пальцы… Но это не всегда помогало, ведь сам Себастьян оставался прежним. Он не мог не быть собой. В тот день дорога по-прежнему уводила Себастьяна в царство грез, но краем сознания он старался присутствовать в салоне автобуса. Было немного жарко. Белая рубашка слегка вздулась на его спине и плечах, от чего он был похож на недавно оперившегося птенца. Он вез пять человек, их тела были рассеяны по разным концам автобуса так, как будто их раскидала невидимая рука, сыплющая в суп по порядку щепотки специй. Ближе всего к нему сидела Флора, его пожилая соседка. На голове ее красовалась большая круглая шляпа с пышным цветком азалии — Себастьяну она сразу понравилась, но он не осмелился сделать комплимент. Чуть поодаль у противоположных окон располагались Гастон и Кассандра, муж и жена, но ссора разделила их, и они с трудом поворачивали шеи, чтобы взглянуть друг на друга. В конце салона, прижав к груди пакет, сидела Виолетта, сбоку от нее стоял старик Рюшо, держась за поручень. Обведя всех быстрым взглядом, Себастьян вернулся в себя. Автобус остановился. В салон, волочась, зашел ребенок. Застрял в дверях и несвойственным ребенку голосом, чрезвычайно глубоким и настороженным, спросил, может ли он проехать без оплаты. Ни на секунду не засомневавшись, Себастьян дал добро, и мальчик, помешкав, приземлился на место прямо около водителя, туда, где некогда предполагалось сидеть кондуктору, но ввиду недостатка бюджета эта идея была сочтена бесполезной. Флора бросилась мальчику на помощь и при выходе заплатила за двоих. Себастьян проводил ее благодарной улыбкой. Ребенок выдавил застенчивое «спасибо» и остался в салоне до конечной остановки. Он был страшно бледен и время от времени обнимал себя, оглаживая завернутые в толстовку худые ручонки. Приглядевшись, Себастьян узнал в мальчике Коди. Тот жил с матерью-одиночкой на отшибе городка. Неприметный несчастный мальчишка. Его мать, по словам горожан, сидела на антидепрессантах и транквилизаторах и нередко мешала их с алкоголем. Ребенок по большей части был предоставлен самому себе, вечно опаздывал и прогуливал. За глаза его звали неблагополучным. Однако что было сил, мальчик старался поддерживать чистоту внешнего вида и в целом быть прилежным ребенком, не причиняющим никому неудобств. После смены Себастьян возвращался домой на велосипеде. Приходилось напрягать мышцы втрое больше обычного, он будто бы поднимался в гору, хоть дорога весьма плавно уходила вверх. Позади — чужие взгляды, собранность и готовность отразить грубость. С ним — его преданность зеленому миру, его увлеченность и внутренний голос, которому он следует почти всегда, неизменно, чтобы не оступиться и не кануть в бездну. Себастьян приостановился и замер, поймав глазами маленький силуэт. Постепенно зажигались фонари, и когда и там вспыхнуло электрическое пламя, человек, понуро опустив голову, зажмурился и заслонился рукой. Себастьян не хотел задерживаться, но движения показались ему знакомыми. Он привстал на носках, жест этот был истинно детским, однако незнакомец не снял своего чужеродного покроя. Наконец Себастьян прибавил шагу и перешел дорогу. Положив на скамейку ранец, под фонарем стоял Коди. Догорающий за склонами холма закат красной печатью отмечал серое небо. За спиной ребенка лес обрывался, и рассудочно прямо пролегавшая дорожка вела прямо к дому. — Не хочу домой, — предупреждая вопросы, бросил Коди. И в его дребезжащем усталом голосе Себастьян уловил, как часто мальчика пытались заставить делать что-то против его желания и воли. Живое сочувствие окатило Себастьяна с головы до ног. — А это? Это тоже там, дома? — спросил он, указывая на синяки, которые до поры до времени скрывались за рукавами толстовки. Коди шмыгнул носом. — Да нет, это в школе. Но мама из-за этого злится. Не любит, когда меня бьют. А когда не бьют… Честно говоря, не знаю, когда она меня любит. Себастьяну стало не по себе. Он повел плечами, сомневаясь, стоит ли говорить, что любовь настоящая, в том числе материнская, вневременная и безусловная или это было продуктом его идеального мышления и не имело ничего общего с реальностью? Коди заметил, что мужчина погрузился в раздумья, и подергал его за рубашку. — А куда ты идешь? — спросил он, робко заглядывая Себастьяну в глаза. — Домой. — Разве ты не живешь в лесу? Я бываю там иногда. — Я не могу там жить. Я живу в городе, как и все. — Почему? — удивленно выгнул шею Коди. Себастьян не нашелся что сказать. — Я мечтаю жить в лесу. Мне кажется, люди живут здесь, ничего не видя и не слыша. А ведь у них под боком такое… — Коди восхищенно поднял глаза к небу и выбросил руки над головой. Себастьяну померещилось, будто бы ребенок поймал в невод своих пальцев медленно загоравшиеся вечерние звезды. Как рыбы они плескались в его плетеной сети. — Да, — только и ответил Себастьян. Слова мальчика искренне тронули его. — Пойдем туда сейчас, — воскликнул Коди. — В лес? — догадался Себастьян. — Со мной тебе будет нестрашно, — шутливо добавил Коди. Мальчик взял мужчину за руку, и они, свернув с дорожки, направились прямиком в чащу. Себастьян не сопротивлялся. Все это время он шел домой, может, это как раз и есть правильный маршрут к его дому? Себастьян улыбнулся. Ладошка мальчика была теплой и влажной. Когда он говорил о страхе, он, должно быть, имел в виду себя. Храбрился, старался казаться взрослым — и все-таки боялся таящейся в лесу опасности и неизвестности. Но Себастьяну все здесь было знакомо. Сжав ладонь Коди в своей ладони, он сказал: — Со мной ты в безопасности. Я могу развести костер. Может, я предупрежу твою маму, что ты задержишься? Однако Коди молчал: слова о матери, наверное, ввели его в ступор. Он не хотел думать о ней. Она, увы, не была на его стороне. Пройдя мимо пней и тенистых прогалин, они вышли на опушку. Себастьян нащупал в кармане коробок и, собрав пучок веток и мха, растопил лесную печь. Летом земля по ночам хранила меланхоличную свежесть. Нагнувшись, он припал к ней щекой и замер. Ток жизни тек под тонким слоем почвы непрерывной струей. Замедлившись, брели куда-то полусонные насекомые. Себастьян перевел взгляд и заметил глаза Коди. Мальчик наблюдал за мужчиной с нескрываемым любопытством, но повторять за ним не торопился. Он грел у костра голубые от синяков руки и изображал, как поедает воображаемую жареную рыбу. — Наверное, ты голоден? — вдруг спросил Себастьян. Мальчик не шевельнулся. — Мне хорошо, — как-то низко пробормотал он. Будто слезы жались к его горлу, норовя излиться из глаз. — У меня есть сэндвичи с сыром и зеленым салатом. Будешь? Это был обед Себастьяна, но, замечтавшись, он, как это было обычно, благополучно о нем забыл. Сейчас же трапеза представлялась как никогда кстати. Один сэндвич Себастьян отложил себе, два других легли на полотенце, на колени Коди. Поедая их с ощущением не столько голода, сколько обыкновенной признательности, мальчик расплакался. Он плакал так долго и так болезненно, что, казалось, его захватил приступ, которому не было конца. Сидя у его ног, Себастьян вытирал слезы сдавшегося во власть чувств ребенка. — У тебя тоже нет папы? — спросил Коди. — У меня есть лес, — доверительно поведал Себастьян. Коди на секунду прервал рыдания. — Не понимаю. — Он мне и мать, и отец. — Значит, ты все-таки живешь в лесу? — догадливо протянул Коди. Слова Себастьяна слегка успокоили его. — Скорее, лес живет во мне. — Ты очень странный, — засмеялся мальчик. Но этот смех не нес ни злобы, ни осуждения. Себастьян погладил ребенка по голове. — Когда-нибудь я тоже построю себе дом в лесу, — ответственно заявил Коди. — И будешь приглашать туда друзей? — Сначала я приглашу тебя. А еще я приглашу Флору. — Кого-нибудь еще? — осторожно спросил Себастьян. Он не любил шумных сборищ. Однако мальчик мотнул головой и ответил: — Нет, пока достаточно. Мне надо построить дом и, может быть, загон для животных. Я пока не решил… Мне очень нравятся коровы, и я думал, что было бы здорово держать несколько у себя на дворе. Коди перечислял так много разнообразных и великолепных планов, что, в конце концов, рассказ утомил его и он начал клевать носом. Себастьян поспешил удобно устроить его. Под голову Коди он подложил ранец, сверху накрыл своей курткой, которую брал каждый день на работу вне зависимости от погоды. В костер мужчина положил еще пару пучков веток. Он не хотел спать. В это время Себастьян обычно перебирал воспоминания и по памяти рисовал картины леса. Рисовал в действительности на клочках бумаги или прямоугольном холсте. На этот раз в воспоминаниях не было необходимости. Лес восстал перед ним в своем первозданном виде. Он был выше фантазий, выше мыслей и чувств, потому что имел собственное тело, дышащее и пахнущее деревом, землей и озоном. На мгновение у Себастьяна мелькнула идея вернуться к дому Коди, отнести ребенка, успокоить встревоженную мать… Но он не сдвинулся с места. Подвижный терпкий от сосновой смолы воздух навалился на его плечи и придавил его к земле. Сладостно изнуренный, Себастьян задремал. Его сны были яркими и неземными, но, проснувшись, он не смог их вспомнить. Коди рядом не было. Не было и его ранца. Значит, мальчик, взяв вещи, отправился домой?.. За ветвями желто-розовым разливалось августовское утро. Должно быть, пять утра… Костер, выгорев и дотлев, превратился в черную краску. Себастьян полушутя измазал ею лицо. Он еще мог прогуляться до дома, чтобы помыться и переодеться. Но, только выйдя из леса, он натолкнулся на полицейского. Тот, сбивчиво выдвинув обвинение, вывернул Себастьяну запястья. В сутолоке взаимных телодвижений мужчина проявил неожиданное смирение. Чуть погодя Себастьяна отвезли в участок и заперли в камере. Спустя два часа допрос повел местный шериф, старик, получавший за работу сущие гроши и не желавший ни славы, ни позора, лишь достойного его возраста покоя. Себастьян слушал его, испытывая страшное напряжение. От недавно снятых наручников саднило запястья, а старику только и хотелось, что насмехаться над его черной маской. — Что это ты себе нарисовал? Совсем из ума выжил? — хохотал он, обнажая кривые зубы. Слюна из его рта падала на стол перед подозреваемым. Подозреваемым и обвиняемым в одном лице. — Что ты с ним делал, гнида? Признавайся, — кричал шериф. Слюна снова разлеталась по всей допросной, составлявшей в сущности кладовую, смежную с обычной комнату. — С кем? — переспрашивал Себастьян. И глаза старика, вылезая из орбит, грозились бомбами разорвать ненавистное тело. — С мальчиком, конечно. Или это не первый твой раз? Какая мерзость… Старик смачно сплюнул и позвал помощника. Пришла женщина, утверждавшая, что видела Коди с молодым мужчиной, они направлялись к лесу, и рука мужчины скользила по спине мальчика, словно он собирался… Никто не хотел высказывать до конца своих предположений. Подслушивая шепотки и сплетни, Себастьян чувствовал себя обманутым. Что случилось с Коди? И при чем тут он сам? — Ты его изнасиловал? И убил? А тело? Куда ты дел тело? — уже более рьяно излагал старик-шериф свои фантазии. Себастьян не мог поверить ушам. — Изнасиловал? Убил? — эхом повторял он. — Ага, значит, все так и было… — с озарением твердил старик. — И что же дальше? — Что дальше? — как-то тускло спросил Себастьян. — Где мальчик?! — взревел шериф. Себастьяну показалось, что крыша над ними сейчас покроется трещинами и рухнет. Возможно, это было бы его спасением, но ничего не случилось. — Не знаю, — выдохнул он. Этот ответ не удовлетворил старика. — Ты знаешь. Знаешь, конечно, сукин сын. Он взял Себастьяна за воротник и несколько раз сильно приложил лбом к столу. Очки мгновенно раскололись. Их крошка больно впилась Себастьяну в лицо, оставляя кровавые подтеки. В голове мужчины раздался верещащий звон. Разомкнув тяжелые веки, он понял, что потерял ориентацию. Комната плясала, стены то подступали, то отступали, отчего-то открывая взору кусочек неба. — Говори. Где. Он, — сотрясался над ним старик, ударяя его при каждом слове о стол. — Я не знаю, — слетало с губ мужчины. Очень легко. И очень спокойно. Это еще больше злило шерифа. Он выволок Себастьяна со стула и стал метить ботинком в его живот. Дыхание начало уходить из мужчины. Спазмами. Кратковременными вспышками. — Ты не умрешь, гад, — процедил шериф отступая. — Ты будешь еще долго мучиться и гнить, прежде чем мы не решим, что с тобой делать. «Это самосуд, — прошелестело в голове Себастьяна. — Они хотят избавиться от меня, как когда-то избавились от моей бабки». Ему стало нестерпимо грустно. Казалось, вся печаль мира сосредоточилась в его зеленом сердце. Сосредоточилась, но не разорвала. Сжала в тисках до одури, до головокружения, так что он потерял сознание. Сжала и отпустила. Там, в душе, он плакал. Плакал почти так же, как Коди плакал прошлой ночью. Он сожалел, что не смог уберечь ребенка. Кто-то похитил его? Надругался над ним? Это мысль была для него невыносимой. Он должен был не смыкая глаз сторожить его. Он должен был сдержать обещание, ведь это он говорил Коди: «Со мной ты в безопасности». И потом, надо было непременно сообщить обо всем его матери. Она бы была тем, кто защитил бы его от нелепых обвинений и кто позаботился бы о Коди, даже если тот встречал упоминания ее с неловкостью и недоверием. Себастьян не знал, что именно мать Коди была его обвинителем. Он не знал, что именно она, проследив за ними до лесной чащи, скрылась в доме и, не обнаружив сына ночью, спустила на Себастьяна всех собак. Она ощущала себя никчемной дочерью, женщиной и в целом никчемным человеком, утвердить себя в роли никчемной матери для нее было бы слишком тяжелым промахом. Сидя в участке с горой бумажных салфеток, она вспоминала Коди и сокрушалась о его внезапной пропаже. Как вдруг Коди привел в участок кто-то из местных жителей. Мальчик был цел. На нем была вчерашняя одежда. Он привык молчать, особенно перед страхом осуждения, особенно перед матерью, но, услышав о Себастьяне, неожиданно принял его сторону, полностью оправдал его и попросил освободить мужчину. Шериф смотрел на Коди с подлинным изумлением. Просто смотрел, не в силах слушать противоречащие его данным сведения. Нарисованная им фантазия была такой реалистичной, что он совершенно не имел желания с ней прощаться. Ему было проще действительно убить мальчика, чем перенестись назад и бросить это дело в мусорное ведро. Кроме того, только что оправданный убийца был избит его рукой и уже несколько часов не приходил в сознание. Выпустить его на волю просто так было выше его понимания. Ошеломленная мать металась в сомнениях. Плакала, лобызала ребенка, просила довести дело до конца… Собравшаяся публика поддерживала ее неровным гулом. И что они только здесь забыли? Будний день стремительно клонился к ночи, но никто почему-то не думал ни работать, ни спать. Старый шериф с повышенной частотой стал брать перерывы на перекур. Его помощник отчаялся, пытаясь разнести всем горячий кофе. Ближе к вечеру в участок явилась Флора, ко всеобщему удивлению — в качестве свидетеля. Сказала, что видела, как Себастьян разрешил Коди бесплатно прокатиться в автобусе до его остановки. Ропот недоверия пробежался в безликой толпе. Не желая больше спорить, Флора снова выступила вперед и сказала: — В конце концов, как вы смеете обвинять его? Что вы о нем знаете? Этот мальчик пережил столько, сколько вам никогда и не снилось. У него нет ни отца, ни матери. Он воспитывался в семье пастора, огромной как сельский курятник. Он любит лес. Всегда любил его. Да, такова его природа. Он дитя природы. А вы? Чьи вы дети? И куда вы ведете своих детей? Пожилая женщина взглянула на мать Коди, и та зарделась, явно изобличенная в своих безнравственных порывах. Флора не хотела никого упрекнуть, но ее не покидало желание отстоять Себастьяна, пусть сам он себя отстоять не мог. — Я знаю этого мальчика с того возраста, как он был малюткой. Он помогал мне перебирать ягоды и занимался в моем саду. Я живу здесь всю свою жизнь, и более невинного ребенка никогда не видела. В чем вы можете упрекнуть его? Ведь никому из вас он не сделал ни одной гадости… Даже этому ребенку, — она присела на корточки у Коди. — Он говорит, что Себастьян не виновен. — Он ничего не сделал, — сказал Коди. И эти слова показались ему не совсем верными. Ведь сделал — и как много всего сделал, хотя вместе они провели всего один вечер. Шериф укоризненно покосился на мать Коди. Она сникла и, прижав руку ребенка к бедру, заковыляла к выходу. Людская толпа безмолвствовала. Все взгляды были устремлены на молодую женщину. Но ей нечего было сказать. Она чувствовала себя совершенно обессиленной перед чужим осуждением. А, кроме осуждения, на что были способны все эти люди? — Лилиан, — вдруг пронеслось по залу. Молодая женщина обернулась. Голос Флоры изменился. Стал более мягким. Но она не улыбалась. — Вы не должны винить себя в том, что произошло. Но поймите, голословно обвинять во всем невинного человека, без доказательств и логических предпосылок — неправильно. Вы могли сломать ему жизнь. Молодая женщина подняла глаза. В них стояли слезы. — А моя жизнь? — спросила она сиплым голосом. — Моя жизнь уже сломана, и что же? Разве есть кому-то до этого дело? — Есть, — спокойно ответила Флора. — Вам есть до этого дело. Ваша жизнь — в ваших руках. И только вы способны переменить направление или нанять нового рулевого… А ведь ваш выбор касается и других. Вот, например, этого мальчика, — Флора коснулась плеча Коди. — Пока вы правите вашим совместным кораблем, он с вами и ему нужна ваша помощь. А он, в свою очередь, уже может быть вашей поддержкой. Мать встретилась глазами с Коди. Ему всего десять лет, он такой маленький — и уже ее поддержка… Эта мысль позабавила ее. В полицейском участке раздался нелепый смех. Она уже почти позабыла о происшествии с Себастьяном. Быть может, так действовали таблетки, а, может, дело было в ее усталости… Что ей до всех этих людей, их мнений, их острых взглядов?.. Женщина отвернулась и, потянув Коди за собой, вышла из участка. Толпа, уставшая сдерживать напряжение, загалдела. Впрочем, к тому моменту, когда Себастьян проснулся, уже никого не было… Снова вишневый закат бил ему прямо в лицо, и потопляемый его волной он тонул, отдаваясь на волю неизведанным силам. Шериф вяло отомкнул железную дверцу и выпустил его. Теперь ему было все равно — умер мальчик или все еще жив. Пора было топать домой, только дрязги минувшего дня все еще задерживали его на рабочем месте. — Ступай, — бросил старик растерянному Себастьяну. Мужчина приник к стенке, неосознанно ища защиты. Но шериф был необычайно хладнокровен. Ни один мускул не дрогнул в его лице. Только тон, сделав надлом, повысился и выдал: — Ну иди же, чего ты мнешься? — А как же обвинения? — спросил Себастьян. — Сняты, — отсек языком старик. — Самое быстрое дело на моем веку. Быстрое и бурное как кипяченое молоко. — То есть молоко сбежало? — неожиданно спросил Себастьян. Шериф, вскинув бровь, задумался. — Сбежало. И ты давай, иди домой. — А что с ребенком? — в последний раз спросил Себастьян. — Ребенок нашелся. Сам. Жив и здоров. Вот мамка ему небось устроила скандал… Больше говорить было не о чем. Едва сгибая ноги, мужчина добрался до двери. Его буквально вынесло на улицу. Все в Себастьяне было размытым и переменчивым. Переливалось, перемещалось, зудело, кололо, пульсировало… Он чувствовал себя так, будто его тело насквозь прорезало множество пружин. Но, будучи новым скелетом, они только еще больше лишали его опоры и формы. Он был везде — и нигде. Его части тела разбросало по всей земле. Их было невозможно собрать в единое целое. Он больше не был человеком, но и с духами его роднила разве что неопределенность. Себастьян почувствовал себя легче, только когда его тело наконец опустилось на злополучную скамью, где вчера он нашел Коди. Чья-то рука коснулась его спины. Мужчина зажмурил свои глаза и практически приказал себе не дышать, так ему было страшно… — Мой дорогой, ты совсем плохо выглядишь. Пойдем-ка ко мне. Приведу тебя в порядок. Преодолевая напряжение натянутых до предела мышц, Себастьян повернулся. Рядом с ним стояла Флора. На ее голове по-прежнему царствовала прекрасная шляпа с пурпурной азалией. — Какая…божественная…шляпа, — проговорил Себастьян. Речь давалась ему с трудом, но даже сквозь ломоту и неестественность голоса слышалось его искреннее одобрение. Флора поднесла руку к его щеке. — Спасибо. Я так рада, что тебе нравится. Послушай, тебе сейчас не стоит перенапрягаться… Пойдем со мной. Аккуратно вставай. Я возьму тебя под руку. Вот так, умница. Мы не будем торопиться и скоро окажемся дома. Все будет хорошо, мой дорогой. Она словно была противоположной версией его бабки, ее добрым альтер-эго — и этот факт воспринимался Себастьяном с великодушной кротостью. Он не попытался высвободиться из-под ее опеки. Сейчас он был так слаб и так ужасно беззащитен, что, казалось, появление такого человека, как Флора, было вполне закономерным событием в его жизни. Себастьян был готов целовать ее руки и ноги, лишь бы она не бросила его на обочине той самой дороги, по которой на протяжении всей своей жизни он неотступно шел вверх. Теперь он поднимался не один. Флора крепко держала его за руку. Сейчас она виделась Себастьяну самым сильным человеком на свете. Ни разу не остановившись и не заходившись в одышке, она привела его к порогу собственного дома, вручила ему чистую одежду, проводила до ванной и помыла ему волосы, от крови превратившиеся в комок свалявшейся грязи. Он смотрел на нее как на богиню милосердия, явившуюся ему среди бури. И даже утром этот эффект, произведенный его сознанием, не покидал его. В доме Флоры, доме, который он не раз посещал, поскольку жил по соседству, было много растений, от фиалок, трав розмарина, щавеля и укропа до блестящих плодов апельсина и лимона, свисающих с поразительно хрупких и тонких стеблей. Это было царство леса в миниатюре. Да и за его стенами лежало не менее яркое продолжение — райский сад, где под кустами чайной розы показывались трехпалые листочки красного клевера. Завороженный зрелищем и ароматами, Себастьян забыл о чае, забыл о завтраке. Наверное, он поселился бы здесь, если бы только этот дом и этот сад принадлежали ему. Помешивая ложечкой мед в кружке, Флора сообщила: — Не спрашивай, откуда и как я узнала, но тебя уволили. Ты больше не будешь водить автобус. Ну, только если не переедешь в другой город. Такой вариант Себастьян не рассматривал. — Похоже, пришла пора навсегда уйти в лес, — хмуро и немного мечтательно произнес он. Коротко улыбнувшись, Флора слегка мотнула головой. — Не торопись, мой дорогой. Я хочу предложить тебе кое-что другое. Мне нужен помощник для работы в саду. Я знаю, у тебя зоркий глаз и очень внимательные, нежные руки. Цветы не будут бояться тебя, не говоря уже о неприязни. Ты справишься с работой. Мне придется время от времени уезжать в город. Что-то идет на продажу… Редкие экземпляры, фруктовые деревья. Знаешь, у меня ведь еще есть огород… Словом, дел хватает. Когда-нибудь все это достанется тебе. Никакого сравнения с твоей лачугой, не правда ли? — Ну что вы… — немного возмущенно выдохнул Себастьян. Загаданная в сердцах мечта сбывалась у него на глазах. — Ну-ну, пока я постараюсь не смущать тебя своими планами. Поживем — увидим. Так что, поможешь мне? Ах да, твои очки… Она встала и, порывшись в сумке, достала футляр. Внутри в более тонкой, чем прежде, сияющей оправе лежали две круглые линзы. — Разве я могу вам отказать? — спросил Себастьян, наконец разглядев спасительницу, смуглую пожилую женщину с яркими голубыми глазами и красным ртом. — Можешь, конечно. Только я надеюсь, что не хочешь. Себастьян подтвердил ее слова кивком. Флора расплылась в довольной улыбке и, совсем расчувствовавшись, расцеловала его истерзанные ударами шерифа щеки. Вечером Себастьяна снова понесло прочь. Прочь от людей, слов, быта, суеты… Прочь от ведьмы и богини. Он вернулся на дорогу. Под влажными ладонями — ручки велосипеда. Сердце, продолжая бой, замирало поочередно то в ушах, то в животе. Утихшая, но окончательно не ушедшая боль еще перетекала по его телу, напоминая о себе в моменты прикосновений. Себастьян вдохнул полной грудью и, взгромоздившись у руля, понесся со всей мощью вниз. Крича так, что звеневший в барабанных перепонках шум превращался в свирепую пустоту. Резкий тормоз — и вот он уже полетел вперед, на траву из кристаллов хризоколлы, такую же колючую и болезненную для него сейчас, как для младенца — укол шприца. Упал и, собравшись разломаться на миллионы осколков, обнаружил себя до безумия целым, имеющим свое бытие и свое сознание. — Живой, — до странности умиротворенным голосом констатировал он. И, блеснув в бездонной синеве, над ним качнулась безымянная, но совершенная в своей сущности звезда. Упала и растворилась в его глазах, больше не жадных и не испуганных.