Непостоянство

Александра, Александра,

Этот город наш с тобою.

Стали мы его судьбою,

Ты вглядись в его лицо.

Что бы ни было в начале,

Утолит он все печали.

Вот и стало обручальным

Нам Садовое кольцо.

      Перед ней лежал город, знакомый до слез.       До слез от первого выговора от директора. До слез от того, что её (её!) выбрали преторкой. До слез от тех страшных слов, что началась война. До слез от первого поцелуя, кроткого, мимолётного, между сражениями, и до слёз от тех вышибающих дух ударов противников, когда глаза щиплет едва ли не больше, чем новую рану.       До слез на построении, когда она, пробежавшись по глазам своих центурионов, не смогла проговорить заветных слов. Да и не нужны они были, весь легион, весь город плакал в тот день, не произнося причину, но осознавая её. Они победили.       Это было слишком недавно, не успели ещё зажить раны города и её раны. Долго ещё им всем предстоит плакать от ночных кошмаров, застывать посреди площади, осознавая, что всего пару лет и целую жизнь назад ты ходила по этой же площади с теперь уже мертвой подругой, а ещё отчаянно цепляться друг за друга, чтобы не упасть в яму отчаяния.              Даже полубоги не оказались готовы к такому, поэтому она не представляла, как себя чувствовали смертные.       Зато она чувствовала свой город, в конце концов, она и была городом всю войну: сердцем легиона, его мозгами, душой, она отвечала за каждого служащего и отслужившего, и она отвечает до сих пор. По крайней мере, перед собой.       И перед той маленькой девочкой, что убегала со скучной математики, что бегала в парке, собирая красные осенние листья, и что повзрослела, оказавшись посреди красной кровавой травы.       — Александра! — он стоял сзади. Не обнимал, хотя делал так все детство, не клал руку ей на плечо или на те места, о которых не положено думать девушке её положения. Они все слишком поменялись, и она была рада, что Арлесс понимает её, благодарна за то, как он избавляется от старых привычек, чтобы ей было не страшно. И чтобы не получить в нос, конечно.       — Я отслужила, ты представляешь... — она сидела на перилах, совершенно не держась за него, но зная, что он успеет подхватит, если она вдруг начнет падать. Она доверяла ему свою жизнь на полях сражней, она могла доверить ему себя на крыше города.       И жизнь своих теоретических детей.       Арлесс нежно взял её руку, перевернул и с гордостью посмотрел на девять, без пары часов десять, полосок, одну под другой, исчертивших все предплечье. Она и сама смотрела не отрываясь: столь желанные, доставшиеся таким тяжёлым трудом, они были у неё, она могла жить в городе. В своем городе.       — Поверить не могу, что у нас начнется нормальная жизнь, — Арлес улыбался, но в глазах его, где-то там, в глубине, стояли слезы. И от настольгии, и от осознания, что нормальной их жизнь не будет никогда: они, будучи преторами в военное время, стали судьбой города, вплелись в ту нить, которая проходит через века, которая тянется ещё от Цезаря и которая, несомненно, приносит беду всем, кто к ней прикоснется.       — Да...— Александра потянулась, чтобы обнять его, и случайно соскользнула, не удержав равновесия. Но он поймал её, удержал, как удерживал всю войну от неисправимой ошибки. — Прогуляемся, пока я могу ещё гулять в лагере?       Он кивнул.       Лагерь, как всегда в мирные утра, встретил успокаивающим гвалтом. Центурионы выводили свои когорты на утренние тренировки и обсуждали между собой планы на день. Остальные тоже общались, кто бодро, кто засыпая на ходу, они разговаривали, смеялись, ругались, не отрываясь, впрочем, от выполнения упражнений. В этом была рутина, надоевшая до дрожжи, но такая привычная, что страшно представлять свою дальнейшую жизнь без нее.       А жизнь шла.       Она не останавливалась после службы, напротив, она только начиналась. Но все равно подобная, наверное, школе у смертных, служба была долгое время основой жизни: все планы строились вокруг неё, все мысли крутились рядом, а потому время без неё кажется пустым полем, на котором нет ещё опознавательных знаков, и приходится бродить в нем на авось.       В её случае поле ещё и изрыто минами травм после войны.       — А помнишь..— глаза Арлесса сверкнули. Они проходили мимо казарм их когорты, и, конечно, она помнила. Сложно забыть все ошибки, сделанные когда по неопытности, когда просто по глупости, все же есть в них какое-то очарование. Но вспоминать лишний раз на трезвую голову и сгорать со стыда не будет ни один уважающий себя человек.       — Да, — и потянула его за руку дальше, мимо остальных казарм, к столовой.       Мимо них с шумом проносились легионеры; центурионы, специально отставшие от своих когорт, приближались к ним. Наверное, так и должна была выглядить вся их служба, если бы не военное время: идти, обсуждая с центурионами проблемы когорт и с лучшими друзьями свою жизнь.       Впрочем, думать о том, что могло быть, совершенно не хотелось. Легион, как всегда, смывал печаль, словно он был волной, а чувство — словом, написанном на прибрежном песке. За это Александра и любила службу.       — Мы же сегодня идём отмечать? Я плачу, — она спросила это не столько, чтобы узнать ответ, сколько просто ради приличия: конец службы всегда отмечался уже не легионером с самыми близкими людьми. И хотя по всем правилам присутствовать на таком празднике могли только уже отслужившие, все офицеры всегда закрывали глаза на отлучку своих подопечных в такие дни: все они были людьми, все они, как в недавнем случае с Арлессом или как сегодня вечером с ней, сами уходили отметить новую жизнь друзей. Более того, не прийти поддержать товарища считалось зазорным — не по написанным правилам, а по тому негласному своду, который существовал среди всех полубогов, наверное, столько же, сколько существует сам город.       — Спрашиваешь ещё. Жаль, правда, Роберта, весь легион на него, — они все сочувствующе вздохнули. Роберт — новый центурион, вставший на должность после того, как его предшественник стал претором вместо Арлесса, и, хотя Александра его знала, насколько она знала и всех остальных легионеров, он не был её ближайшим другом, а оттого на празднике он скорее будет чувствовать себя неуютно, чем искренне радоваться за неё.       — И что? Не будет даже споров о том, что каждый сам за себя? — шутливое замечание о такой же шутливой игре, какая возникала у них каждый раз, когда вставал вопрос о покупке чего-либо, но которое заставило парней странно замереть и оглянуться, едва заметно, друг на друга.       Впрочем, Александре было слишком не до их гляделок: она им доверяла, и, что бы они не замыслили, это не будет ей во вред, но а платить сами они не будут: предложить такое на окончании службы значит обидеть полубога навечно.

***

      Они сидели в парке. Обычно подобные праздники отмечают в нескольких барах на центральной площади Рима, но ей совершенно не хотелось видеть других людей, которые, несомненно, начнут её поздравлять, что-то говорить о том, как много она сделала для города, и тем самым пробудят столь болезненные воспоминания. Ей хотелось просто отметить с друзьями новый этап в своей жизни, повеселиться, а не давить в себе слезы и страх.       Они и веселились: смеялись, обсуждали службу, не огибая те шесть лет, но вспоминая только веселые моменты, не связанные с войной, и, наверное, вели себя как самые обычные смертные люди в начале третьего десятка лет. И она веселилась, вспоминая, что, хотя она и уходит в новое поле, оно все же не пустое, её друзья все ещё рядом, они все ещё будут общаться, пусть это и будет чуть сложнее, пока уже они не получат десятую полосу. А ещё рядом будет Арлесс, и хотя это не заменит всю их компанию, это несомненно сделает жизнь не такой уж плохой и неопределенной.       Сложно жить не понимая, когда знаешь друзей как облупленных. Она хотела это сказать своим друзьям, когда они нет-нет да начинали что-то шептать Арлессу, мол, "давай", "ты будешь в итоге?", и "она уже скоро догадается". Но ещё больше она хотела, чтобы этот момент прошёл правильно, с искренней радостью обоих сторон.       А она определенно была рада, когда они сидели в столь привычном не кругу, а скорее многоугольнике, каким они сидели много лет, сопровождая и направляя легион в походах, и когда Арлесс, не вставая на колено, как то было прописано во многих книгах, не произнося пламенную речь, просто развернулся к ней, протягивая коробочку, которую достал из сумки, как все года в подобные ночи доставал ей её любимые сладости.       И хотя в этом не было чего-то неожиданного, ей все равно было очень приятно. Впрочем, ей и не нужна была неожиданность: после стольких лет военной неопределенности, стольких волнений за своих, ей хотелось в мирной жизни иметь как можно больше указателей.       И эта золотая полоска, обвивавшая ее палец, явно будет самым главным из них.