cigarets

Вдох. Снова бергамот, перемешанный с табаком, витающий где-то поблизости, украдкой забирающийся между строк потрепанных хрупких книг. Хриплый выдох и Дазай напряженно поднимает взгляд. Первые пару секунд он не может сосредоточиться после долгого чтения, моргая и разгоняя мутную пелену перед глазами, стараясь ясно посмотреть на огненную под светом яркой лампы голову, почти полностью скрывающую под отросшей челкой вонзенные в текст голубые глаза. Чуя устало стаскивает сползшие очки, протирает глаза и с губ слетает неожиданный ритмичный кашель, ледяным ножом разрезающий густую тишину безлюдной библиотеки. Он тоже пару раз моргает, чтобы ясно, насколько это возможно после часа непрерывного чтения, посмотреть на Дазая и ничего так и не сказать, хотя нежное бархатное «Я устал, давай закончим» стоит у него под горлом уже второй час. Так он мог разговаривать только с Дазаем, только перед ним он мог явить свой усталый, прокуренный мрачный голос, но в то же время любящий больше всего на свете его шоколадные волосы с запахом какао, которые так и хотелось пожевать или похватать легонько губами, его горящие глаза, таящие в себе все тайны вселенной, открытые лишь им твоим, его цепкие холодные руки, даже в прохладное зимнее утро не лишние на и без того зябкое тело, дающие как ничто другое почувствовать, что для них доверие и жизнь. Да, Дазая Чуя любил, и смотрел на него сейчас как на последнюю надежду в его жизни, сам не осознавая, что так оно и есть. Дазай промял спину, пару раз хрустнул шеей, причём, случайно, едва наклонив ее к куче хаотично разложенных книг и учебников, нахмурился и вновь перевел взгляд на Чую. Чуя уже понял, что работать дальше Дазай не намерен, он ждал лишь короткого безмолвного знака, чтобы одним движением набросить на себя вязанную поношенную кофту, не глядя подхватить рюкзак и тайком под луной проскользнуть мимо библиотекарши прочь. Они были здесь не в первую ночь, засиживались до глубокой ночи, и им это нравилось. Чуя не знал лучшего дополнения, чем Дазай, к готическому «Дракуле», пропитанному влюблённостью «Онегину», более легкой и философской литературе, какой-нибудь Тартт или вообще Сэлинджеру. Дазай подходил по всем параметрам, он стал бы идеальным главным героем в любом из прочитанных Чуей романов. Осаму же читал зубодробительную физику и нередко, прямо в библиотеке, решал высшую математику из старых, вышедших из программы учебников. Видя их, он приходил в подобный мальчишескому восторг. На следующий день он побежит к Чуе через весь коридор с радостной улыбкой на лице, перекрывающей своим сиянием даже добрые мешки под глазами, и угадать посыл этой улыбки было не сложно: он или похвастается, что снова урыл архаиста-препода по матану, или восхищенно вздернет излишне аккуратный для парня нос, заявляя, что как всегда первый в потоке, или просто скажет, как скучал и что рад видеть. Таким был Дазай. И сколько бы он не пытался привлечь внимание Чуи к физике и излюбленной астрономии, на душе у Накахары была только литература. Он был литератором до мозга костей, знал структуры всех стихов, мыл мозги преподавателям Маяковским, зная его лучше его самого, разбирался во всех мельчайших посылах мировых авторов и лучших их произведений. Он был исключительным, буквально чувствующим литературу, но… романтики, они ведь и курить не скупятся. Чуя любил курить. Вишню, шоколад, хоть эвкалипт, и делал это настолько красиво и естественно, сам того не замечая, что первое время Дазай ловил себя на мысли, что это чертово убийственное искусство - сам Накахара, творец обжигающей красоты и идеала. Он пылающий, уверенный в себе настолько филигранно, что жил в абсолютной идиллии со своим пускай и неидеальным телом. Он был идеален душой, а значит и внешне, всецело, от кончиков подточенных ногтей до остро выделенных, высеченных со звездной точностью бедер. Каждый его изгиб - произведение искусства, абсолютный идеал. Дазаю не нравилась ни лирика, ни проза, ни Ахматова, ни Гончаров, но он любил их в Чуеном исполнении, такими, каких он пропускал через себя и впитывал, вкладывал в себя, строился под них. Это Чуя, каким его любил Дазай - лучшим литератором. Но он не любил его кашляющим, хриплым, пахнущим перебитым едким сигаретным дымом его любимые ароматы. Курево - его минус. Чуя с большим удовольствием отдавал ему в распоряжение нежные легкие, постепенно делая грубым и голос. Зачем? Хотел. Любил. Это не мазохизм, это переваривание этих самых классиков и всего, что они через боль и дрожь в пальцах сваливали неосторожно на нежных читателей. Они не хотели, это Чуя был особенным. Он готов был потреблять стекло вперемешку с грязью без разбора, поставлять им нежное горло, раздирая руки, не осознавая до тех пор, пока не отравится. И тогда он не страдал, не хныкал, не ругал университет и классиков, он просто курил и всё. А ведь они тоже этого просили. Им нравился грубый дым у Чуи в легких, они с радостью его принимали и развивали. Пугало ли Дазая то, что Чуя кормил тяжесть у себя внутри куревом и ядом? Пока что нет, его пугали реальные проблемы - болезни, исходом которых может стать смерть, и довольно мучительная. Но сейчас ему было не охото думать о смертях, боли и сложностях, пока у него в голове была космическая пыль, единственная оставшаяся после библиотеки в руке - замерзшая Чуина ладошка, матерящего мороз. Фонари металлическим синим светом освещали пустующую улицу. Снег под этим светом переливался драгоценными камнями. - Почему это так безлюдно, - внезапно замечает Дазай, - сколько времени? Чуя задирает рукав под курткой. - Без пяти минут час, - сообщает он, живо, немного снизу глядя на Дазая раскрытыми хрустальными глазами. Его лицо едва не утопает в пушистом шарфе, он не носил шапку, лишь в самые холодные предновогодние дни, иначе бы его совсем не было видно. - Черт, вот это мы досидели. - Хочешь кофе? - Нет, а то ещё три часа просидим. Он крепче сжимает его пальцы, и ведет осторожно к домам, стараясь не скользить на замерзшем снеге. Дорожка казалась безопасной, надежной, но то только на первый взгляд. - Дазай, - Чуя подкатывается ближе к Осаму, хватаясь за его предплечье. - А с кем мы отметим Новый Год? - А с кем ты хочешь? - Может, Тачихару с Акутагавой позовем? Ты неплохо ладишь с Рюноске, я с Тачихарой. - Это акт ревности? - С чего ты взял? Естественно. Конечно, он! - Так ты ревнуешь или нет? - Немного. Я знаю, повода нет, но все равно… впрочем, я рад, что у тебя есть друзья с твоего факультета, и тебе есть, с кем все обсудить! Он улыбается лучезарно, искренне. Так, что Дазай готов продать за его счастливый вид все богатства мира. - А я рад, что ты общаешься с Тачихарой. - Он увлекается астрономией, я думал вас познакомить. Дазай усмехается. - А ты меня к кому-нибудь ревнуешь? - К твоим сигаретам. Чуя звонко смеется, явно морозя горло. Дазаю не смешно. Они заходят в уютную их съемную квартиру, считавшуюся роскошной, ведь она была аж двухкомнатной, небрежно скидывают куртки и Чуя первым забегает в кухню, набирает чайник и берет с батареи теплые носки. Подогретые с утра шерстяные носки греют не только ноги, но и душу. Под фоновый шум закипающего старого чайника Дазай нежно перебирает у сидящего на его коленях миниатюрного живого искусства огненные, но слегка потускневшие после тяжелого дня и под неестественным светом волосы. Не глядя, так искренне и доверчиво, пока Чуя тонкими изящными пальцами перебирает растянутую его любимую футболку у Дазая на талии. И все так ненавязчиво, так по-настоящему и чисто, что в этом моменте хочется жить им обоим. Им не страшен завтрашний день, им не страшна смерть, потеря жизненных сил, зрения в библиотеке, легких сигаретами, им вообще не страшно, когда они как единое целое, симбиоз, жизнь, нечто большее… Дазай прижимает Чую за плечи, замечая, как руки того застывают у него на талии, а дыхание становится ровным.

***

Дазай тягостно открывает глаза, смотрит на электронные часы - всего четыре утра. С облегчением он выдыхает и уже готовится окунуться обратно в объятия сна, как вдруг не обнаруживает Чую около себя. Место под ним уже остыло, значит, ушел он давно. Дверь комнаты плотно закрыта. Онемевшим разумом Дазай ощущает подступающую тревогу, которую быстро разгоняет разогревающееся сердце. На кухне не горит свет. Дазай крадется, словно кошка, стараясь не оставлять даже тени. Так тревожно, но до того нереально, что даже игриво. Он в надежде думает, что Чуя просто издевается над ним и у него нет весомой причины оставить его одного посреди ночи. Взбрести в голову живому идеалу могло все что угодно, ведь он гений, а гении уходят рано. Мир слишком примитивен для них, они ищут что-то извне, способное удовлетворить их разум и жажду достойных мозголомок. Дазай понял это совсем недавно, что из них двоих гением был Чуя. Сначала он обрадовался, а потом огорчился, тревога все-таки брала верх. Он любил Чую, но тревогу просто ненавидел. Иногда, даже сидя на парах, он отвлекался, думая о том, все ли будет хорошо, даже если их пути однажды разойдутся, все ли хорошо будет с ними в ближайшее время и когда ждать неожиданностей. Он старался думать только о хорошем и всегда быть начеку, чтобы не упустить важного момента, о котором мог бы пожалеть. Вот он входит в полную мрака кухню. Холод пронизывает его тело, босые ноги, заставляет дрожать ещё сильнее, но больше всего его убивает душный запах сигарет. Они душат, впечатывают в стену, грубо и жестко, как самый сильный удар по самолюбию и высшему доверию. Это выше его сил. Чуя ещё не курил по ночам. У рыжего призрака на лице нет ни единой мысли, стоит свету лишь вспыхнуть и оттолкнуться от светлых стен. Он замечает Дазая лишь после затяжки. Секунду медлит, и уже в раскрытое окно выдыхает клубень дыма. Чуя разделяет горечь с Дазаем. Его ноги болтаются под подоконником, фарфоровые, на аристократический манер стройные. Талию податливо очерчивает резинка шорт, в которые и была заправлена растянутая футболка. Волосы небрежно убраны назад, а между пальцами зажата тлеющая сигарета. Он не знает, как будет объясняться перед Дазаем и возвращать его доверие. На лице Осаму нет ничего, кроме сонного ужаса. Он не понимает, чего так боится. Его не убили, не убили и Чую. Не предали, как могли бы. Но тонкий баланс их доверия был нарушен в одно лишь мгновение, а ведь им пришлось добиваться их собственной идиллии не один год. Это не было даже предательством. Какое к черту предательство, боли не нужны оправдания, она или есть, или ее нет. Ее или доставляют, или нет. Какое-то время Чуя не смотрит, думает, что стоило бы затушить сигарету и выкинуть пачку к чертям прямо на глазах у Дазая, но… зачем эта показуха? Он никогда не стал бы кривляться перед тем, с кем думает в унисон. Чуя медленно докуривает. Тягуче, уже не так красиво. Дазаю больше не нравится это чертово искусство, в одночасье ставшее гадством, он желал никогда больше с ним не сталкиваться. Чуя оставляет пачку на столе, не прикасаясь к ней, но чувствуя кожей магнетизм, подходит к Дазаю почти вплотную, а Дазай беспомощно вжат в стену, его душит холод и бессилие. Он пытается взять себя в руки и наконец перестать быть жалким, но в руках парня он мгновенно становится безвольным листом осенней березы на ветру, который вот-вот унесет беспощадный гонец-ветер. И Чуя был гонцом, он нес устрашающий холод, подражая стуже, был прекрасен и влиятелен, ему хотелось верить, чувствовать опору и надежность. Но в то же время он был рыжим, почти что медным, почти как листья поздней осенью, которые скоро ударит и окончательно убьет первый зимний мороз. Он был стойким, но справлялся. С морозом справится тоже. Чуя, одаривая говорящим молчанием, отрывает его от стены, обвивая талию как никогда полными верности и надежды руками, и тихо прижимается к сухим нервным губам. Дазай был готов заплакать, он не понимал, что делать. Он знал лишь одно, что действия Накахары не были похотью, они были признанием, раскаянием, настоящим чувством искренней верности и любви, любви, в которой не смеют сомневаться даже сигареты. Они были проблемой? Чуя? Тревога Дазая? Ничего из этого. Когда Дазай почувствовал полное доверие и просьбу о прощение Чуи, он сразу понял, что его не предали, он был готов это признать, что Чуя изменится, он найдет другой способ оставаться целым и литератором. Он обязательно бросит, никогда больше не предаст. Дазай верил ему. Он обнял в ответ и прошептал в макушку: «Я никогда тебя не брошу, ты навсегда останешься моим» Чуя знал это, поэтому не боялся лишится Дазая, такие мысли бывали чем-то космическим, невозможным. Но все равно, обижать его он больше не станет. Одна из рук спускается по пояснице и единственным проблеском света в квартире остаётся светильник от часов и вездесущие огни ночного города. Чуя нехотя отстраняется от Дазая, когда тот начинает двигаться в сторону комнаты, потом первым залезает под одеяло и притягивает замерзшего Дазая. Такой он милый, когда прикидывается беспомощным и принимает помощь, хотя оба они знают, что Дазай в помощи и направлении не нуждается. Чуя не любит поддаваться его нежностям и ласкам с бухты-барахты. Ему нужно дотлеть до собственного фильтра, дотянут до того, что мелкие тактильные намеки и томные взгляды станут невыносимыми под конец дня. Он любил под ненавязчивый рассеивающийся свет видеть глаза, которые достойны только него самого, чувствовать податливость, доверенную только его инициативе, убирать прилипший волосы, которые никому больше Дазай трогать не давал. И о, как же это раззадоривали Чую, как влюбляло его это в Дазая - видеть, как шатен фыркает, когда аспиранты и блеклые студенты тянут руки к собственности Накахары, самому ценному его богатству. Только Чуе было доверено сокровенное чувство Дазая - пик наслаждения. Дазай не любил быть тем, кого изысканно любили, но когда это делали уверенные, почти родные руки, тело, вкладывая в это душу, конечно, он принимал это за честь. И Чуя умел как никто другой делать это из любви, не похотливо, когда они оба сгорали, а не по одиночке и по-разному. Это был особый привкус любви, самое высшее наслаждение в отношениях. И они оба были его достойны. Чуе тяжелее дышать, у него воздух заканчивался значительно раньше, чем у Дазая. Осаму терпеливо ждал, пока Чуя без неудобств и лишних чувств возвращает дыхание в норму. В конце начало раздражать. Дазай все так же молча шлепнул Чую по мягкому месту с посылом, что за кем-то проеб, и, кутаясь плотнее в плед и одеяло, прижимается щекой к бледной стеклянной щеке, с редкой россыпью веснушек. И Чуе приятно, пусть даже он и немного не прав (совсем немного), ему сейчас было хорошо как никогда. Утром они оба благополучно просыпают. На дешевом слащавом кофе спешат в универ. На морозе мозг думает быстрее, в метро они тоже успевают в последнюю секунду, и в чудом выдавшиеся последние 5 минут спокойствия рядом друг с другом, Чуя болтает о фигне, Дазай перебивает и отвечает наигранной колкостью. Накахара задорно смеется, так искренне, так звонко, будто чистый водопад, разбивающийся в пену о камни. Дазай долго думает над более подходящим сравнением, но так и не додумывает. В последний раз укалывает Чую в бок, чтобы тот коротко, как дитя, чмокнул его легко в щеку, и уходит в кипящую компанию, тут же подхватывает разговор под приветственные восторженные возгласы. Рюноске подхватывает спор, отбившийся от Гин, Дазай чешет затылок и отшучивается. Рюноске в недоумении. Чуя же среди своих чистое золото. Его компания, свита, заядлые читатели и любимцы поэзии и драм, его достойны, они оправдывают свое место рядом с королем, и безумно рады быть частью его дня и мира, в котором он живет, но места самого главного им всем не занять. Место того, кто только знал, насколько сложно переваривать поглощаемые с трудом книги и тексты. Чуя бросил курить, но долго не мог найти себе места. Ему негде было успокоиться и выпустить пар. В какой-то момент он даже пожалел, что сделал такой шаг. Но в тот же вечер все сгладил поход в винный ресторан на стипендию Дазая, которую они пропивали целую неделю, забив на библиотеки и долги. Курение убило бы, Дазай это понимал, в какой-то мере он ненароком почувствовал себя виноватым, что Чуя долго не находил покой, но так бы покоя не находил Дазай, волнения ударили бы с большей силой.