Кофеиновая зависимость, любовь к котам и сложность подростковых татуировок

      Впервые в ту кофейню Казутора заходит, когда Баджи утягивает его на выходных сходить и перекусить где-нибудь — этакие дружеские посиделки. Казутора на самом деле терпеть обычно не может кофе, приготовленное не им самим, но Кейске настаивает, тащит его за руку почти насильно, и Ханемия решает, что ходить с синяками под глазами и без кофеина в крови он всё-таки не намерен.       Сам Баджи заказывает едва ли что-то сложнее простого эспессо, американо или латте, и Казутора его не совсем понимает — это скучно. Да, взбодриться помогает, но до жути скучно. В среднестатистических кафе, куда Ханемия обычно забегает утром, чтобы что-то купить на быстрый перекус, он получает жижу из растворимого кофе — горькую и совершенно невкусную. Кейске не понимает его недовольства — кофе же, не чай, что тут ещё можно испортить. Поначалу Казутора пытался с ним спорить, и поил Баджи на пробу кофе, который готовил сам, но тот особой разницы не улавливал, всегда небрежно замечая, что Ханемия готовит вкуснее, но не то чтобы как-то смертельно существенно, чтобы разводить из этого такую драму.       В какой-то момент Казутора просто смиряется. Пришло понимание, что в общепите никто не будет как-то извращаться при приготовлении напитка.       Когда они заходят в эту маленькую неприметную кофейню где-то в закоулках дворов, Казутора лишь думает, как Баджи её нашёл. Расположение на карте скажем так со звёздочкой — трудно найти, легко потерять.       Оказавшись в маленьком помещении, терпкий аромат сразу же цепляется за их обоняние, Ханемия делает вдох, и вот тот уже забивает лёгкие, оседает на дне пустого желудка, который тут же жалобно урчит. Баджи смотрит на него с усмешкой, в его взгляде так и читается: «Я же говорил, что тебе понравится». Казутора досадливо хмурится — аромат ещё ничего не значит.       В кофейне для такого места, которое с трудом можно найти на карте, довольно много людей. Почти все немногочисленные столики заняты посетителями, а на минуточку сейчас только девять утра выходного дня.       Отстояв небольшую очередь, они оказываются у стойки, и Баджи тут же расплывается в улыбке:       — Привет, Чифую!       Бариста перед ними, вцепившийся последние пару секунд взглядом в Казутору, вздрагивает, и смотрит на Кейске, наконец улыбнувшись в ответ. Ханемия рассматривает маленький бейджик на чужом тёмном фартуке баристы, и на бейджике чётко значится «Мацуно», написанное небрежно от руки. Баджи так хорошо его знает, что зовёт по имени?       — Я сегодня с другом, — сообщает с излишней радостью Кейске, и Ханемия уверен, что будь Баджи псом, то непременно завилял бы длинным лохматым хвостом. Чифую только кивает и выжидающе смотрит. — Точно. Мне как всегда латте, а Казуторе... — он обрывается и смотрит на Казутору: — Что ты будешь?       Ханемия задумывается, взглядом только сейчас наткнувшись на меню, но ему слишком лень отыскивать и выбирать какую-то определённую позицию, поэтому он называет первое, что приходит в голову:       — Айриш, — а потом смотрит на задумчивого Мацуно, зная, что эта позиция обычно отсутствует в половине кофеен: — Готовите его?       — Готовим, — бариста пожимает плечами, записывая их заказ, и Баджи тут же утаскивает его к освободившемуся столику в углу. У Казуторы от чего-то голова слишком лёгкая и будто бы кружится — наверно от голода. Зря он не заказал какой-нибудь десерт...       Ханемия вешает своё сложенное пальто на спинку кресла и наконец дотягивается до небольшого потёртого меню.       — Как ты вообще нашёл эту кофейню? — он утыкается в меню, делая незаинтересованное лицо и случайно задевая голень Баджи под столом, когда вытягивает ноги, чуть сползая в удобном кресле.       — Я ждал этого вопроса, — торжественно заявляет Баджи, и пинает под столом ногу Ханемии в ответ уже намеренно. Казутора морщится и наступает на носок чужих ботинок: Кейске ойкает и прячет ноги под кресло. — Ты какой-то неблагодарный слушатель, — начинает он, но поймав чужой взгляд, цыкает: — Хорошо, слушай. Я в прошлом месяце, когда работал курьером и ходил разносил всякие посылки, забрёл в этот район и немного заблудился. Уже чуть ли не одиннадцать вечера было, а тут нихрена освещение не работает. Думал уже всё, точно на каких-нибудь бомжей нарвусь, а потом смотрю свет тусклый горит и человек какой-то на крылечке стоит. Ну я подошёл, думал спросить дорогу, а там парень что-то с ключом возиться. Это, короче, Чифую и был, он закрывался, но у него обломился ключ в замке,и он уже минут десять его достать не мог, а так бросить ведь и нельзя. У меня как раз с собой был строительный нож, — Казутора на этот моменте фыркает: не удивительно. Как это ещё Баджи с собой лобзик не носит интересно. Кейске бросает на него осуждающий взгляд, но никак не прокомментирует и продолжает: — Так вот, мы там минут двадцать мозолились, но ключ вытащили. Чифую был так рад, что завёл меня потом с заднего входа и угостил бесплатно кофе. Он очень вкусно его готовит.       — Как романтично, — Казутора откладывает в сторону меню и опирается локтями на столешницу, бросив взгляд на занятого за стойкой Чифую. — Посылку-то ты хоть доставил?       — Ну да, к двенадцати с опозданием на час, но никто вроде не жаловался, — Баджи пожимает плечами: у него вообще всё в этой жизни легко, а у Казуторы наоборот — очень и очень сложно.       Через пять минут Баджи забирает их кофе, с довольным видом протягивая Казуторе бокал. Аромат забивает нос, разум, Ханемия чувствует, что руки в предвкушении сжимают ножку специального бокала чуть сильнее нужного. А Баджи опять удивляется:       — Смотри, сердечко, — и осторожно пододвигает свой кофе к Казуторе, чтобы не расплескать.       — Это тюльпан, — он поправляет, с интересом разглядывая молочный узор на поверхности, на который было страшно даже дышать. Ханемия с трепетом возвращает латте обратно хозяину, чтобы не дай бог не повредить рисунок. У него никогда такое не получалось, сколько бы Казутора не пытался осторожно влить взбитое молоко в плескавшийся на дне кружки кофе — движения всегда были слишком резкими, дёрганными. Иногда у него попросту дрожали руки.       — Ну давай, рассказывай, что ты на этот раз мудрёного заказал, любишь же выёбываться этими названиями, я знаю, — Баджи смотрит на свой кофе с секунду прежде чем безжалостно его отпить и поднять взгляд на Казутору. Тот несильно пинает под столом ботинком икру Кейске.       — Айриш. Это кофе с виски, — Ханемия фыркает на бурную реакцию Баджи:       — Они тут и такое готовят?!       — Ну по крайней мере в меню я такой позиции не нашёл, — Казутора смотрит в свой бокал, пытаясь понять какой кофе на вкус. Пахло терпко и тяжело кофейными зёрнами, нотки чего-то алкогольного, щиплющего нос едва угадывались на самой поверхности, так что казалось это обжигающе-сладкое пощипывание можно было почувствовать на губах, кончике языка, чуть дерущей от виски глотке.       — Вечно ты найдёшь, где выпить алкашки, даже в кофейне, — Баджи бурчит, отпивая свой латте и уставившись куда-то за спину Казуторы на работающенго Чифую, с явным удовольствием произнеся: — В чём, в чём, но в приготовлении кофе ему нет равных.       — Посмотрим, — и Ханемия немного отпивает. Сначала губ касается густая и нежная пена из сливок, потом — горячая горчинка кофе мягко заскальзывает маленьким глотком в рот. Виски и вправду пощипывает на языке, ещё больше ударяя в нос, горьковатая сладость то и дело вспыхивает на языке, алкоголь разливается по желудку и телу разрядами приятного тепла, словно жидкое золото затекает в каждый уголок, волокна мышц, каждый сосуд. Казутора прикрывает глаза, ощущая пряный душистый аромат, остающийся сильным послевкусием на языке, которое он потом слизывает с щёк, и маленькую нежную капельку пены. На верхней губе и кончике носа он чувствует пенистую сладость, о чём ему тут же сообщает Баджи:       — Бля, Казутора, ты нахрена в чашку лицом тыкаешься, у тебя нос в пене.       Ханемия бессмысленно кивает, пропуская грубость мимо ушей и, оставляя бокал, на автомата тыльной стороной ладони стирает пену.       Кофе был великолепным.       Казутора бездумно перекатывает медленно угасающие нотки послевкусия на языке ещё с минуту, подпитываясь терпким ароматом кофе, исходящим от бокала, прежде чем сделать ещё один осторожный глоток. Он почти боится. Боится, что ему показалось. Что второй глоток будем совсем не таким, и разум просто сыграл с ним злую шутку. Однако второй глоток как и первый играет перчинкой вкусов, словно калейдоскоп, растворяется, ласкает чуть простуженное горло своим пьянящим теплом и алкогольным привкусом.       Он в конце концов прячет лицо в ладонях, решив сделать небольшой перерыв от этого мира и всех ощущений. Это слишком для него. Слишком прекрасно, если о кофе так говорят. Казутора честное слово, сейчас расплачется. От счастья или ещё чего-то невыразимого, чего-то, что не описать словами — не понятно.       — Что, так всё плохо? Опять у тебя режим дохуя выёбистого гурмана включился что ли? — Кейске почти сочувственно похлопывает его по плечу, в два глотка допивая своё латте, и Ханемия сквозь пальцы видит, как он поднимается, слизывая с губ остатки сладости и подхватывает свою куртку, выжидающе взглянув на Казутору: — Ну, долго ты ещё будешь так драматизировать?       — Да, — на зло ему фырчит Казутора, подперев подбородок ладонью и уставившись на напиток, негромко бормочет: — Мне вообще-то понравилось.       — Ого, — только и говорит Баджи. А потом его несёт во все тяжкие: — Знаешь, я думаю, что это надо отпраздновать, а Чифую какую-нибудь премию вручить, типа, бариста, чье кофе понравился Ханемии Казуторе. Что думаешь? Эй, Чи... — он говорит слишком возбуждённо-громко. Казутора хватает его за запястье и шипит:       — Не говори только об этом Мацуно-куну. И... Не ори так.       — Не ожидал от тебя такой трусости, — в голосе Баджи плещется дружеское осуждение, но он всё же примирительно приподнимает руки в сдающемся жесте и делает, как просит Ханемия. Сам Казутора просит Кейске подождать его на улице, просто потому что не может сейчас терпеть его бурную энергию рядом в такой хрупкий момент, и он клянется себе, что подойдёт к Мацуно и скажет ему, что... В общем, что-нибудь скажет. Но Казутора допивает свой кофе в оставшиеся десять минут, поднимается из-за стола и так ничего не говорит, когда уходит — не находит в себе силы, проходя мимо стойки к выходу. Стыдливо прячет глаза в пол и чувствует несуществующие обвиняющие взгляды в спину. Верно Баджи сказал — иногда он как тряпка. Бесполезный, безвольный, упускающий свои лучшие возможности.       На выходе Баджи рубится в какую-то игрушку на своём телефоне, тут же прибившись к вышедшему Ханемии и начиная ему бурно и сбивчиво что-то объяснять. Казутора молча слушает, забивая в заметках адрес кофейни, хотя чувствует, что теперь даже без карты отыщет это заведение.       Зов сердца, не иначе.

* * *       В следующий раз Казутора приходит в эту кофейню уже через день, заскочив по пути в университет. На самом деле он вышел из дома на двадцать минут раньше только для того, чтобы сделать дополнительный крюк, и отправиться по самой дальней дороге до учёбы, проходящей как раз по этим дворам. По правде говоря это очень отчаянный шаг, потому что Казутора пожертвовал своим сном и энергией только чтобы заскочить за стаканчиком кофе, не зная даже, работает ли кофейня в это время, и будет ли смена Мацуно сегодня.       Слава всем богам, они услышали его молитвы, и Казутора заходит внутрь, уже наблюдая очередь из двух человек перед собой, а за стойкой привычно маячит светлая макушка сонного Мацуно.       Когда очередь доходит до него, Казутора вдруг резко мнётся и не знает, что сказать. Не знает, зачем именно он стоял эту очередь и чего ждал. Хотел поблагодарить? Заказать кофе? А может всё вместе?       И от растерянности он выдавливает почти испуганно-жалкое:       — Привет.       Мацуно наконец поднимает на него ничего не выражающий взгляд от кассы, и Ханемия замечает наушник в чужом ухе. Интересно, что он слушает?       — Здраствуйте, что будете заказывать? — Мацуно никак не выделяет Казутору среди других клиентов: не узнал или просто рабочий этикет? Ханемия как-то затухает, мнётся, комкается, как бесполезная бумажка, и понимает, что до сих пор без понятия, какие именно позиции есть в меню, поэтому испытывает свою удачу и брякает то, что соответствует сейчас его желанию напиться:       — Можно ристретто, если есть?       Мацуно кивает, и тут же хватается за стаканчик, начиная готовить кофе с двойной дозой кофеина (Казутора не уверен, что такое его организм переживёт на ура и у него потом не будут трястись руки).       Чифую справляется быстро, его движения уверены и отточены, доведены почти до идеального автоматизма, и Казутора может только неловко выдохнуть, пока Чифую вручает ему стаканчик, одновременно пробивая напиток по кассовому аппарату:       — В выходные, когда мы с Баджи заходили сюда и ты приготовил нам кофе, он... В общем это был лучший кофе, что я пил.       Мацуно опять кивает, а Ханемия стоит почти неуместно со стаканчиком в руке, который согревает ладонь. Вообще, реакции Чифую пока не слишком разнятся друг от друга и не отличаются особой откровенной открытостью, как, например, было с Баджи. Казутора просто надеется, что Мацуно не ненавидит его.       — Спасибо за покупку, приходите ещё, — и это звучит слишком заученно, когда Казутора уже отходит, а Чифую начинает принимать заказ следующей женщины, то Ханемия всё равно оборачивается, прежде чем выйти в кутающую липнущей прохладой осень:       — Пока.       Колокольчик звенит, когда дверь за ним закрывается, зябкость заскользает в рукава, пробегаясь по голой коже. И он вправду держится за этот тёплый, на осенней прохладе почти горячий стаканчик кофе, как за спасительную соломинку. Казутора делает маленький глоток. И...       Блять.       Это снова чертовски вкусно. С раскрывающимся постепенно вкусом, обволакивающим рецепторы, с приятной горечью и шоколадными оттенками в послевкусии. Разум его будто бы и вправду немного приходит в себя, и Казутора кажется теперь почти наверняка может существовать дальше.       Уже к первой паре у него начинают немного трястись руки.       «Двойная доза кофеина,» — напоминает себе Ханемия, разминая пальцы. Это должно помочь.       Казутора вообще не знает, как себя чувствовать весь оставшийся день, но осадок от этой встречи точно остался не шоколадный, а горький, кислый почти. Кто он? Униженный и оскорблённый? Или просто слишком драматичный и много требующий? Казутора никак не может понять, как Баджи так легко сходится с людьми? Кейске знает какой-то секретный чит-код для общения с прямоходящими? Какие-то фбровские приёмы и техники буддийских йог? Советы тех самых блогеров из разряда: «будьте просто хорошим человеком, и люди к вам потянутся»? Честно говоря, звучит очень обнадёживающе и нереалистично. К сожалению.       Ханемия правда очень хочется познакомиться и сблизиться с тем баристой, стать с ним друзьями. Желание на самом деле спонтанное, но тянущее где-то в сердце — давно у Казуторы не появлялось сил заводить новые знакомства, но видимо вот наконец.       Мацуно кажется интересным. Стоит признать, что очень интересным он кажется в основном через призму вкусов Казуторы (и его любви к хорошо приготовленному кофе, не кофеиновой зависимости). Конечно, нельзя не заметить, что у него приятные глазу черты лица и крепкие руки.       А ещё он великолепно готовит кофе. Так что да...       Возможно, у Казуторы только что появился тип.       И именно поэтому он неловко-отчаянно хочет сделать его своим другом, совсем как в детском саду. Правда тогда всё было проще: подошёл, спросил имя, задал совершенно безотказный вопрос всей жизни «Будем друзьями? », а после невнятного «да», вы уже женаты, у вас трое детей, и всех их надо кормить опавшими листьями и песочными тортами-замками.       Быть может, весь секрет в том, что Баджи и вправду частично завис в том возрасте, вот поэтому заводить новые знакомства для него так легко: просто в какой-то момент судьба сталкивает его с новым человеком, с которым уже через пять минут знакомства Кейске идёт сжигать машины, есть заварную лапшу и становиться лучшими друзьями навек.       Казутора так совсем не может: к сожалению или к счастью.       Он высиживает пары до конца в глубокой задумчивости. Смысл был в этом крюке и выходе из дома на двадцать минут раньше, если по итогу даже отменный кофе не порадовал его, а в душе осталась какая-то слякотная гниль. Ханемия не в полном отчаянии, но определённо растерян и озадачен: сегодня утром Чифую был с ним холодно-вежлив, ровно как с обычным клиентом, как бы Казутора не пытался пробить эту стену. Хотя по сути он Мацуно никто: так, какой-то там знакомый знакомого. Не самая лучшая характеристика для желания познакомиться поближе, и Казутора правда не знает, стоит ли ему опираться на знакомство Чифую с Баджи, чтобы сблизиться с ним, или наплевать и добиваться всего своими личными усилиями.       Подкатить к работнику общепита (кофейня же считается общепитом, да?)? Звучит чертовски сложно.       Не будешь же как какой-то фрик выпрашивать номер телефона, пока делаешь заказ, а за тобой очередь ещё из пяти нетерпеливо-раздражённых человек. Да и подкарауливать после смены тоже как-то так себе...       Ханемии не свезло: он не герой, как Кейске, который всегда каким-то чудом оказывается случайно в забытых Богом местах, натыкается там на человека в трудном положении и обязательно выручает. Казутора вообще из дома нечасто выходит — он был бы полным затворником, если бы не Баджи, который периодически вытаскивает его погулять и поесть где-нибудь.       После пар он находит Кейске, поджидающего его у выхода из университета: они всегда идут вместе до станции, и только потом разъежаются по разным местам. Баджи — до квартиры матери, которая живёт в двух остановок от универа в спальном квартальчике. Очень удобно. Что касается Казуторы, то у него с родителями не самые лучшие отношения, чтобы иметь сил ещё прожить с ними года четыре, будучи студентом. Свой родительский долг они исполняют тем, что высылают раз в месяц Казуторе деньги, которых хватает на аренду маленькой квартирки на южной окрайне Токио. Остальное время приходится вкалывать на подработках, чтобы прокормить себя и не дать замёрзнуть без обогревателя — взрослая жизнь жестока.       — Ты хорошо общаешься с Мацуно-куном? — спрашивает Казутора, пряча покрасневшие от холода и сухие кончики пальцев в караманы своего пальто. Баджи идёт рядом, рубясь на ходу в какую-то игрушку на мобильнике. Ханемия уже говорил, что он придурок, и так точно попадёт под колеса, но Кейске оправдывался тем, что уже неделю не может пройти уровень и это пиздецки не даёт ему покоя. В конце концов Казутора всё-таки хороший друг, и в случае чего придержит Баджи за ворот куртки, не дав выйти на красный.       — Ну да, а что такое опять? — Кейске ругается на игру и чертыхается, запнувшись о бордюр, когда всё же прячет мобильный в карман.       — Давай в следующий раз позовём его с нами в клуб: я хочу с ним познакомиться нормально, — говорит Казутора, стараясь звучать чуть остранённо. Типа этот план и предлог он совсем не вынашивал целый день. Типа вообще похуй, если Чифую откажется или Баджи вдруг взбрыкнёт.       — Давай, — Кейске как всегда лёгок на такие предложения и улыбчивый оскал, так что Казутора только незаметно выдыхает от облегчения.       Как там говорила Баджи Рёко? Путь к сердцу мужчины лежит через крепкий алкоголь в пустом желудке. Или: ничто так не сближает, как совместная пьянка. А также другие знаменитые высказывания матери Баджи, которые в подростковом возрасте казались небывалой тупостью, но с возрастом почему-то действительно работали и оказывались правдой.       Казуторе как никогда хотелось верить в правдивость слов этой великой женщины.

* * *       Чифую почему-то не отказывает тупой смске Баджи «пойдёшь с нами бухать в клуб в пятницу?» и даже отвечает смайликом в виде поднятого вверх пальца. Ханемия рвёт на себе волосы и не понимает, как, чёрт возьми, это работает. Не похоже, чтобы Кейске и Чифую были лучшими друзьями, они знакомы были от силы пару недель, но Казутора почему-то был уверен, что при таком же раскладе лично его Мацуно бы просто заигнорировал или сразу бросил в чёрный список.       Баджи обладал каким-то волшебным очарованием? Или это просто Ханемия не очень приглянулся баристе?       В любом случае, плохое первое впечатление, если оно и имелось, надо было срочно исправлять.       Казутора выглядит хорошо в чёрной водолазке и накинутой сверху расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. Он не может особо хвастаться накаченными руками как Баджи, но он знает, что без своего привычного заёбанного вида и с причёсанными волосами выглядит симпатично. Кейске почти никак не комментирует его внешний вид, когда они подходят к станции метро, чтобы подобрать там Чифую и направиться в дешёвый клуб для студентов неподалёку. Баджи лишь игриво корчит ему рожи, пытаясь подмигнуть и пихая Казутору в плечо.       — Принарядился, а?       — Отстань, — Ханемия сжимается, колясь невидимыми иглами в друга. — Ничего я не наряжался.       — Ага, конечно же, — соглашается Кейске, когда они наконец вылавливают взглядом Чифую в толпе. Голос Баджи ни черта не звучит так, будто он поверил Казуторе. Ну и похуй, его проблемы.       Чифую чуть оттаивает при их виде, перестав пялиться в телефон, однако у Казуторы так и не находится слов что-то сказать ему, поэтому дорогу до клуба они проводят в молчании, не считая бессмысленной болтовни Баджи о бесячих профессорах и приближающейся сессии. Ханемия шмыгает и растирает красный кончик носа — ему холодно до жути, а сквозной ветер ситуации не улучшает, как и гробовая тишина от Мацуно.       На Чифую хорошо сидит оверсайз толстовка с аниме принтом, когда он стаскивает с себя кожанку. Казутора вздрагивает, пытаясь осознать, как Мацуно может ходить в этом в середине ноября. Одна лишь мысль пробирает до мурашек, и он быстро пробирается к барной стойке, чтобы согреться самым проверенным способом — немедленно напиться.       Удивительно, но план Казуторы, основанный на мудростях матери Баджи, вроде бы даже начинает работать. Алкоголь немного сближает их с Чифую, когда они сидят рядом за барной стойкой, потягивая свои коктейли, пока Кейске отрывается по полной на танцполе с абсолютной радостью, отпечатанной на его лице. Ханемия хоть почти каждую неделю и ходит по пятницам в клуб с Баджи, но танцует примерно никогда — не любит, не умеет, чувствует зажатость, да и не то, чтобы клубная музыка так уж сильно отдаётся в его душе. Мацуно похоже разделяет его чувства и никуда не спешит со своего нагретого места, уже почти пятнадцать минут посасывая сквозь соломинку один единственный коктейль. Что насчёт Ханемии, то он в первые пять минут опрокинул в себя два шота виски — ради обжигающего тепла и смелости. Почувствовав опьянение, он тормозит, заказав что-то экзотическое и отстукивая на барной стойке ритм музыки.       Они всё-таки начинают общаться: вроде что-то про учёбу. Казутора узнаёт, что Чифую учится на дизайнера и что у него есть кот Эскалибур. Чифую даже показывает ему пару фоток своих работ, и Ханемия в полном восторге. Его ведёт от Чифую, ему жарко, душно и невыносимо хочется узнать больше. Мацуно наконец не противится, тихонько пьянеет и они вместе сваливают в уборную, когда неожиданно обнаруживают, что им обоим уже слишком сильно давит местная музыка на уши.       Казутора умывается ледяной водой, чтобы немного протрезветь, когда Чифую спрашивает его насчёт серьги-колокольчика в ухе. Большая часть вечера упорно ускользает из сознания Казуторы, он лишь отрывками помнит, как Чифую смеялся, задирая край толстовки и на рёбрах показывая татуировку с мородочкой своего кота, которую он сделал в тот же день, едва ему стукнуло восемнадцать. Ханемия никогда не подозревал, что одна тупая подростковая татушка может сделать человека настолько прекраснее в его глазах.       Этот вечер имел все предпосылки к тому, чтобы пройти очень и очень хорошо, но всё идёт не так, когда они возращаются за барную стойку и к Казуторе начинает подкатывать какой-то взрослый мужик. Их весёлый разговор и пьяный смех тут же затихает, Ханемия напрягается и пытается отшутиться, отказывая, а Чифую резко замолкает и что-то поблескивает сталью в его глазах и всей вроде бы расслабленной позе.       — Извините, меня не интересуют знакомства, — Казутора пытается звучать твёрдо, но в то же время с чуть извиняющимися интонациями в голосе.       Незнакомец оказывается на удивление адекватным.       — Ах, вот оно как. Я всё понимаю, но возьми хотя бы коктейль. Я его для тебя заказал, думал согласишься, но раз уж такое дело, возьми всё равно. С меня на сегодня уже хватит, — мужчина чуть сокрушённо улыбается, но не выглядит разозлённым на отказ Казуторы. Ханемия чувствует себя смущённо, но рад, что всё обернулось хорошо. Он не особо хочет пить ещё один коктейль, но отказывать во второй раз этому с виду воспитанному незнакомцу не хочется, он бы тогда почувствовал себя окончательно последней тварью. Именно поэтому Казутора, слабо улыбаясь, принимает коктейль из рук мужчины, наблюдая, как тот после покидает барную стойку и уходит в сторону туалетов.       Коктейль оказывается не так уж плох, но явно последний на сегодня, потому что биты музыки начинают затекать вместе с воздухом в вены Ханемии, отдаваясь щекотными вибрациями по всему телу. Возможно он просто начинает проникаться атмосферой клуба под градусом, но ему даже нравится. Чифую смотрит на него пристально и их диалог как-то затекает и больше не вяжется.       «С меня точно хватит,» — думает Казутора, когда лицо Мацуно перед ним начинает мутнеть и расплываться. Сам Ханемия плавится, горит, чувствует невыносимый жар и стаскивает с себя рубашку, чуть не проделав то же самое с водолазкой, но чья-то рука твёрдо ложится на его запястье, не давая этого сделать.       Он вдруг начинает чуть задыхаться и мучиться от непонятного порхающего чувства в груди, когда сердечный ритм перебивает даже гремящие биты в ушах, и все огни клуба сливаются в одну цветную полосу. У Казуторы, кажется кружится голова или он попросту не заметил, как упал со стула... Надо подняться и сесть обратно, иначе Чифую точно решит, что он какой придурок или беспросветный пьяница, пускающий слюни. Только... Где тут вообще пол, а где Казутора? Он всё пытался прощупать и понять, но кажется, что они стали одним целым, и теперь этот от Ханемии отскакивали ритмы и именно по нему проходились десятки ног, извиваясь в диких танцах. Он безумно не хочет выставлять себя дураком перед Чифую, поэтому пытается оправдаться и выгородить себя, но язык почему-то тяжёлый, бесполезный и едва ворочается:       — Чифую. Чифую... — у него получается только это и ещё сотня невнятных попыток и звуков, когда он вновь чувствует чьи-то руки, хватающиеся за его ладони, а потом обеспокоенный голос Мацуно, звавшего Баджи.       А затем мир Казуторы вдруг слабеет, рассыпается на волны и в очередной раз переворачивается на все триста шестьдесят. Его тело простреливает глухой и какой-то даже ленивой болью. Слышится вскрик. Чифую.       И это было последнее, что Казутора запомнил с того злополучного вечера.

* * *       Когда Казутора просыпается, то тут же жалеет об этом. Он вполне уверен, что это самое худшее его решение за последний месяц, потому что по ощущениям он почти сдох, но каким-то чудом всё-таки не откинулся на тот свет: во рту отвратительно сухо, язык липнет к нёбу, а губы потрескались; голова просто раскалывается, пульсируя нещадно болью словно молотом; глаза болят и слезятся от солнечного света. По всему телу гуляет неприятное чувство жёсткого отходняка, но он не помнил, чтобы напивался настолько. Да и можно ли вообще получить от простого похмелья такое состояние?       Ханемии сто, иначе почему он кряхтит и стонет, когда пытается подняться, чтобы найти свой телефон и посмотреть, который вообще час. Благо он в своей квартире, и это не заставляет панически работать его серые клеточки — и без того тяжело. Казутора не знает, испугался бы он, обнаружив себя в каком-нибудь другом месте. Например, в квартире Чифую.       На звуки его страданий приходит Баджи, всегда чуткий ко всему брошенному и несчастному. Кейске подаёт ему бутылку холодной воды, обезболивающее и пару таблеток угля. И ещё вроде что-то для желудка.       — Что вчера было? — слабо спрашивает Казутора, ощущая не только повсеместную режущую болезненость в теле, но и слабость, наперебой с отсуствием аппетита и лёгкой тошнотой — ужасная смесь, если честно.       — Тебя напоили, — спустя одно несвойственное ему молчание отвечает Баджи, и Ханемия хмурится, напрягаясь. Он не помнит, чтобы оставлял свой напиток без присмотра, или давал кому-нибудь покупать себе коктейли. Разве что один единственный, но это почти не считается...       — Никто меня не поил, я просто видимо перебрал. Боже, Мацуно-кун точно решит, что пропитый алкаш... — Казутора хватается за пульсирующие виски и решает больше не предпринимать попыток встать, ослабнув и вновь заползая под одеяло. Его немного морозит.       — Казутора, блять, какой-то ублюдок подсыпал тебе что-то в коктейль, чтобы потом трахнуть, а ты беспокоишься лишь о том, что подумает о тебе Чифую, — Кейске не выдерживает сдерживаемой паники и злого беспокойства, грубо рыкнув. Казутора замирает, но вовсе не обижается: он знает, что Баджи очень дорожит им и не находит себе места, когда с Ханемией происходит что-то нехорошее. Но теперь он даже не знает, что ошарашивает и гложет его больше. Казутора поднимает взгляд на Баджи, и тот выдыхает: — Он недавно ушёл.       — Он был здесь?..       — Мы тебя сюда вместе привели, ты едва шевелил ногами, — Кейске кивает, скрещивая руки на груди. Он всё ещё злится на Казутору, но явно больше для вида, чем от всей души: он так не умел. — Чифую ушёл только потому что ему нужно было идти на подработку. Он сказал, что чувствует себя виноватым.       — Почему? — Казутора пальцами сгребает простыни. Ему вдруг снова становится нехорошо, непонятное тепло наполняет тело, начинает мутить и желудок скручивается. Он мучается от непонятного подвешенного состояния, закусив губу и всё так же не отрывая взгляда от лица Кейске.       — Чифую сказал, что был рядом, когда тот тип предложил тебе напиток. По факту он мог остановить тебя, но как по мне это просто загоны, в конце концов получилось, что получилось, возвращаться к той ситуации уже нет смысла.       — Скажи ему, что он ни в чём не виноват, — Ханемия глубоко дышит, укладывая щёку на подушку и подтягивая ноги к животу для облегечения состояния.       — Вот сам ему и скажешь, — Баджи фыркает, а потом ловко подталкивает носком домашних тапочек тазик поближе к кровати, когда через пару секунд Казутора перегибается, содрогаясь в тошнотворных спазмах и очищая свой желудок.       Кейске тут же рассыпается в искренних беспокойстве и заботе, с него легко слетает грозный вид: он помогает Казуторе подняться и доводит до ванной, где тот умывается. Ханемия кое-как выпроваживает Баджи за дверь, чтобы сполоснуться в душе. После этого состояние немного облегчается, когда он натягивает на себя привычные домашние вещи и чувствует свежесть. С влажных волос падают капли, когда он доползает до постели, вновь заползая под одеяло, а Баджи уже тут как тут с новой порцией тех же таблеток — предыдущие Казутора выблевал. Ханемия приглашает Кейске к себе под одеяло, видя насколько тот уставший: наверняка не спал целую ночь из-за него.       — А теперь нормально расскажи, что вчера произошло. Я правда плохо помню, — Казутора переворачивается на бок лицом к Баджи.       — Да что тут рассказывать-то, всё просто: я танцевал, а вы с Чифую организовали клуб анонимных алкоголиков. Через час я услышал, что меня кто-то зовёт, пошёл вас проверить, а там ты на полу валяешься у барной стойки, и рядом Чифую пытается тебя привести в чувства. Ты был в полном отрубе и вообще себя не контролировал, — Кейске вздыхает и чуть морщиться, видно, что ему не нравится вспоминать о вчерашних событиях. — Ну я сразу понял, что что-то не так: ты, конечно, можешь напиться, но так себя пьяным никогда не ведёшь. Тебя вырвало в уборной, а потом мы вызвали такси и довезли тебя до дома. Ну по дороге Чифую и рассказал, что какой-то мужик угостил тебя коктейлем, а ты, придурок такой, согласился, — Баджи влепляет Казуторе несильный щелбан, но тот не жалуется: знает, что заслужил. — Тебя полночи рвало, температура периодически поднималась и иногда била несильная дрожь. Мы хотели дать тебе лекарств и отпоить чаем, чтобы побыстрее вывести эту дрянь из твоего организма, но поверь, справиться с тобой было чертовски тяжело. Под утро, слава богу, стало получше, и ты тупо отрубился. Но мы с Чифую не могли заснуть — боялись, что тебе опять поплохеет. А потом к девяти Чифую ушёл на подработку: без понятия, как он собирается отработать всю смену до девяти вечера, — Баджи смолкает под тяжёлую тишину, а потом вновь несильно пихает Казутору: — Ты придурок.       — Я знаю, — Ханемия ловит его ладонь в свою и несильно сжимает. Он чувствует себя жутко виноватым и в первую очередь перед Чифую, который по факту не спал ночь из-за полузнакомого человека, а после отправился на полную смену в кофейне. Перед Баджи Казутора тоже провинился — заставил так переживать. Довёл до залёгшей меж бровей складочки и поджатых губ. — Пересмотрим первую часть «Человека-паука»? — предлагает он, чуть улыбнувшись. Баджи надо успокоить, а Ханемия очень хорошо знает о его слабости к супергеройским фильмам.       Кейске корчит недовольную мину, но всё-таки сдаётся.       Они проводят весь день совсем как раньше в юношестве в выходные: валяются в кровати, закутавшись в подушки и одеяла, трескают шоколадные батончики и онигири и пересматривают как бы невзначай все «Звёздные воины». Они шутят, пихаются, щиплют друг друга под одеялом и оставляют колкие крошки на простынях. Баджи наконец расслабляется и только единожды включает режим мамочки, приготовив на скорую руку лёгкий суп и заставив Казутору съесть хотя бы полтарелки.       К девяти вечера Кейске сдаёт позиции и почти вторые сутки без сна дают о себе знать: он засыпает на финальном фильме где-то во время напряжённой бойни. Казутора даже не сразу замечает, что Баджи перестал комментировать происходящее и смеяться вместе с ним над глупыми замечаниями.       Обнаружив заснувшего Баджи, Ханемия умиляется: спящий волк, не иначе. Он укрывает того одеялом, убирает подальше открытую бутылку газировки и миску с попкорном, чтобы не мешались. Фильм выключает и гасит свет в спальне, осторожно выползая с кровати и ныряя в коридор, прикрывает за собой дверь. Вслед лишь раздаётся негромкое посапывание.       Казутора максимально тихо прямо на домашнюю одежду сверху накидывает пальто и свободные штаны. Слабость всё ещё не покидает тело, но болезненность в теле хотя бы прошла, как и тошнота.       Он добирается до затерянной во дворах кофейни, зная, что та уже как минут десять должна была закрыться, однако приглушённый свет ещё горит. Оно и ясно: прежде чем закрыться, баристе приходится переделать кучу дел. Красная табличка «Закрыто» уже повернута к уличной стороне двери, но когда Казутора толкает её, она легко поддаётся.       — Мы уже закрылись, вы что, не видели табличку... — недовольно и устало одновременно.       Чифую вяло мозолит шваброй по полу в дальнем углу кофейни. Благо, площадь не такая большая.       — Видел, — отвечает Ханемия, а затем впивается взглядом в Мацуно, впитывая его реакцию: тот вздрагивает, а затем оборачивается, медленно моргая.       — Казутора? — с заминкой спрашивает он, мало веря своим замутнённым от усталости глазам: — Что ты тут делаешь?       — Пришёл извиниться за свою вчерашнюю дурость, — он подходит ближе, кутаясь в пальто: его всё ещё немного морозит, холодно. — Ну и ещё я могу как-то помочь.       Чифую громко выдыхает:       — Тебе не надо было, знаешь...       — Слушай, я чувствую себя абсолютной мразью из-за того, что заставил вас с Баджи пережить это. Я сейчас в полном порядке. Ну, почти, — Казутора клятвенно поднимает руку, прижав к груди. Чифую недоверчиво щурится, но дальше не противится: у него и вправду слишком слипаются глаза, и нет никакой уверенности, что он смог бы сегодня в одиночку осилить закрытие, не свалившись где-нибудь в подсобке спать на старых коробках.       Они справляются с закрытием вдвоём, и Чифую уже откровенно зевает, чуть не заснув в обнимку со шваброй, благо к десяти они справляются и наконец покидают стены кофейни.       — Можем зайти ко мне: там сейчас как раз Кейске спит — присоединяйся к нему. — Чифую слабо улыбается, щурясь, и соглашается:       — Слишком заманчиво: я едва держусь на ногах.       И Казутора знал, что тот не откажет: Мацуно живёт в пяти кварталах отсюда, когда как он сам практически на соседней улице. Под вечерними лампами фонарей они добираются до тихого подъезда, когда Ханемия вновь чувствует накатывающую на тело слабость. Чифую негромко задаёт ему вопросы по поводу самочувствия, пока они неслышимо разуваются на пороге, чтобы не разбудить Баджи и не включая нигде основной свет.       — Можно у тебя душ принять, а то у меня в доме какие-то проблемы с горячей водой, уже второй день как в морозильнике, — Чифую заделывает самые концы отросших волос в маленький хвостик, и благодарный, получает от радушного хозяина чистое полотенце и футболку с домашними шортами.       Пока Мацуно удаляется в душ, на Казутору вдруг что-то находит: он достаёт из шкафа с верхней полки полупустой пакетик с цельными кофейными зёрнами и думает пару секунд. Ханемии вдруг резко хочется угостить Чифую отменным кофе, и пускай это будет обычным латте, его он приготовит по всем традициям и пропорциям. Хочется сделать Чифую приятно загладить вину, удивить в конце концов. Именно поэтому он берётся за приготовление кофейной таблетки, стряхивая пыль с эспрессо-машины: в последнее время он намного меньше налегал на кофеин из-за вечно трясущихся рук и беспокойных взглядов Баджи.       Казутора приготавливает самый лучший латте в его жизни, так и не рискнув добавить на поверхность напитка какой-либо рисунок. К этому моменту Чифую выходит из душа и под его ступнями предательски скрипит плинтус, когда он заходит на кухню. Ханемия оборачивается с чашкой в руках и застывшим на языке «будешь латте?», но так и замирает истуканом. Чифую поправляет тонкую дужку изящных округлых очков на переносице, вновь одарив мир приподнятыми уголками губ, а с влажных после душа волос капает на плечи вода, лицо красное от пара.       «Наверняка мылся чуть ли не в кипятке,» — почему-то думает Казутора, а мысли вновь норовятся ускользнуть к тому факту, что такой домашний Чифую сейчас в его одежде в его квартире.       — Ты носишь очки? — спрашивает самое тупое, что только можно было, когда в голове вертится так много других слов.       — Ну да, — Мацуно с лёгким смущением вновь поправляет очки и присаживается на табуретку у стола, занимая как можно меньше места: чувствует себя слишком отчуждённо пока и непривычно. — Я в старших классах ночами рубился в приставку, да мангу в темноте читал до самого утра, вот и посадил зрение, — Чифую пробивает на зевок, и он жмурится, потягиваясь. Рукав свободной футболки скатывается к основанию плеча, оголяя его, и Казутора к своему удивлению понимает, что кошачья мордочка на рёбрах не единственная татуировка Мацуно.       — Ещё одно тату? — он с интересом склоняет голову и колокольчик в ухе издаёт привычный тихий звон. Чифую с радостью даёт ему рассмотреть поближе татуировку, и Ханемия спустя пару секунд догадывается, что это скорее всего отпечаток лапки кота Мацуно: не кот, а целая легенда. — У тебя похоже был буйный подростковый период.       — Ну уж точно получше твоего, — Мацуно расплывается в улыбке и взглядом цепляется за тигра, расположившегося на шее и ключицах Казуторы. — Можно поближе посмотреть?       — Конечно, — легко соглашается Ханемия и оставляет в покое кружку с горячим латте, оставив её на столешнице и подойдя к гостю. Снимать растянутую домашнюю и такую уютную футболку вовсе не хочется, так что он просто оттягивает ворот, оголяя правую ключицу и завитки татуировки.       — Очень красивая для подростковой татушки. Обычно в пубертате набиваешь что-то максимально тупое или малозначимое, а потом жалеешь об этом спустя пять лет. Правда я слишком люблю своего кота, чтобы жалеть о тату, — Чифую ностальгически улыбается, неосознанно коснувшись татуировки на рёбрах сквозь тонкую ткань футболки. — Сколько тебе было, когда ты набил этого тигра?       — Двенадцать может... — Ханемия честно пытается вспомнить, но получается как-то не очень, да и у Мацуно чересчур округляются глаза, чтобы о чём-то реально начинать думать. И эти очки ещё. И футболка. И вообще весь Чифую. — Я правда плохо помню, может и тринадцать, не скажу уже точно, — неловко почёсывает затылок.       — Так рано... Не жалеешь?       — Не жалею, — Казутора не задумывается ни на секунду, кивнув. — Она связана не с самым лучшим периодом моей жизни, но я не представляю себя без неё, понимаешь? Этот тигр уже неотъемлемой часть меня, с таким просто за все эти года свыкаешься и почти перестаёшься в полной мере сожалеть, так что всё в порядке. Что сейчас, что в двенадцать лет тигр мне кажется до сих пор чертовски крутым.       Чифую усмехается:       — Потому что это чистая правда.       Они погружаются на минуту в приятную тишину позднего вечера и лёгкой сонливости. Чифую подтягивает к себе одну ногу на стул, а другой чуть болтает в воздухе. И тут наконец Казутора вспоминает про остывающий кофе:       — Совсем забыл! Я, конечно, не бариста, но друзья говорят, что кофе у меня получается отменным. Так что вот, имею наглость предложить тебе... — Казутора тараторить что-то не самое членораздельно, поставив чашку перед гостем, и наконец обращает внимание на его выражение лица. Он выглядит виновато-сожалеющим с нотками искреннего расстройства:       — Казутора, я... — Чифую сам переходит на неформальнсть, огладив ручку чашки, но не спеша пробовать кофе. А потом вздыхает: — По правде сказать, я вообще не пью кофе. Для меня оно слишком специфическое, к тому же горькое и вонючее.       Казутора так и застывает с непонятливой улыбкой и чем-то обрывающимся с грохотом внутри.       — То есть как?.. — тупо переспрашивает, моргнув. Но это... Чифую же... Подождите, секундочку. — Ты же готовишь самый охрененный кофе в мире!       — И не пью его, — Чифую усмехается, положив подбородок на колено и обняв его. — Я уверен, что твой латте вышел отличным, но не могу попробовать его. Выпей лучше сам, выглядишь хреново.       — Ты тоже, — на автомате бросает Казутора, как делает всегда при их шутливый перепалках с Баджи, а потом отвешивает себе мысленную пощёчину: он вроде как должен был восхитить и приятно удивить Чифую, а не начать оскорблять его. — То есть... Блять, прости, мозг уже не соображает. В общем, ничего страшного, я всё понимаю, но сам этот факт неожиданный, — Казутора выпивает свой латте, хотя подозревает, что это не самое лучшее решение в таком его состоянии. Они болтают до полуночи на кухне: Ханемия уже со второй кружкой кофе, а Чифую с любезно заваренным для него чаем.       В конце концов он обнаруживает себя заснувшим на столе, когда Чифую его мягко и нехотя расталкивает, отправляя в постель. Несмотря на чужие протесты, сонный Казутора достает из шкафа футон и расстилает его в гостиной, бросив одеяло и пару подушек. Отправлять Чифую спать на маленьком неудобном диване было бы настоящим грехом, да и возвращаться в свою спальню, где наверняка сейчас посапывал Баджи, храпя и расположившись на постели в виде звезды, желания и сил уже не было.       Казутора чувствует себя непривычно, когда кто-то выдыхает, ворочаясь в прохладной темноте рядом под боком, то и дело скромно пытаясь оттянуть одеяло на себя, однако что-то в этом будоражит его сознание. Из-за усталости он отрубается быстро, всё ещё ощущая слабость, и времени на очередную прокрастинацию не остаётся.       Утро начинается не раньше десяти, когда озябший Ханемия просыпается, жмурясь от бьющего сквозь окна света. Он без одеяла, зато Чифую закутан почти по самую макушку, и что ж, глядя на эту картину, Казутора даже не хочет возмущаться. Он стаскивает с дивана плед, валявшийся там ещё со вчерашнего вечера, закутывается в него и закрывает глаза, пытаясь заснуть. Выходит не очень хорошо: между ним и Чифую мог бы поместиться ещё один Казутора, что не так уж и много, так что сердце его отчего-то волнительно забивается, а свои вдохи и выдохи Ханемия пытается синхронизировать с чужими, подстроится под них зачем-то. Даже неощутимое тепло будто чуть покалывает правое плечо и бок, и Казуторе приходится отвернуться к Мацуно спиной, чтобы продолжить спать.       Ещё через два часа его будит запах жарящейся яичницы на раскалённой сковородке и свист кипящего чайника. Желудок отзывается голодом спустя почти сутки с тех пор, как он нормально не питался, и Казутора приподнимается на локтях, пытаясь разлепить глаза. Чифую рядом нет, но он находится на кухне рядом с плитой сонный, с чуть опухшим лицом, полным бардаком на голове и очками на переносице. Баджи сидит тут же за столом, забравшись на стул вместе с ногами и опять проходя непроходимый уровень в какой-то игрушке, вяло переговариваясь с Мацуно. Ханемия падает на ближайший стул и прикрывает глаза, когда в нос помимо запаха глазуньи забивается аромат свежесваренного кофе, которое для него приготовил Чифую. Кейске вяло ругается, проигрывая в очередной раз, сковородка шкварчит и шипит, а Мацуно засыпает на ходу, постоянно зевая и спрашивая у Казуторы, как он спал.       — Хорошо. Мне сегодня гораздо лучше, — признаётся Ханемия, тоже зевая и думая, что мог бы так прожить всю жизнь точно, и дело вовсе не в еде. Ему просто всё это до чёртиков нравится, в том числе и солнце, бьющее в глаза, но мягко переливающееся в волосах Чифую и даже захватывающее в свои тиски часть колена Баджи.       Они лениво завтракают, и Мацуно успевает показать им фотки своего кота — Эскалибура. Чифую даже задирает футболку, чтобы явить миру тату, и одновременно открывая на телефоне фото-референс. Баджи заранее души не чает в этом коте, и тоже хочет себе какую-нибудь татуировку с животным. Казутора только улыбается — мило.       Ханемия остаётся один в квартире ближе к двум часам дня, когда они расходятся, пообещав собраться ещё как-нибудь вместе, но ни ногой больше в тот клуб.       Это забавно, как он переписывается с Чифую весь остаток воскресенья вплоть до наступления его вечерней смены в каком-то круглосуточном магазинчике — у этого парня действительно миллион подработок.       Забавно и то, что в конечном счёте Казутора через пару дней оказывается в маленькой уютной квартире Чифую, знакомится с Эскалибуром и снова пьёт самый лучший кофе в мире.       Это уже не смешно, когда Казутора и вправду привыкает засыпать и просыпаться с кем-то, видеть сонного, ничего не понимающего Мацуно, мёрзнуть каждый раз без одеяла по утрам и случайно после сна оказываться запредельно близко к приятному теплу и запаху чего-то родного. Домашнего. И эта галлерея Баджи их утренних фоток в забавных совместных позах во сне — это тоже нисколько не смешно.       Совсем не смешно, когда Ханемия знает так много, и его мозг кипит. Он прекрасно бы обошёлся без знания того, как Чифую морщит нос, усердно пытаясь что-то вспомнить, или как он может вбрасывать неожиданные факты в любое случайное время, огорошивая Казутору история по типу «Я вот в детстве вообще таким везунчиком был — однажды заснул, а у нас проводка начала гореть. Я чуть там не помер, забавно, да?». Нет.       Он бы совершенно спокойно жил, не зная, что Чифую терпеть не может мяту и что руки его впитали в себя запах кофейных зерён слишком глубоко, так что его даже не перебивает мыло с ароматом персика. Знать, что Чифую поёт в душе, а потом совершенно беззастенчиво врёт, что не делал этого, когда Казутора буквально стоял за стенкой и слушал часть концерта — совершенная мелочь. Ещё более незначительным был тот факт, что Мацуно, когда они вновь спали на одном футоне, под утро каким-то образом всегда оказывался близко-близко, согревая своим дыханием шею Казуторы, его ключицы или скулы.       Всё это такие бессмысленные пустяки, которые и знать-то вовсе не нужно, но именно они что-то делают с Казуторой. И возможно это он каждую ночь жмётся к Чифую поближе, сонно ссылаясь на холод и сломанный обогреватель — сдавать его в ремонт Ханемия совсем не хочет-не может.       И проходят дни, близится Рождество, когда Казутора понимает, что совсем беззастенчиво влюбляется во всего Чифую в целом. Он любит не только приготовленный им кофе, но и каждый шрамик, каждую оспинку на чужом лице, россыпь родинок и остатки недавно прошедшего пубертата в виде мелких высыпаний на спине. Любит его пропахшие кофе руки, ленивые завтраки, когда невыспавшийся Чифую ходит ещё полдня сонным и молчаливым. Он до безумия обожает его ужасное пение в душе под Twice, и его плейлист, в котором Тейлор Свифт от Рамштайн отделяет всего одна песня и эта песня скорее всего Лунная соната Бетховена или нечто в таком духе.       Чифую — он ведь совершенно особенный и так разнится от образа холодного баристы, который предстал перед Казуторой в их первые встречи. И боже, Ханемия готов раз за разом переживать тот отвратительный вечер в баре, лишь бы иметь возможность с каждым днём открывать в Чифую что-то новое и неожиданное, запоминать все его мелкие привычки и мазоли на руках.       Возможно именно поэтому взамен завтраков по утрам и мирового кофе, Казутора всё чаще заявляется в кофейню вечерами, чтобы помочь ему с закрытием. Иногда в такие вечера если Чифую не валится с ног от усталости, то он учит его делать тюльпаны и сердечки молоком на кофейной пенке. Эти эксперименты редко бывают успешны, потому что когда рука Мацуно обхватывает его запястье, направляя чёткими сильными движениями, у Казуторы самым настоящим образом отключается мозг и он не запоминает ничего из сказанного, кроме тепла и шершавости чужой ладони. Но Чифую, к его счастью, никогда не ругается и похоже не собирается сдаваться в своих попытках научить.       В рождественский вечер они закрываются раньше и именно это рушит их рутину, привычный устой.       Чифую абсолютно счастлив, проработав всю смену на голове с рождественской шапкой, он игрив и уже дважды в шутку пихнул тормозящего сегодня по особенному Казутора. А Казутора всё мнётся и неловко улыбается: для себя он решил, что обязательно должен позвать сегодня Чифую на свидание. Ему чертовски страшно. Но это же Рождество и чудеса случаются, ведь так?       Неприятность подкарауливает его за углом, когда Чифую почему-то слишком долго задерживается в складских помещениях, и Казутора устаётся изматывать свои нервы, так что сдаётся и идёт проверять, не случилось ли чего. Заодно и спросит Чифую, обязательно спросит. Они уже всё сделали, осталось только погасить везде свет и проверить заперты ли двери, прежде чем закрыться и уйти, так что тянуть уже некуда — либо сейчас, либо опять только через неопределённый период, грозящийся превратиться в бесконечность.       Казутора заходит в полумрачные задние комнаты, завернув на склад, где всегда прохладно, когда он неожиданно жёстко сталкивается с чем-то, охнув, и схватившись за дверной косяк, чтобы не упасть. Чифую с тяжелым мешком муки, тихо вскрикивает, теряет равновесие и непременно хочет рухнуть на холодный бетонный пол вместе с этим мешком, когда Ханемия в панике ловит его под лопатками, почти болезненно вцепившись в ткань чужого свитера и пытаясь не дать им обоим упасть. С глухим звуком падает мешок, Мацуно, пытаясь удержаться на ногах, запинается об него, и вместе с этим в воздух взмывают сотни частиц муки, пробившиеся сквозь неплотный материал. Казутора не выдерживает и заваливается на пол вместе с Чифую, утягивая того на себя.       Подушка безопастности из Ханемии, конечно, отвратительная — он больше костлявый и худощявый, чем мягкий или мускулистый. Тот же Мацуно выглядит по сравнению с ним гораздо атлетичнее с прорисовывающимися очертаниями крепких мышц и сильными руками. Поэтому совсем неудивительно, что Казутора издаёт какой-то неловкий, почти предсмертный вздох, ощутив сначала лопатками и костями болезненную твёрдость бетона, а потом сверху почувствовав чужой вес, далёкий от пушинки.       Чифую быстро соображает, и никак не комментируя этот звук, перекатывается с Казуторы на пол, оказавшись лёжа рядом с ним плечом к плечу:       — Да уж...       Казутора пытается утереть с лица осевшую на коже муку, но похоже только больше размазывает её. Он поворачивает голову, глядя на Чифую, лицо которого тоже забавно покрылась тонким слоем мучной пыли. Почти как снежинки. Ханемия понимает: сейчас или никогда.       — Давай пойдём на каток сейчас? Я сто лет туда не выбирался, — Казутора наверно выглядит максимально жалко и убого с глазами, наполненными такой большой мольбой при такой незначительной просьбе, вот Чифую и ничего не понимает:       — Я тоже. Надо тогда набрать Кейске, а то он опять обидится, что мы его не позвали, — Мацуно не торопиться вставать, потянувшись за телефоном в карман джинс. Казутора слабо ловит его за запястье, не давая найти контакт Баджи. — Что?       — Я... — Казутора сглатывает и на мгновение прикрывает глаза. — Я хотел, чтобы пошли только мы вдвоём.       Чифую, желающий что-то сказать, закрывает рот, приподнимается на локтях и внимательно смотрит на Казутору. По его лицу совсем ничего нельзя понять, Ханемия начинает нервничать и вцепляется короткими ногтями в ладонь до неприятного покалывания. Он отчаянно не хочет терять Чифую, потому что до чёртиков пристрастился к его сонным улыбкам, глупым подростковым татуировкам, безумной любви к своему коту и пахнущим кофейными зёрнами рукам. Если Мацуно его оттолкнёт, Казутора это примет, но в одиночестве в своей квартире будет тяжело это переживать. Знать Чифую об этом вовсе не обязательно.       — Правда? — негромко спрашивает Чифую. Казутора не выдерживает его взгляда и тоже приподнимается на локтях, оказавшись лицом близко-близко. Дыхание резко перехватывает:       — А что, похоже, что я шучу?       Чифую молчит, моргнув, и в его ясных, холодных глазах проносятся какие-то недосягаемые Ханемии мысли. Он терпеливо ждёт приговора Мацуно, не смея загадывать на будущее и отводить взгляд.       Наконец Чифую что-то решает, легко кивнув самому себе, а потом на его лице расцветает улыбка, глаза щурятся и губы произносят слова:       — Хорошо.       Казутора оглох, Казутора ничего не слышит, и пытается читать по губам, по прищуренным глазам, по одному лишь чужому вздоху. Сердцебиение его просто оглушает.       — Правда? — тупо спрашивает Казутора, тайно надеясь, но боясь до холодеющих и скручивающихся внутренностей. Да быть не может...       — А что, похоже, что я шучу? — голос Чифую теперь звучит откровенно смеющимся, когда он передразнивает слова Казуторы. Это почти нисколько не улучшает ситуацию, пока Мацуно резко не становится серьёзным: — Я правда хочу пойти с тобой вместе на каток. И может быть даже упасть специально один, или два, или десять раз. Может быть даже поцеловать тебя на морозе, а потом пойти к тебе домой, чтобы посмотреть «Один дома» или любую другую тупую комедию. Даже на ужастик согласен, правда, — голос он понижает до негромкого шёпота, будто делясь сокровенным секретом, и смотрит Казуторе прямо в глаза. У того сердце пропускает удар. Один. Второй.       А потом Ханемия разражается в почти истеричном смехе. Успокоившись, он с улыбкой смотрит на такого же расслабленного Чифую с затаённой радостью внутри. Мацуно ждёт секунду, ловит его взгляд и с тихо сорвавшимся вздохом тянется, ловит сухие губы Казуторы своими. В поцелуй вмешивается вкус муки с губ, и Ханемия мысленно находит это забавным, согреваясь от тепла чужого дыхания и чуть придерживая Чифую за рёбра в том месте, где набита мордочка Эскалибура. Он пальцами сквозь свитер ощущает, как чужой живот чуть поджимается, грудная клетка вздымается от коротких, сорванных вздохов, а сердце бьётся упорно и сокрушительно, выдавая своего владельца с потрахами.       Отстраняется Чифую с сокрушительным вздохом, прикрыв лицо руками:       — Почему это была долбанная мука, а не сахарная пудра как в фильмах!       Казуторе правда весело, его обдаёт тёплыми волнами при виде такого Мацуно, и он ловит ладонь Чифую, отнимая от лица.       Они идут на каток в тот вечер.       Чужие пальцы всё так же слегка грубы от мозолей и пропитаны ароматом кофейных зерен, сколько бы Чифую не мыл их с мылом. Казутора всё так же неизменно влюблён в его руки, варящие в турке кофе, и готов их целовать каждую секунду своей жизни. Нежно прикусывать подушечки пальцев, вдыхать запах кофейни, пока Чифую негромко смеётся и для виду больше пытается отстранить от себя Ханемию, чем на самом деле желая этого.       И Казутора думает, что это правда что-то значит, что это не пустой звук, когда его квартира потихоньку начинается наполняться вещами Чифую: его щётка, худи, кружка Чифую со злыми котятами, игрушки для Эскалибура, а потом и сам Эскалибур. Спустя год они наконец съезжаются, когда Чифую однажды, лёжа на диване Казуторы и закинув ноги на колени самого Казуторы, не понимает, что платить аренду за собственную квартиру, где он появляется от силы раз в неделю бессмысленно.       И в воскресенье они вместе затаскивают на пятый этаж огромный кошачий домик Эскалибура — единственное, что Чифую из дорогого своему сердцу ещё не перетащил в его квартиру. И глядя после на то, как Чифую возится со сборкой домика, пока рядом трётся Пеке Джей, мурлыча, Казутора понимает, что готов жалко разрыдаться и тоже что-нибудь набить на своих рёбрах под сердцем.       И они были счастливы. Абсолютно.