Свободен?

Клеёнка под руками приятно холодит кожу. Николай методично ковыряет её короткими ногтями, навалившись на стол и заглядывая в чужие глаза. Фёдор сосредоточенно что-то читает на экране ноутбука, холодный белый свет от которого рождает на его худом бледном лице нездоровые тени. Николай никогда не считал глаза Фёдора мёртвыми. Блики переливаются в пурпурном море, отражая свет от экрана ноутбука. Или от лампы, когда он читает. Или от солнца, когда Фёдор запрокидывает голову назад или смотрит на небо. Они заторможенно танцуют в вязкой радужке. Возможно, глаза Фёдора умирающие. Но Николаю нравятся его глаза. Яркий пурпурный цвет. Как у вывесок круглосуточных магазинов, когда они среди ночи бредут в магазин за неожиданно закончившимся чаем. Как у мягких лепестков цветов на клумбах во дворе. Как у лягушки арлекин, которая, как говорит Фёдор, ядовитая. Зато забавная. Николай широко-широко улыбается, разглядывая Фёдора. Фёдор тоже забавный. Большие глаза, тонкие потрескавшиеся губы, чёрные, будто совсем не отражают свет, волосы, мягкая мраморная кожа, приятный голос. Забавно, когда Фёдор разминает шею после работы за ноутбуком, и его волосы чёрным ореолом падают по спине. Когда Фёдор рано утром стоит на кухне в коротких шортах и с неаккуратным пучком и сыпет в кружку из пакетика быстрорастворимый кофе. Когда Фёдор поднимает с шершавого асфальта лист с жёлтым кончиком и считает прожилки. Когда Фёдор спит рядом с ним в одной кровати. Фёдор забавный. — Что? — бормочет Фёдор, отрываясь от ноутбука и смотря на него в ответ. Николай довольно скалит зубы, кончики пальцев танцуют по столу, повторяя вальс цветочного узора. — Федя, в твоих мешках под глазами скоро можно будет утонуть! — весело тянет Николай, выпрямляясь на стуле. — Прогуляемся? Фёдор на пару секунд замирает, задумчиво смотрит на него и кусает губы, сдирая коричневые корочки на ранках. Бросает короткий взгляд на далёкое небо за окном, передёрнутое лучами садящегося солнца, и слабо мотает головой. — Нет, Коль, мне нужно работать. Фёдор всегда называет это «работой». Печатание в ноутбуке до глубокой ночи, копание в каких-то бумагах и книгах с желтоватыми страницами, скачущие угловатые буквы на обрывках бумаг. «Работа», говорит Фёдор, и Николай ничего не спрашивает, понятия не имея, над чем тот работает. Они давно знакомы, их жизни переплетаются настолько тесно, что их сложно отделить друг от друга без боли. Хотя он иногда панически задыхается в витках чужой жизни, Николай радостно ответил, когда Фёдор протянул ему руку. Не важно, в чём будет заключаться его помощь в незримых непоколебимых целях Фёдора, если за это он может видеть Фёдора рядом с собой и играться с его теплом. Николай, мгновение не дыша, широко улыбается и качает головой, выскакивая из-за стола. Шаркнув голой ступнёй по холодному паркету, он танцует, кружит по небольшой кухне, ловко обходя стулья и углы кухонного гарнитура. — Ты сольёшься с ноутбуком, Федь! — тягуче напевает Николай, улыбаясь пурпурным глазам. Фёдор, крутанувшись на стуле и наблюдая за ним, приподнимает уголки тонких губ. — Провода воткнутся в кожу и переплетутся с венами! Пальцы искорёжит, чтобы клавиши зажали их тисками! Сердце будет судорожно биться в груди, пытаясь поспеть за бегом электричества! Это было бы забавно! Но! — Коля, резко остановившись перед дверным проёмом на балкон, прячет руки за спиной и шутливо наклоняет голову. Длинная тяжёлая коса слабо покачивается. — Я люблю твои руки. Было бы жаль, если бы ты их повредил. Пятка касается кафеля на балконе. Он такой холодный, что по ногам под домашними штанами тут же пробегают мурашки, но Николай лишь улыбается, входя на балкон. Идёт спиной, плечи быстро касаются окна. Он поворачивает голову, вжимая лоб в стекло. Перед глазами растёт дом напротив, такой же и одновременно другой. Выше, тёмно-серый, с незнакомыми окнами. Неродной. На парковке внизу — узор из чёрный, белых, синих и красных машин, который немного рябит в глазах. Слева — соседний двор. Старая площадка со скрипучими ржавыми качелями и примитивной горкой, прикрытая неровными тёмно-зелёными кронами деревьев. Пустая большая площадка с неровной сухой травой, будто в насмешку пересечённая тонкой дорожкой, по которой рано утром ходят люди с собаками. Вдалеке растёт бесконечное размытое полотно города, переходящей в тёмно-синюю полосу у горизонта. Кажется, будто это — океан, хотя тут его нет и не может быть. Николай отворачивается, потому что повязка на глазу начала впиваться в кожу. Глубоко вдыхает, но в лёгких оседает лишь только пыль прохладного воздуха из приоткрытого окна. Выдыхает. По привычке ищет взглядом умирающие пурпурные глаза и быстро их находит: Фёдор, так и не вернувшись к ноутбуку, сидит на стуле, поджав к костлявой груди острые колени, и жуёт заусенец. Коля призрачно по-настоящему улыбается. — Прогуляемся? — Давай.

***

Николай, устраивая представление, расставляет руки в стороны, идя по высокому бордюру, хотя ему балансировать легко. Кончики пальцев чуть-чуть не доходят до кованого забора, ограждающего какую-то частную территорию с невысоким зданием и заросшим двором. Ветки молодых деревьев и широких кустов оплетают тонкие чёрные прутья, пытаясь сбежать из этого царства опустения и тишины. Николай широко улыбается, аккуратно переступая через группку клопов-солдатиков в щели бетона. Деревья, завидуйте! Он свободен. За спиной чуть колыхается плащ с высоким воротником, с которым он чувствует себя свободной птицей, готовой взлететь в любой момент. Его любимый элемент свободы. У него за спиной огромные крылья. Белые. Белый сливается с облаками на небе. Асфальт приятно пружинит под ногами, когда Николай резко спрыгивает. Фёдор инстинктивно протягивает к нему руки, предотвращая возможное падение, но тот легко стоит, лишь бросает ему привычную лёгкую улыбку. И срывается с места, замечая, что на ближайшем переходе горит зелёный. Они бегут мимо людей на мигающий зелёный, будто счастливые подростки, сбежавшие с уроков, полностью игнорируя удивлённые и неодобрительные взгляды, направленные на них, на их плащи за спинами, на меховую шапку Фёдора, на их лёгкие улыбки друг другу. Будто две птицы. Николаю хочется взлететь. И утянуть Фёдора за собой. За спиной шумят машины. Николай слабо улыбается, наблюдая за тем, как Фёдор борется с одышкой, часто приоткрывая рот. Такой слабый. Такой милый. Он криво улыбается, поправляя плащ и повязку на глазу. Вскакивает на бордюр и покачивается на пятках, пока в ушах стоит размытый гул из-за машин. — Зайдём в магазин за мороженым? По акции, — для пущей уверенности добавляет Николай, хотя Фёдор точно согласится. Но что-то мелькает в голове. Какие-то обрывки. «Осень же… какое мороженое?» «Не говори глупостей». «Николай!» Впрочем… Он уже давно отбросил эти ненужные обрывки. Николай жмурится до цветных пятен перед глазами и заставляет себя смотреть на Фёдора. Он с Фёдором и нигде больше. Фёдор слабо улыбается кончиками губ и кивает. Мех на воротнике плащ и шапке забавно переливается под холодным осенним ветром. Плещется пурпурное море в умирающих глазах. Николай счастливо улыбается. Чувства верёвками обвивают глупое сердце, запертое в клетке из рёбер. Ему нравится, что теперь его больше не колышет мнение других людей, одинаковых и несвободных. Николая оно лишь забавляет, он въедливо изучает искривлённые брови, поджатые тонкие губы, недовольство в глазах, смешанное со страхом. Николай ходит по круглосуточному продуктовому магазину туда-сюда, хотя мороженое совсем рядом с кассой. Красуется, как яркий молодой павлин с переливающимся хвостом. Руки медленно танцуют, переплетаясь с плотной тканью плаща — его крыльев. Немного пакостей в виде ловких пальцев, скользнувших под плащ, и щелбана по затылку одной грузной неприятной женщине. Дарит Фёдору яркий смешок, когда тот легко замечает его маленькое развлечение и показывает свою особую ухмылку. Тяжёлая коса из длинных белых волос скачет за спиной. Стеклянно-голубой глаз и простая белая повязка осматривают хлеб и фрукты. Но всё же, окончательно выбесив всех людей в магазине, они останавливаются перед морозильной камерой с мороженным. Николай проводит ладонью по толстому стеклу, собирая её прохладу, пока Фёдор замер рядом родной тенью и просто осматривает содержимое. Они выбирают то же, что Николай часто притаскивает домой где-то в середине ночи: большой рожок пломбира с манговым джемом по акции. Мороженое холодит и так холодные пальцы. Фёдор задумчиво изучает неровный узор — полоска пломбира, полоска джема — под прозрачным пластиком упаковки, недающей идеальному острому кончику помяться. А другой руке тепло, потому что чужие пальцы, сжимающие её, безумно тёплые. У Николая всегда очень тёплые руки. Николай, держа его за руку, уверенно ведёт его по бесконечному спальному району с переплетением узких дорожек, частыми островками зелени за низким витым забором и одинаковыми-разными домами. Фёдор и не сопротивляется: он совершенно не знает района, в котором так долго живёт. А Николай, бесконечно телепортируясь в сумбурном танце по миру, побывал в абсолютно всех его уголках. Фёдор не замечает, как они приходят на детскую площадку. Длинная горка в виде паровозика, несколько качелей, карусель, лавочки и низкий забор по периметру и песок с мелкими камнями под ногами. Никого нет вокруг, только слышен гул машин с широкой дороги через несколько домов. Николай, выпустив его руку, легко взмахивает тяжёлыми полами плаща и тут же оказывается на пластиковой крыше над горкой. — Федь! — весело окликает его Николай, взмахивая рукой с мороженным и покачивая ногами. Будто довольный ребёнок. Фёдор, запрокидывая голову, невольно улыбается его радости, хотя Николай, может, и не видит даже. Его цель такая далёкая от всего. От солнца на небольшой кухне, от жуков-солдатиков на бордюре, от мороженного по акции, от прогулок по пустынным узким дорожкам, от Николая, сидящего на крыше горки и по-детски качающего ногами. Но Николай так легко счастлив, и он тоже. Поправив шапку и убрав лезущие в лицо длинные чёрные пряди, Фёдор присаживается на одну из качелей перед горкой, а не на лавочку. Носки обуви упираются в песок и мелкие камни. Фёдор слабо раскачивается, шурша упаковкой мороженого. Николай, откусывая острый кончик и слабо улыбаясь сладости на языке, оглядывается. Неровная стена из длинных пятиэтажек окружает их островок на двоих. Листья деревьев переливаются зелёным и бирюзовым под игривой рукой ветра. По траве ползут серо-синие тени от домов, но лучи заходящего солнца доходят до крыши горки, и Николай нежется в его лучах. Прикрыв глаза, подставляет лицо ветру, позволяя ему играться с лохматой чёлкой, и глубоко вдыхает. В лёгких оседает освежающий запах родного города. Он бы сидел здесь вечно, греясь под солнцем и играя с ветром, ощущая во рту приятную сладость мороженого, рядом с Фёдором. Николай приоткрывает глаз без повязки. А Фёдор не рядом. От мороженого остаются крошки на тонких пальцах, которые он стряхивает под ноги на песок. Фёдор ищет глазами урну, слабо сжимая в пальцах шуршащую упаковку, но тут она сама исчезает из рук. Николай резко появляется перед ним, рука, исчезающая под плащом, зависла над урной, выкидывая упаковку. — Тебя покачать, Федь? — ухмыляется Николай, вернув руку и поправив ею повязку. Фёдор мотает головой, улыбаясь и слабо отталкиваясь от земли. Николай пожимает плечами и вскакивает на соседнии качели, сгибая колени и резко раскачиваясь. Фёдор отдалённо наблюдает за тем, как он раскачивается всё выше и выше. Николай широко улыбается, слабо смеясь, плащ за спиной надувается парусом, выбившиеся из косы пряди лезут в лицо. Крылья, растущие из лопаток, крепнут, белые перья серебрятся в синей тени. Он чувствует себя птицей, он чувствует себя свободным. Он хочет взлететь, исчезая точкой в сине-жёлтоватом небе, переплетаясь гибким телом с ветром и касаясь дымки облаков. Безумно хочет быть свободным. Николай, отпуская цепи качели, спрыгивает. Фёдор провожает его взглядом умирающих пурпурных глаз. На секунду его тело становится бесконечно лёгким, он тает, и горько-сладкие капли подхватывает прохладный осенний ветер, но… Приземление отдаётся неожиданной болью в ногах, он тяжело соприкасается с мелкими камнями и вязнет в песке. Плащ, его незримые крылья свободы, хлёстко бьёт по спине и пояснице. На лице застывает тень прежней улыбки. Не полетел. Не свободен. Но она чуть теплеет, чуть похожа на настоящую, когда он поворачивается к Фёдору. Николай разводит руки в стороны, рисует на лице довольную улыбку, устраивая из этого представление, циркачество. И, возможно, улыбается по-настоящему, когда видит, как растягиваются чужие тонкие губы. Это всего лишь несколько шагов, но Николай использует способность и телепортируется, чтобы оказаться прямо перед Фёдором. Так близко, что их колени соприкасаются. Тот, слабо касаясь прохладных звеньев одной из цепей, запрокидывает голову, рассматривая синеватое лицо Николая на фоне голубого неба с бледно-жёлтыми разводами и дымкой облаков. — Федь… Николай наклоняется сильнее, коса падает с плеча и повисает перед грудью Фёдора, белая чёлка неровным ореолом окружает лицо. Почти касается лбом чужого лба, заглядывая в глаза напротив — густое, как клей, умирающее пурпурное море. Сухие горячие губы сначала опускаются на бледные скулы, утопая в сине-серых мешках под глазами. Фёдор машинально прикрывает тонкое веко, чёрные ресницы чуть щекочут кожу. Николай оставляет на мраморной коже тёплый отпечаток улыбки и, не в силах сдерживаться, перетекает на тонкие обкусанные губы. Обычно это что-то животное, попытка насытиться друг другом, но сейчас другое. Осторожные медленные движения, почти нежные. Они оба не закрывают глаза, и Фёдор почему-то удивляется такому яркому и тягучему теплу в глубине весеннего ручейка, застывшего в чужом глазу. Рука Фёдора осторожно ложится на щёку, прохлада тонких пальцев с мелкими ранками на кончиках почти обжигает горячую кожу. Фёдор почти невесомо водит шершавыми подушечками по бледным веснушкам. Николай тает, но теперь не летит, а падает-падает вниз. Тонкая крепкая цепь на шее тянет вниз, давит на кадык и невыносимо душит. Его страдания никто не видит, это эфемерные тонкие звенья из слов и чувств.

Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю.

***

Пахнет палёным. Пахнет металлом. Щеке и рукам очень холодно. Ему никогда не было холодно. А вот горячая кровь обжигает, течёт по пальцам вязкими дорожками, по синеватым дорожкам вен, задерживаясь в ткани перчаток и рубашки, капает на брюки. Ткань от этого темнеет и мокнет, давит многотонными камнями вниз, к земле. Пахнет кровью. Кровью Фёдора. Кровь на чужих пальцах, обмотанных бинтами. Они раздражают кожу, но Николай продолжает крепко прижимать к щеке чужую руку, пытаясь поймать родное тепло. А оно стремительно утекает вместе с кровью. Эфемерной цепи на шее больше нет, ничего больше не оплетает его крылья, не давая ему взлететь. Но почему-то теперь есть кое-что похуже. Боль. Боль сжимает его сердце, раздирает длинными острыми когтями его нежную плоть, и от каждого стука сердца тело прошивает невыносимой болью. А оно, как назло, бешено стучит. Николай судорожно сглатывает, пытаясь протолкнуть твёрдый ком в горле, перекрывший доступ кислорода в лёгкие. Он громко неровно дышит через нос, хоть бы словить порцию вязкого кислорода. Глаза печёт. Что-то накатывает на него волнами. Что-то, что мешает ему дышать. Что-то, от чего его сердце бешено стучит. Что-то, к чему он совершенно не был готов. Он не был готов к тонким губам, окрасившимся кровью, к надломленному «стой!», звоном застывшему в ушах, к оторванной руке, которую он почему-то так судорожно прижимает к щеке в попытке почувствовать привычное тепло. Он… свободен? Да. То есть нет. Фёдор… Ты куда? Я тебя люблю. Не бросай меня! Почему… так больно, Фёдор?.. Я тебя люблю. Больно… Я тебя люблю. Фёдор, почему ты бросил меня? Больно. Я тебя люблю. А хотя… да?..