us

Дайнслейф отворачивается, когда Итэр растерянно улыбается ему и говорит с лёгким замешательством: — Что-то не так? Тяжело. Он с трудом удерживает себя от того, чтобы провести ладонями по лицу в попытке успокоиться, лишь хмыкает неопределённо и отмахивается: — Всё в порядке. Итэр понятливо кивает, возвращаясь к волосам. Они у него распущенные и длинные, такого насыщенного пшеничного цвета, словно засеянное поспевшее к осени ближе поле. Он расчёсывает их деревянным гребнем, водит по ним с силой, особенно когда натыкается на колтуны, что-то бурчит себе под нос. похожее на ругательство, но гораздо более мягкое и непринуждённое. У него красивые руки с тонкими запястьями и по-мужски округлыми пальцами - совсем не изящными, грубыми даже, мозолистыми из-за вечного использования меча. Дайнслейф смотрит исподтишка, краем глаза, закусив губу, чтобы лёгкая боль слегка отрезвила. Нельзя, нельзя, нельзя думать много, когда он рядом - новое золотое правило, которое стоило бы ввести ещё с первой встречи. Но сегодня особенно тяжело, особенно потому что Паймон - лучший фактор раздражения и отвлечения от назойливых мыслей - вымотанная спит в шатре, который они нашли сегодня с утра. — Надо разведать обстановку, — ровно выговаривает Дайнслейф, с удовлетворением отмечая, что голос звучит как всегда - отчасти безэмоционально, отчасти - уверенно жёстко. Итэр отвлекается от своего занятия, резко поворачивается к нему - а волосы, мокрые после купания, следуют за этим движением запоздало и окропляют влагой - маленькие прозрачные капельки, пахнущие травами и мылом, сверкают в лучах заходящего солнца. У Дайнслейфа - сучайно - спирает дыхание, он тяжело сглатывает, пока комок в горле мешает сказать ещё пару слов. — Ты недавно вернулся, — хмуро отвечает ему путешественник. — Отдохни немного, сменишь меня ближе к полуночи. Нет, хочет возразить Дайнсейф сиюминутным порывом, нет. Это тебе надо отдохнуть, тебе надо набраться сил и, наконец, разобраться с волосами. Не мне. Но он молчит, скрестив руки на груди, и смотрит сквозь, на небо. Закатное, оно переливается миллионами оттенков розового, оранжевого, голубого, синего, красного - у Дайнслефа рябит в глазах, но - красиво, особенно когда он всё же позволяет себе маленькую слабость и смотрит на Путешественника так, как и должно, - на фоне заходящего солнца фигурка кажется совсем крохотной и хрупкой. Путешественник перехватывает его взгляд, и на какие-то долгие - очень медленные и невыносимые - мгновения они не смеют прервать зрительный контакт. Медовые глаза светятся теплотой и пониманием, и от этого… от этого больнее, чем от проклятие Каэнри’ах. — Тогда принесу дров, — всё же выдавливает он из себя спустя несколько долгих минут, когда выносить давящую тишину становится особенно невыносимо. — Тебе надо просушить волосы. — Паймон собрала немного хвороста, он возле шатра, — кивает Итэр. — Недалеко есть роща - ну, если можно так назвать небольшой тропический лесок, - можешь там посмотреть. Дайнслейф понятливо хмыкает и уходит. Быстрее, чем ему бы хотелось, - это больше напоминает бегство, но он не в том настроении, чтобы как-то себя за это отчитывать. Возле шатра действительно лежит несколько кучек тонких сухих веток - Дайнлейф даже удивляется тому, что Паймон, которую он знает, способна на то, чтобы натаскать хвороста. Но сначала он идёт к лесу, чтобы найти сучья побольше - и освежить голову, определённо. Монотонная работа успокаивает, чем он пользуется с большой благодарностью, то и дело наклоняясь и разгибаясь с обломавшимися от ветра или зверей ветками. Остаётся лишь надеется, что, когда он вернётся, Итэр закончит с банными процедурами окончательно и заплетёт привычную косу. Но, когда Дайнслейф, нагруженный хворостом, сбрасывает его рядом с бревном, приспособленным для сидения, Итэр всё так же возится с волосами. Он делит их на ровный пробор, и одну сторону, ещё не причёсанную до конца, собирает в слабый пучок. У него густые волосы, но, когда он довольно улыбается и опускает руку, уже без резинки, пучок держится вполне сносно, доходя до голого плеча - Итэр снял наручи и ворот на манер шарфа. Дайнслейф глупо пялится на то, как прядь мажет по загорелой коже - последние несколько месяцев Путешественник провёл в Сумеру, обласканный тёплыми солнечными лучами. — Костёр, — напоминает Итэр, не отвлекаясь, пока берёт гребень с более мелкими и частыми зубцами. — Конечно, — глухо проговаривает Дайнслейф, и, хвала его выдержке, беспрекословно в течении получаса занимается только им, разводя и поддерживая жар. Итэр всё это время методично расчёсывает свободно свисающие пряди, пользуясь анемо-элементом, чтобы вынуть листочки и семена, оставшиеся даже после мойки. Он так ловко управляется с гребнем, что Дайнслейф - против воли - засматривается, а когда ловит себя на этом, вновь отворачивается, судорожно сжимая сухую ветку в руках. Опасно. Тяжело. Особенно - сегодня. Особенно - сейчас. Когда Путешественник заканчивает, на небе распускаются нежные первые звёзды. Холодные, серебристые, совершенно не вяжущиеся с Путешественником. Они бледно моргают с бархатного атласа неба - Итэр восхищённо ахает, задирая подбородок. Волосы, подвязанные уже с двух сторон - он решает не заплетать их на ночь, чтобы дать возможность голове отдохнуть, - ласкают шею и стекают по спине, выше лопаток, смазанным движением. — Сколько бы я не смотрел, всё равно - красиво, — тихо делится Итэр, и Дайнслейф его понимает, так хорошо понимает, что приходится сжать ладони в кулак, чтобы не сказать об этом вслух. — Иногда я вспоминаю, что когда-то - как будто в иной жизни - я был там вместе с Люмин. Среди них. Такое странное чувство. И когда он говорит так - проникновенно, до щемящей нежности открыто и искренне - Дайнслейф не может сопротивляться. Не может не подсесть ближе, чтобы почувствовать тепло от разгорячённой костром и душным сумерским воздухом кожи, не может не найти в слепом жесте руку, чтобы сжать запястье в крепкой, уверенной хватке. Не может не сказать, заглядывая в лицо со строгой нежностью: — Всё нормально, я понимаю. Когда-то вы точно встретитесь. И только когда он, разморённый тягучей атмосферой доверия, прикрывает глаза, расслабляя хватку пальцев, до него вдруг доходит совсем простая истина. Он давит порыв вскочить, но не может сдержать крупную дрожь - вздрагивает и боится посмотреть на Путешественника, потому что увидеть в его лице смирение и принятие, готовность - нет, это худшее, что можно только представить. Сколько же в нём, оказывается, противоречивых эмоций. Итэр молчит некоторое время - наверное, не больше пары минут, но Дайнслейфу кажется, что проходит пара столетий, за которые он переживает цикл рождения и смерти несколько раз, а потом согласно кивает: — Пока я продолжаю искать, я буду верить. Мы найдём её. И что он под этим “мы” подразумевает, Дайнслейф даже думать не хочет. Потому что “мы” - оно всегда слишком неопределённое, но при этом слишком личное и интимное. И потому что, когда дело касается Итэра, “мы” - это он и его маленькая компаньонка. Оно не включает его - и никогда включать не должно хотя бы потому, что их встречи - редкая неожиданность для Итэра и спланированная - и вынужденная - мера для Дайнслейфа. Хотя бы потому, что “мы” в жизни - в долгой, долгой жизни, полной забвения и ужаса, - Дайнслейфа такое же призрачно прозрачное, иллюзорно наивное и хрупкое, как и его надежда. Когда он решается всё же открыть глаза, едва ли не сгорая от ненависти (к себе ли, или к нему) и отчаяния, Итэр смотрит на него, а в волосах, ближе к левому виску, прячется лотос кальпалата, нежно голубой, с желтеющей сердцевиной и подвявшими лепестками. Дайнслейфу хочется кричать, хочет спросить отчаянное “зачем?”, но вместо этого он лишь тяжело, судорожно выдыхает, когда Итэр двигает запястьем и заставляет ладонь съехать вниз, уже в его ладонь. Он сжимает его руку гораздо сильнее, чем того требуют приличия, но так знакомо болезненно, что говорить об этом не хочется. — Всё в порядке, — тихо повторяет брошенную недавно фразу Итэр, отворачиваясь обратно к небу. Они оба понимают - нет, не в порядке, однако Дайнслейф всё равно не может оторвать взгляда от его профиля - точёные, острые черты с аккуратным носом и прядками по бокам, изящный, олений разрез глаз, и этот невыносимый, ужасный лотос, который в сумеречных тенях так похож… — Всё в порядке, Дайн. Ей тоже нравятся звёзды. Может, если мы будем смотреть на них, то она почувствует и тоже решит полюбоваться ночным небом. Ты устал. Я - немного - тоже. Так что просто закрой глаза и представь… — Замолчи. И Итэр покорно замолкает, потому что голос… у них совершенно не похож. Только иногда совпадают интонации - и то, какой ласковой печалью наполняется их тон, когда они зовут его по имени. Итэр лишь сильнее сжимает ладонь, и Дайнслейфа тошнит от осознания того, что он опять делает всё только хуже для них. Обоих или троих - тут уже не суть важно. Он никогда не скажет спасибо, потому что за то, что делает больнее в тысячу раз и не помогает никак, не благодарят. Но когда Путешественник рядом вздыхает и чуть склоняет голову к правому плечу, оголяя шею, Дайнслейф всё же прикрывает глаза, потому что в сумерках всё теряет свои настоящие очертания. Он позволяет себе - в последний (который) раз, он клянётся всем, чем только можно поклясться, - принять эту своеобразную помощь, их болезненно неправильный симбиоз, чтобы, чувствуя, как в груди растекается горячее чувство радости и нежности, сменяя раздражение и опустошённость,… … сквозь ресницы увидеть лёгкую улыбку, расцветающую на губах Люмин.