Первый Нефрит в пьяном дурмане

Сегодня тоскливо. Конечно, погода благоволила, демонстрируя бесподобные виды ярко мерцающих звезд и тонкого месяца, а лёгкий ветерок, играясь с прядями волос, дарил приятное чувство прохлады, однако на душе оставалось как-то паршиво. Воспоминания одно за другим заполняли голову, не позволяя отвлечься хоть на пару минут. Внутри все горело, требовало возвращения в прошлое, а затем, будто ледяной водой, накатывали злость и отторжение. Он не хотел возвращаться в прошлое, знал, что не смог бы пережить подобное ещё раз. Ноги сами потащили на прогулку по значимым местам. Вот качели, которые отец повесил для них с Вэй Ином. Как часто они получали травмы, не удержавшись во время очередного трюка. Вот давно заброшенный дом, где они бывали так часто, что, казалось, даже сейчас Цзян Чэн мог вспомнить расположение каждой оставленной вещи. Вот забор, ведущий в сад со сливами. Отец не позволял туда проходить до того, как фрукты созреют. Строго-настрого запрещал, ведь переживал за слабые желудки детей. Однако для братьев это звучало как вызов. Они отыскали дыру в заборе и каждый вечер лазали туда, вздрагивая от любого шороха. Отец так и не узнал, что дети часто посещали сад без спросу. Сейчас, глядя на эту дыру, Цзян Чэн сомневался, смог бы пролезть через неё как в былые времена. Но это потрясающее чувство ностальгии, дарящее заветное облегчение в этот до безумия печальный вечер, подталкивало попробовать. И он действительно полез. Пришлось постараться, чтобы протолкнуть широкие плечи, и с этим он справился. Однако дальше дело не пошло. На линии талии забор сомкнулся, будто огромным обручем, сжимавшим с каждой секундой все больше. Паника подступила незаметно. Да, он мог бы сейчас попробовать сломать каменный забор, но потребуется несколько ударов, на шум тут же сбегутся ученики и увидят только глупо торчащую заднюю часть тела Главы Ордена. Стыд и злость захлестнули мощной волной, не позволяя даже вздохнуть. Кулак сжался в отчаянии. Никто не должен увидеть. Он взывал к удаче, которой у него никогда не было, в отчаянной надежде, что все обойдется, и на нём не будет клейма позора. От истерики спасало лишь то, что в сад никто не ходил осенью, когда все плоды уже собраны. Цзян Чэн резко выдохнул, со всей силы дёрнулся вперед, потом назад, упираясь руками и ногами в надежде, что каменная хватка ослабнет. Пара камешков повалилась на землю. Сзади послышались тихие шаги, и Цзян Чэн чуть ли ни не завыл от безысходности и глупости. — Если кому расскажешь — лично выпорю Цзыдянем на самой людной улице, понял? — извернулся Цзян Чэн, чтобы посмотреть на стену, будто действительно говорил с человеком там. Но человек за стеной молчал. Он подошёл, казалось, ближе, ведь его тепло уже явственно ощущалось. Это бездействие раздражало. Цзян Чэн размахнулся, чтобы ударить ногой, но щиколотку ловко перехватили. Будь Цзян Чэн в другой ситуации, он бы смог противостоять мощным рукам, но не сейчас. — Что ты творишь? — спросил сквозь сжатые зубы Цзян Чэн, вдруг осознав, что шуметь нельзя. По коже пробежала волна мурашек, когда чья-то рука легла на поясницу и скользнула чуть ниже. Действие — такое нежное и аккуратное — внушало лишь ужас. Его сейчас так нагло трогали! Цзян Чэн принялся активно вырываться. Дергался так, что стена вновь затрещала. Но человек перехватил вторую ногу этой же рукой, резко подтянул к себе, от чего Цзян Чэн застрял по самую грудь. Не вытащив до конца, его просто лишили возможности воспользоваться руками и сбежать. Сейчас в ордене был лишь один человек, способный победить в этом нечестном бою. И Цзян Чэн отказывался верить в то, что это мог быть он, ведь Глава Ордена Лань — благовоспитанный и вежливый — порой не позволял себе даже неосторожного прикосновения, не то чтобы подобные резкие и наглые действия. Цзян Чэн уже давно мечтал познакомиться с прекрасным Первым Нефритом поближе. После его выхода из уединенной медитации, судьба слишком часто сводила их вместе: на совместной охоте в лесу, куда обычно никто не ходил, на мероприятиях, да просто во время прогулки по городу — если Цзян Чэн в Гусу или Лань Сичэнь в Юньмэне. В Лань Сичэне подкупала эта потрясающая энергия спокойствия и вежливости. Идеальный, с какой стороны не взгляни. Цзян Чэн слишком часто наблюдал за ним издалека, пытался придумать, как же «случайно» пересечься и поговорить. Кто-то назвал бы это «симпатией», а Цзян Чэн решил, что это просто «желание дружить» — и пусть руки покалывало от желания коснуться фарфоровой кожи, а в голове то и дело возникали мысли, что же будет, если коснуться его губ своими. Цзян Чэн проморгался, отходя от шока. Все-таки не каждый день незнакомцы так легко пресекают любые его действия. Руки уже начали неметь от неудобного положения, становилось тяжело дышать из-за сжатой грудной клетки. Он попытался вновь извернуться, чтобы как-нибудь высвободиться. — Отпусти, ублюдок, — прошипел он чуть громче, чем стоило бы. Человек за спиной продолжал молчать. Цзян Чэн ощутил, как на поясницу вновь легла рука. Ладонь скользнула сначала выше по позвоночнику — так осторожно, будто в некотором предвкушении, — а затем вновь вниз. Пальцы легко забрались под нижние одеяния. — Ты что творишь?! — вскрикнул Цзян Чэн, вздрогнув от холода пальцев на горячей коже. Легкие поглаживания сквозь ткань были такими нежными, что захотелось заурчать от удовольствия. Цзян Чэн раздраженно сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу до боли. Его нагло лапали, а он еще и задумывался над тем, как это приятно? Очередная попытка выбраться окончилась неудачей. Слабые трепыхания мужчину за спиной совершенно не беспокоили. Рука спустилась ниже, огладила кожу живота, чуть оцарапывая солнечное сплетение, но дальше зайти уже не могла — мешала одежда. Однако мужчина легким движением порвал два слоя одеяний, сшитых из крепчайших нитей. Цзян Чэн вдруг слишком ясно осознал, что происходило. Мысль свалилась на голову огромным валуном. Цзыдянь ярко засиял фиолетовыми искрами, превратившись в хлыст. Пару ударов по стене должно было хватить, и тогда всё кончено — он точно убьет мужчину, если это, конечно, не Лань Сичэнь. Цзян Чэн ощутил мягкий поцелуй на оголившемся бедре. Попытавшись отстраниться, он взмахнул Цзыдянем. — Свет и грохот привлекут слишком много внимания, сюда сбегутся все ученики, разве нам это нужно? — прозвучал приглушенный из-за толстой стены мелодичный голос. — Лань Сичэнь… — удивленно выдал Цзян Чэн. Цзыдянь на пальце погас, будто тоже на некоторое время лишаясь возможности функционировать после осознания. Этого просто не может быть. — Раз уж так… — произнес Лань Сичэнь и дернул Цзян Чэна на себя еще сильнее, — не имеет смысла вас держать в этой дыре, верно? — голос был непривычно соблазнительным, можно сказать, возбужденным. В нём с трудом можно было услышать того самого Лань Сичэня, который, наверняка, ни разу и не слышал про вещи, которые делал только что. Бока ныли от боли, острые края камней неприятно оцарапали кожу. Как унизительно и отвратительно. Лань Сичэнь прижал тело к себе, что есть сил, вдруг коснувшись губами шеи. Цзян Чэн освобожден, а значит мог бы начать сопротивляться неумелым ласкам, ударить Цзыдянем пару раз так, что Первый Нефрит Гусу еще долго будет прикован к постели. Но что-то тут было не так. Руки Лань Сичэня ползали по телу, забирались под ткань, чуть царапая. От него так приятно пахло травами и свежестью. Бурлящая энергия светлой ци мягко обнимала, ощущаясь тонкими струями под кожей изящных пальцев. Цзян Чэн не мог шевельнуться, в отчаянной попытке пытаясь понять, что должен был сейчас сделать. — Чт… Что ты делаешь? —проговорил сквозь зубы Цзян Чэн, ощутив легкий укус в районе кадыка. Лань Сичэнь не ослаблял хватки, будто был уверен, что Цзян Чэн сразу же вырвется. Он спускался поцелуями сквозь ткань к плечам, задерживаясь на пораненных лопатках, словно просил прощения за то, что был так груб, когда вытаскивал из западни. Внутри стало слишком горячо. Нечто обжигающее заполнило грудь. Несмотря на то, что Цзян Чэн часто ловил себя на желании коснуться этого прекрасного тела и поцеловать, ни разу не возникало мыслей воплощать всё это в жизнь. Разве он действительно мог себе такое позволить? Он больше не ощущал себя оскорбленным и униженным, ведь теперь имел выбор: прямо сейчас оттолкнуть и уйти или же поддаться искушению. Собственная нерешительность раздражала, а Лань Сичэнь продолжал ласки, не замечая сомнения человека, который сейчас находился у него в крепких объятиях. Раздраженно нахмурившись, Цзян Чэн сжал запястья Лань Сичэня. Оторвав его от себя и быстро развернувшись, он обхватил лицо Лань Сичэня руками и ткнулся в губы своими. Легкий привкус вина. Он выпил так мало, что и не уловить сразу аромат алкоголя, но теперь ответ, что же здесь происходило, стал слишком очевиден. Тихий смешок вырвался из груди. Первый Нефрит в пьяном дурмане вытворял вот такие вещи. Кто же тот герой, сумевший заставить выпить настолько правильного человека? Лань Сичэнь беззастенчиво углубил поцелуй, мокрый из-за переплетения скользких от слюны языков. Лишь тихие вздохи и постанывания разносились по тихому лесу. Цзян Чэн вдруг ощутил безнаказанность действий, осознал, что сейчас без последствий можно делать всё. А одурманенная страстью и желанием голова не могла придумать хоть что-то приличное. Он прижался к Лань Сичэню грудью, обнял за шею руками, путая пальцы в копне волос. Так приятно: горячее тело, ледяные пальцы, заползающие под порванные одеяния. Довольное мычание Первого Нефрита ласкало уши, заставляло ощущать странный восторг, некое копошение внизу живота. Отрываться от горячего поцелуя не хотелось, даже когда воздуха стало не хватать. Руки немели от желания коснуться ещё, заполучить больше. Лань Сичэнь подхватил его под бёдра и прижал к злополучной стене. Чужое возбуждение уперлось меж ягодиц сквозь ткань. Цзян Чэн тяжело выдохнул, отрываясь от поцелуя, ткнулся носом в волосы и укусил за ухо. Руки скользнули к верхним одеяниям, нетерпеливо дернув. Здесь будто было два одурманенных огромным количеством алкоголя мужчины, а не один, выпивший совсем немного. Лань Сичэнь довольно выдохнул, сжал до боли оголенные ягодицы, прижимая к себе еще чуть ближе, и что-то простонал, когда ладони Цзян Чэна прошлись по широкой груди. — Так нравитесь… — прошептал еле разборчиво Лань Сичэнь, прижавшись губами к скуле, затем ниже по линии челюсти. Цзян Чэн услышал слова, но не смог уловить смысла. В ритме страсти и желания они словно бы и не имели значения. Руки продолжали стягивать одеяния. Лань Сичэнь последовал примеру, торопливо развязывая пояс. — В этот раз решил нормально снять, а не рвать, да? — посмеялся Цзян Чэн. Хруст ткани резанул по ушам. Лань Сичэнь все-таки избавился от пояса, который никак не хотел развязываться. Цзян Чэн не думал, как будет возвращаться в резиденцию, лишь наслаждаясь прохладой ночного воздуха, обнявшего за плечи. Лань Сичэнь сразу вцепился зубами в ключицу. Цзян Чэн тихо болезненно прошипел и, запрокинув голову, ударился о стену затылком. Язык прошёлся по белой коже, касаясь большого ужасающего шрама. Когда Лань Сичэнь аккуратно запечатлел легкий поцелуй в его центре — невесомо, словно боялся, что старая затянувшаяся рана может все еще болеть, — Цзян Чэн ощутил, как покраснели уши. Через пьяный дурман и возбуждение будто проглянулась эта трепетная забота, свойственная Лань Сичэню. Смущение пришло слишком поздно, как и осознание, что сейчас происходило. Он будто спал и в сладком сне видел не реального Лань Сичэня, а лишь образ, полный лишь животного желания. Пальцы на ягодицах чуть расслабились, огладив, очевидно, покрасневшую кожу. Эта нежность слишком ярко контрастировала с укусами и царапинами. Цзян Чэн даже захотел оттолкнуть его, чуть опершись руками в грудь, — уж слишком стал похож сам на себя. Лань Сичэнь податливо отдалился, взглянул чуть потерянно в серые глаза. Цзян Чэн поджал нерешительно губы. Слишком прекрасен: глаза цвета гречишного меда — такие потрясающе яркие в лунном свете, — белоснежная кожа, розовые лепестки губ, обворожительная красота, сочетающаяся с таким невероятным характером. Разве он достоин сейчас целовать эти губы? Рой мыслей вернулся, больно ужалил сознание, заставляя проснуться от гипноза страсти. — Цзян Ваньинь, — позвал тихо Лань Сичэнь, чуть склонившись и запечатлев мягкий поцелуй на уголке губ, — не отталкивай, прошу. Цзян Чэн раскрыл рот, будто хотел что-то ответить, но слов не было. Лань Сичэнь сейчас не просил каких-то грязных развращений, а будто умолял остаться и после этого вечера рядом. Сейчас Лань Сичэнь казался трезвее, чем сам Цзян Чэн. — Вы протрезвели? Тогда не стоит говорить таких глупых ве… — Цзян Ваньинь, — вновь позвал Лань Сичэнь, но настойчивее. Этот голос, обращающийся так неформально, заставлял мысли собраться в ряд, идти за зовом, невзирая на сомнения. В такой развратной позе: Цзян Чэн с раздвинутыми ногами, поддерживаемый руками под ягодицы, полураздетый Лань Сичэнь с растрепанными волосами и съехавшей лентой (Цзян Чэн так и не решился даже прикоснуться к ней) — начинать разговаривать о чувствах не хотелось. Такая близость всё ещё волновала сердце, сбивала дыхание, влекла и волновала. Разве мог Цзян Чэн сейчас оттолкнуть Лань Сичэня? Цзян Чэн потянулся вперед и запечатлел легкий поцелуй на белоснежной ленте. Такое мелкое действие, но мужчина верил, что теперь необходимости в словах не будет. Обещание. И Лань Сичэнь понял все правильно и, улыбнувшись, вновь поцеловал. Так неторопливо, тягуче приятно, что закружилась голова. Спрашивать, что же это было в начале вечера, — что за безумство голодного зверя — не хотелось. Лишь отдаться моменту, позволить Лань Сичэню делать, что он пожелает. Доверить своё тело кому-то казалось невозможным. Однако верить Лань Сичэню слишком легко. Даже если он кусал или царапал, это было приятнее, чем самые нежные прикосновения многих людей. Неумелые поцелуи во множество раз лучше искусных ласк девушек, с которыми Цзян Чэн несколько раз проводил время. Лань Сичэнь одежду больше не рвал. Аккуратно снял, ведь пояс не мешал, сам избавился от ненужных тряпок. Горячая влажная кожа груди соприкоснулась с его. Губы слились в танце лепестков на ветру, неторопливо, так завораживающе потрясающе. Лань Сичэнь осторожно коснулся его, не решаясь двинуть рукой хоть немного. Цзян Чэн задыхался в поцелуе, неосознанно дернувшись чуть вверх. По телу пробежала дрожь, когда Лань Сичэнь провел рукой по длине. Так мучительно медленно, что Цзян Чэн не сдержал недовольного мычания. Очевидно, мужчина не обладал большим опытом в подобных делах, не мог сразу же заставить Цзян Чэна изнывать от блаженства своими действиями. Но для самого Цзян Чэна одно осознание, кто рядом с ним, кто так страстно целует и касается, доставляло удовольствие даже большее, чем умелые девушки из домов для развлечений с огромными познаниями. Лань Сичэнь словно игрался, а не пытался действительно довести до пика. Слишком приятно медленно, недостаточно. — Прошу… быстрее, — прошептал на ухо Цзян Чэн, не выдерживая сладкой пытки. И Лань Сичэнь действительно ускорился. Из груди вырвался тихий хрип удовольствия. Цзян Чэн обнял Лань Сичэня за плечи и укусил за шею, стараясь сдержать стоны, заскреб ногтями по широкой мускулистой спине, путая пальцы в длинных волосах. Вдруг осознал, что должен тоже что-то сделать, потянулся вниз и коснулся Лань Сичэня. Тот заметно вздрогнул, отдалился так, что Цзян Чэн, поддерживаемый лишь одной рукой, чуть не упал. Мужчина тихо выдохнул, когда Цзян Чэн, стараясь удержать равновесие, отпустил возбуждение. — Неужели мой нефрит застеснялся? А кто же сегодня хотел взять меня, не издав ни единого звука, без моего ведома? Где же была эта… — Цзян Чэн резко замолчал, когда рука несколько раз резко поднялась и опустилась. — Прошу простить эту оплошность… — лишь отозвался Лань Сичэнь. — Ты чуть не взял меня силой, неужели думаешь… — Цзян Чэн вновь сжал зубы, не в силах договорить. Кажется, Лань Сичэнь не нашёл сил оправдаться, лишь запечатлел лёгкий поцелуй на ключице. Цзян Чэн, прерывисто что-то простонав, излился им на животы. Тяжело глотая воздух ртом, он ощутил навалившуюся усталость и обмяк в его руках. — Так сильно не хочешь, чтобы я тебя касался? — с некоторой долей обиды произнес Цзян Чэн, лбом упёршись в его плечо. —Слишком сильно хочу, — вполголоса честно ответил Лань Сичэнь через некоторое время. — Тогда не буду трогать руками. Цзян Чэн лишь отрывисто выдохнул, скользнув руками ниже к талии, обхватил ягодицы и прижал к себе так, что член Лань Сичэня и его оказались между двух горячих тел. Опёршись о стену, он начал двигаться. Лань Сичэнь, очевидно, старался давить стоны и лишь что-то мычал, сдерживаясь. Довести его до пика оказалось не так трудно, вот только Цзян Чэн ещё больше разодрал в некоторых местах себе спину. Шершавая каменная стена не давала возможности проделать подобное без ран. Мокрые, испачканные в семени они стояли, тяжело глотая воздух. — Как будем возвращаться в Орден? — спросил через некоторое время Цзян Чэн. Лань Сичэнь наконец опустил его на землю, надев на себя нижние одеяния. Обтер себя и Цзян Чэна остатками от пурпурных одеяний, и накинул на плечи Цзян Чэна верхние белые одежды. — Остаётся только верить в благовоспитанность твоих учеников, потому что мои уже давно спят, — произнес Лань Сичэнь, усаживаясь на колено, чтобы помочь Цзян Чэну надеть обувь. Тот хотел возмутиться, ведь был способен и сам о себе позаботиться, но, тяжело вздохнув, позволил сделать это Лань Сичэню. — Зря ты веришь в это. Моим не запрещено в это время находиться на улице, — проговорил Цзян Чэн, сделав шаг в сторону своих комнат, и ощутил, как земля уходит из-под ног. Лань Сичэнь держал его на руках, будто невесту, мягко улыбаясь. — Позволишь? Цзян Чэн лишь закатил глаза и отвернулся, в попытке скрыть покрасневшие щеки. Казалось бы, чего он смущается, если они только что делали нечто намного более стыдное? Ночь — все такая же приветливая. Ветер осторожно забирался под незавязанные одеяния, щекотя холодом кожу, луна слабо освещала тропинку к яркому Ордену. Цзян Чэн лишь мог блаженно выдохнуть и, ткнувшись лбом в грудь Лань Сичэня, тихо засопеть.