You're standing face to face with «I told you so»

Вернер облокачиваются на небольшой круглый столик на ножке, свободной рукой вынимая изо рта трубку и пристально на нее смотря, будто пытаясь увидеть ответы на вездесущие вопросы. От трубки струится белый дым, доходя до чувств мужчины и заставляя того вздрогнуть, как от холода. Все уже решено. Стук напольных старых часов капает по мозгам, секунда — удар боли где-то в висках. Кажется, что весь кабинет пропитан белым едким дымом трубки, который обволакивает его пожелтевшие от времени обои, скользит под мебелью и проникает в щели шкафов. Душно до смерти и кашля. Миссис Вернер спит за стенкой мирным и спокойным сном: конечно, ее не волнуют тревоги, ее не волнуют любовники, потому что у нее их нет. Она верна мужу, она носит серебрянное кольцо на пальце, как всегда и было положено, а он снимает свое при первой же возможности. Годы практики, чтобы научиться хранить кольцо в нагрудном кармане фрака и не забывать надевать его обратно, когда слышится цокот ее тонких ног. Страшно-тревожно. Часы отстукивают еще одну минуту. Ветер стучит в окна, словно старый добрый друг наконец вернулся из долгого небытия. Такие же смешанные чувства, такие же… Мужчина глубоко вдыхает, прикрывая уставшие глаза, и косится на единственную зажженую свечу, быстро переводя взгляд назад, на ствол. Мысли путаются хуже клубка ниток, трубка снова закусана в качестве сигареты прямо зубами, и абсолютно плевать, что же будет с ее покрытием. Вернер тяжелыми шагами подходит к письменному столу, проводя рукой по поверхности и нашаривая пальцами курок, но не нажимая, лишь давая возможность и без того расшатанным нервам поднять тревогу почти до горла. «Выстрели», — быстро, как пушечный выстрел, смеется в мыслях. Становится страшно, Вернер отшатывается, трубка выскальзывает из задрожавшей руки и с глухим стуком падает на пол. Ему кажется, что он уже мертв, что уже выстрелил; торопливо прикасается к груди, надеясь услышать глухой стук сердца. Вернер на некрепких ногах опускается вниз, кончиками пальцев подцепляя затухшую трубку, и вновь прикладывает ее к губам. Рядом с револьвером так и продолжают лежать бумаги и перо с выведенными резкими словами: «Дорогой Дориан». Что говорить ему дальше? Писать, что более он так не может, не может встречаться с ним, зная, что дома его ждет жена? Что она остается ему верной, пока он, совершая великий грех, дарует свою любовь юноше? «Выстрели», — вновь отдается пульсацией в голове. Вернер подходит к стене, опираясь лопатками и перенося вес тела. Тяжесть в груди настолько сильна, что не дает даже вдохнуть, и кажется, что в легких цветет куст колючего шиповника, норовя пронзить самое сердце «морального ублюдка». Медленно сползая по стене вниз и оказываясь в полусидящем состоянии, Ламиль прикусывает губу, убирая от лица трубку, опуская ту вместе со слабой рукой подле себя. Милый юноша, знал бы ты, какие тараканы пожирают твоего покровителя изнутри… В соседней комнате слышится размеренный тихий шепот жены, что говорит во сне, и Вернеру хочется лишь взять и оставить все как есть, но как есть уже никогда не будет: револьвер заряжен, револьвер готов. В окна стучит ветер, пока в какую-то минуту окна не распахиваются от сильного порыва, срывая бумаги со стола, и милое, милое письмо круговым потоком оказывается на улице, откуда веет холодом. Предательское сознание само рисует острые черты Дориана, и перед закрытыми веками показывается его сосредоточенное лицо. Он прячет глаза, поглаживая лошадь по мягкой гриве, и безбожно краснеет, стоит Вернеру — герру Вернеру — подойти ближе, положить руку на худое плечо и сжать. Ему не хочется уходить, но он мягко вырывается из хватки и скрывается в толпе. Ламилю его не найти. Если отказаться от него сейчас, то до конца жизни для него будет существовать только жена: пухлая, маленькая женщина с добрым и теплым сердцем. Но если отказаться от жены… Вернер ненароком прислушивается к бормотанию за тонкой стеной. Наверняка ей вновь снятся кошмары, стоило бы пойти и успокоить, но пустой взгляд прикован лишь к револьверу. Что если… Вернер трясет головой, пытаясь вытрясти и все мысли из остатков разума. За окном глубокие сумерки, и свеча уже вот-вот дотлеет до конца, но верного решения никак не найти, что не может не приводить в отчаяние. Милая-милая миссис Вернер за стенкой уже вовсю разбушевалась, и вроде стоит пойти к ней, обнять и приласкать, поцеловав дрожащую женщину в лоб, но вспышки с воспоминаниями никак не проходят. Руки начинают трястись, заставляя мужчину обратить на них внимание и попытаться выравнять дыхание, но состояние становится все хуже. — Черт, дьявол, ведьмы и колдуны, Сатана… — в пьяном бреду сквозь зубы шипит он, резко откидывая голову назад и ударяясь о стену, тут же начиная тянуть руки к пульсирующей боли. — Дайте же ответ! — стирая капли пота, чуть было не орет он, ненароком решая перебудить дом. Револьвер все так же заманчиво блестит на столе, маня гладью металла. За стенкой вдруг становится тихо, но Вернер не замечает этого, до боли сжимая волосы у висков, едва не вырывая их. Больно, больно-больно-больно, он бегает глазами по кабинету и вздрагивает, когда холодный ветер лижет открытую шею. — Ламиль? — мужчина поднимает тяжелую голову на жену, что останавливается в проеме, потирая сонные глаза толстыми маленькими пальцами. — Что случилось? А перед глазами у Вернера лишь Дориан: как он впервые потянулся к нему всем своим существом, попросив закрыть глаза, что Ламиль выполнил с ужасающей скоростью. А после он положил свои исхудавшие руки на его плечи и коротко прикоснулся губами к губам. Стоило открыть глаза: Дориана уже нет. Вместо Дориана перед ним ненавистная миссис Вернер. Вспоминать, как он был рад, когда впервые смог назвать свою будущую жену так, невыносимо, и вот каждый день уже опротивевшая миссис Вернер снует перед глазами, помахивая хвостом наследства. Превозмогая себя, Ламиль медленно поднимается на ватных ногах, размеренно шагая к женщине и заключая ту в объятия. Знал бы он тогда, что ничего от любви в этом союзе не будет… Женщина слегка толкает его в грудь, пытаясь высвободиться и протереть сонные глаза, и подходит к окну, обеспокоено закрывая ставни. Бедная, она прикусывает губу изнутри, пытаясь сдержать все так же не отошедшие от сна рыдания, и поворачивается, как ни в чем не бывало, глядя на убитого морально мужа. Убитого… Пистолет привлекает внимание женщины, и та вмиг меняется в лице, напрягая каждый мускул. Он замечает этот взгляд, перехватывает почти сразу же и бормочет охрипшим голосом: — Иди, я сейчас приду. — он не просит: командует, и она повинуется. В горле слезы, в глазах — влага, но миссис Вернер ковыляет к спальне. — Ты… — Я сказал, что сейчас приду. — рявкает он, дожидаясь, пока шаги наконец смолкнут, и за стеной раздадутся несчастные рыдания. Перед глазами вновь Дориан: юный цветущий Дориан, улыбающийся ему смущенной улыбкой, когда тот пообещал… Выстрел заставляет миссис Вернер пробудится от своих слез и испуганно поднять голову от подушки. Как бы она не старалась, как бы она не рвалась ускориться, ее муж лежал мертвый, с простреленным виском.