Сквозь мои пальцы тянется лето

      — Скажи мне, что любишь меня. Пусть даже это ложь.       Свет вокруг мерк. По каплям темнота разрасталась на блеклом обзоре реальности. Лицо парня маячило мутным пятном перед глазами. Только глаза — пронзительно голубой шессилит вопреки всем законам природным, — сияли и своей отчётливостью разрывали сердце. Боль, испачкавшая радужку, заставляла рвано вздыхать через зубы — каждый раз всё сложнее и сложнее.       Тоской и смертью пахло. Её собственной смертью. Его рука ощущалась горячим знойным песком. Сухая, мозолистая, невероятно большая. Руки его к нежности не привыкли — но сейчас пытались быть нежнее, чем розоватая персиковая шкурка.       Но до сердца это тепло всё равно не доберётся: банально не успеет, ведь с каждой секундой оно слабее бьётся — вот-вот замëрзнет. Отмеряет ударами конец близкий. Она почти не боится. Почти.       А перед глазами не проносится вся жизнь — лишь небольшой отрезок.       Лишь это лето.

×××

      — Это Вакацуки. Она будет помогать тебе на задании.       Девушка сразу заметила невероятный рост и красоту стоящего перед ней семпая. Рядом с ним она словно тростника на ветру — хрустально-хрупкая и немощная, словно кузнечик. Один раз дотронься — хрустнет звонко, поперёк. Останутся лишь обломки.       — А это обязательно?       Под взглядом его голубых глаз Вакацуки ежится, опускает взгляд и считает до тридцати, пытаясь успокоиться. Не получается — тело дрожью выламывает. Испарина покрывает лоб, она плавится не от жаркого июньского Солнца, вовсе нет. От его взгляда — настороженно-колкого, неприятно иглой позвоночник ковыряющего. Но сенсей Яга уверенно заявляет, на плечо ей кладя тяжёлую ладонь:       — Обязательно. Приказ начальства, Сатору.       — Но я и один неплохо справлялся, — он давится возмущённым вздохом, а Ранзе даже не дышит. Боится и трепещет, как увядающий цветок. Но это не далеко от истины.       — Девушке нужно набраться опыта. В этом году Вакацуки единственная первокурсница и одной ей скучно. Ты обязан заботиться о своём кохае, Сатору. Не то, чтобы у тебя был выбор, — многозначительно сделал паузу сенсей.       Вздохнув, тот ответил измученно-раздражëнно:       — Ладно. Опять в няньки наняли, чтоб этих стариков.       — Вакацуки младше лишь на год, Сатору, — Яга подталкивает её ближе к бедовому ученику. — Так что прояви должное уважение.       Он практически выполнил этот приказ — посоветовал не бегать вокруг, не суетиться и не мешать. В его трактовке: стоять в стороне и наблюдать, либо вообще остаться в снятом номере отеля.       Похоже, все дороги не в Рим ведут, а на Окинаву.       Море бушевало, песок серебрился алмазами, в лунном сиянии он словно оживал-плавился, стекая толщами по тонким бледным ногам Вакацуки. Стихия дышала солью, а это дыхание девушка втягивала в себя, пытаясь вылечить больную душу. Волны чёрные ноги белые лизали. Щекотило поздним холодом. Бриз трепал волосы в диком танце. С каким-то воспалëнным восторгом Цуки казалось, что это Годжо зарывается в них пальцами и пропускает между. Но ей только казалось.       — Почему такая грустная? Злишься, что я справился со всем один?       Он соткан из звёздной пыли, лунного снега и морского дыхания. В его глазах — лазурит, синь сплошная. Вперемешку с осколками льда и залежью бирюзы. Остро — посмотришь и порежешься тотчас. Поэтому Ранзе не смотрит на него. Упирается взглядом куда-то в переносицу и спокойно отвечает:       — Как перестать грустить, если мне нравится?       Он улыбнулся — и отчего-то резануло по сердцу тупым лезвием, оставляя уродливый рубец, бесконечно кровоточащий. Углы его губ тоже были острыми, словно бритва. Сами они сухие, потрескавшиеся. С тонкими бордовыми волокнами и пластинками кожицы засохшей. Воспаленные тоже. Израненные, наверное, как и сердце. Вакацуки убеждает себя в том, что ей нет дела. Проблема в том, что дело было всегда и до всех — просто никто взаимностью не отвечал. Этот случай не станет исключением.       — Не поверишь, но мне тоже. Изредка, но нравится.       Он сел рядом — даже слишком. Вакацуки прикрыла глаза и посчитала. Между ними расстояние в его ладонь — она большая, но не настолько, чтобы можно было назвать эти сантиметры приличными. От его тела не исходило тепла. Лишь холод антарктической земли, бесконечно растущих ледников и студëной соли. Ранзе вытянула ноги сильнее — вода неприятно потекла по бёдрам, пропитывая подол тонкого хлопкового платья. Потом прижала их к своей груди, устроила подбородок на коленках. Они у неё острые, режутся.       — Ты не любитель поболтать, верно? — Годжо откинулся назад, лёг прямо на песок, зевая. Ноги у него тоже длинные, колени такие же острые, а руки тощие, но очень крепкие. Из-под задравшегося края футболки на животе виднелся кусочек шрама. Вакацуки поджала губы и впилась туда взглядом рассеянным. Рубец выглядел ужасно — кожа натянулась, вся ребристая и сморщенная, неровного оттенка. Только обжигающий ответный взгляд Сатору заставил её отвести глаза и промямлить:       — Просто не о чем.       — А ты даже не пробовала.       Ничего не сказал про шрам. Хорошо. Даже благодарность зародилась внутри. Ей незачем чужие проблемы и травмы знать, незачем сердце привязывать и отдавать. В мире магов такое равно если не глупости, то сожалению точно. А без них ни одна шаманская душа не угасает.       Привычный страх сковывал горло, а плохое предчувствие комом внутри зародилось. И предчувствие оказалось верным: потому что Ранзе в Годжо влюбилась.       Это произошло там, на Окинаве? Когда он разобрался с проклятым духом в одиночку, а она всё время провела на пляже. Они тогда на несколько дней остались. Днём расходились или от жары в различных кафе прятались. Годжо любил разговаривать. Обо всём, кроме себя. Про неё ничего выяснить не пытался, и Вакацуки была благодарна ему за это. Он понимал её. А понимание всегда вызывает симпатию и расположение человеческое. Только вот ни Годжо, ни Цуки не заметили, как это в любовь переросло.       Ей было холодно на пляже — он кидал на неё свою тонкую куртку и велел не болеть летом. А это лето словно сквозь пальцы тянулось. Лето это было долгим, жарким, насыщенным. Они провели его практически вместе. Годжо не раздражала напарница, а она сама чувствовала себя спокойно рядом с ним. Набиралась опыта, глотала советы и подколы, глядя на него с вялым обожанием. Он стал чем-то необходимым неожиданно. Видеть его, слышать беззаботную болтовню и ощущать холодные, режущие сухожилия сердца взгляды стало практически нуждой. День, проведённый без него — серое пятно, слившееся с яркой палитрой воспоминаний.       Ледяно-стеклянная на сколах боль щербила выдержку, сердце трепетало как-то совсем боязно, слабо, по-детски наивно. Недолюбовь родителей в детстве была травмой. И Вакацуки хотела одарить своей невыплеснувшейся нежностью того, кто этого на самом деле заслуживал. Одна только проблема: в отличие от неё, Годжо ни черта не влюблён.       Дни лета тянулись кислой мармеладной лентой. Когда его не было рядом — студеная океаническая вода альвеолы закупоривала, задыхаться заставляла. Редкие моменты, когда он был, ощущались Эдемом на земле. Это продолжалось долго и тяжело. Влюблённый человек всегда жаждет одного: взаимности. В их случае он не мог её дать.       За что его любить? Вакацуки зарывалась пальцами в чёрные волосы и вспоминала.

— На, накинь, а то заболеешь, — на неё упала его толстовка. — А в няньку я играть не буду. Береги себя, Цуки-тян. Для мага — это самое главное.

— Знаешь, я никогда не встречал таких людей, как ты, — он схватил её за щиколотку и обжег теплом песчаной руки. Песчаной даже больше, чем песок, на котором они тогда сидели. — Умеешь слушать и сопереживать, но никогда не думаешь и не говоришь о себе. И ты единственная, кого я не вывожу из себя.

— Не хочешь потанцевать? — Годжо кидает взгляд на огни прибрежного кафе. — Все веселятся, а мы сидим в отеле. Нечестно, ведь проклятие мы устранили.

Его руки, легшие на талию, были тёплые. Жгли через ткань тонкого хлопкового платья. Чувство безопасности дарили. Мягко придерживали во время танца. Грудь чувствами жгла. Настолько большое у него сердце? Для кого оно будет стучать в итоге? Или навсегда остановится, когда он в очередной раз будет рисковать собой ради других? Что же с ним случится?

      Вакацуки так и не узнала.       За что его любить? За большие нежные руки? За глупую, но такую необходимую её сердцу болтовню? Небрежное внимание, которое для него ничего не значит, а для неё значит многое? Даже слишком многое. Неправильно для них — магов. Потому что любой день может стать последним. За его улыбку и умение видеть хорошее? Просто за то, что он есть?       Ранзе не знает. Не успевает даже понять, что любовь — просто так. Потому что отступается, теряет концентрацию, слишком полагается на удачу.       Ранение, которое наносит проклятие, слишком сильно. Ног она не чувствовала уже после того, как очнулась. Тело угасало быстро. Словно таяла свечка. Огонь жестокости беспощадно её выел. По каплям вязким она разваливалась-разлагалась. Умирала. Недолгий срок ей — час от силы. Минуты этими самыми восковыми каплями жгли огнём её воспаленное сознание. Тело легко заходилось дрожью. Кости болью плавились.       — Ни один маг не умирает без сожалений, Вакацуки-тян, — хрипло сказал Сатору, беря её руку в свою. Тепло всё равно пробилось сквозь мерзлое дыхание смерти. Она слабо улыбнулась. Слёзы жемчугом по вискам скатились и утонули в блестящих волосах. — Ты никогда не рассказывала о себе. Никогда. Скажи хотя бы сейчас, о чём жалеешь. Если можешь сказать.       Терять нечего. Горло сдавливает спазмом боли, но она всё равно говорит:       — Я знаю, что ты меня не любишь. Но скажи только это. Я приму даже враньё.       Она прикрыла свои глаза, чтобы не видеть ложь в его.       — Я не хочу лгать, Вакацуки. Не хочу.       Он вздыхает, но всё равно говорит ломко:       — Я люблю тебя.       И , вопреки всему, Вакацуки верит этому. Годжо жмурит глаза, осознавая, что сказал эту ложь слишком легко. Может быть, если бы совсем чуть-чуть узнал её. Если бы подпустил ближе и сам прорвался к ней. Если бы вгляделся в дымчатые глаза пристальнее. Если бы поцеловал её тогда, когда они танцевали на веранде кафе и были безумно счастливы от этих крупиц непривычного веселья. Тогда ему хотелось. Но он не смог. Не смогла и она. Может, если бы он тогда, ему бы сейчас не пришлось лгать?..       Годжо знает, что если позволит себе слишком глубоко нырнуть в омут воспоминаний, то он запоздало полюбит. Если позволит себе. Захочет. Чуть-чуть хотя бы.       Но он запрещал себе думать сейчас. Думать и чувствовать это. Поздно. Посмотрел на похолодевшую неожиданно Ранзе. На лунные лучи, запутавшиеся в её длинных чёрных ресницах. На еле бьющуюся венку на шее. На белый алебастр кожи. На волосы, в которых он так часто хотел пальцы запутывать. На своё Несбывшееся.       У каждого оно есть — он, вопреки всему, не исключение.       Сколько таких вот людей он оставит позади? Сколько людей так несправедливо погибнет? От скольких сердец ему придётся отказаться ради великой цели каждого мага? Стоила ли её жизнь этого?       — И это не ложь, — добавляет он, сжимая её руку крепче.       Но она его уже не слышит.       Только сквозь её пальцы тянется дымкой ушедшее лето.