«Я люблю тебя»

«Является ли жестокость проявлением любви?» В последнее время этот вопрос никак не вылетает из её головы. Полностью отпустив всё, что когда-то можно было назвать «человечностью», её эмоции, чувства начали превращаться в новую форму. Сколько времени прошло с того момента, как она попала сюда? Сколько часов, минут, секунд она находится здесь? Сбилась уже где-то после того, как отметка перевалила за две тысячи часов. — Я хочу пойти с тобой! Не с ними! — в голосе читается смесь отчаяния. Тогда ей казалось, что она умнее всех. Кто вообще бы в здравом уме выбрал бы человека, который пытается продать тебя? Вот и она тогда так подумала. Думала, что обойдётся. Думала, что пронесёт. О, бедный жертвенный агнец, как она была не права. Именно с того момента начался внутренний счёт. И неизвестно для чего это был счёт — счёт до её смерти или освобождения. Просыпаться под скрежет противных люминесцентных ламп стало обыденностью. Ещё какое-то время назад удавалось просыпаться и видеть над головой белый потолок, но теперь вновь привычная обстановка, по мере того, как рана на её животе начала заживать. Ей всегда страшно было смотреть под окровавленную повязку, но он вынуждал её это делать. За нежностью прикосновений всегда скрывалось садисткое влечение навредить ей. Заставлял смотреть, заставлял трогать рваные края кожи, заставлял не отводить взгляда. И она смотрела, тяжело дыша и сдерживая рвотные позывы. Как-то раз всё-таки содержимое недавнего обеда вырывалось и выходило прямо на повязки. Удивительно, что он никогда не наказывал за это. Упивался тому, как она жует собственные слёзы, остатки рвоты и просит прекратить. От этого всегда всё внутри сжималось и приятно отдавало чуть ниже живота, заставляя его продолжать. Она была рада, что наконец-то вместо повязок остался лишь глубокий шрам, напоминающий о том времени, когда она была лишь красивой куколкой для зрителей его трансляций. Они были готовы заплатить баснословные суммы денег, лишь бы её мучитель оставил ещё какой-нибудь болезненный шрам на её истощённом теле. Никогда ранее она не была приверженцем какой-либо религии, но после всего случившегося, она была готова благодарить Бога за то, что эти мучительные трансляции наконец-то закончились. К несчастью, жизнь от этого лучше не стала. — Ну-ну, не расстраивайся ты так, — от прикосновений к её волосам становится тошно. Все внутри выворачивает наизнанку, а горячие слёзы обжигают не только кожу щёк, но и несколько ещё незаживших порезов на лице. Глупо было надеяться и спрашивать, что он отпустит её. Ведомая собственными завышенными ожиданиями, она решила озвучить свои мысли, когда она ещё была прикована к больничной койке, а он, как главный и единственный посетитель, ухаживал за ней. И за всем этим зарылась надежда, что всё кончилось. Она сможет вернуться к своей семье, к своей обычной жизни, где никогда ничего из этого не происходило. — Ты ведь сама это выбрала, разве нет? — его низкий гортанный голос шепчет так сладко, что от этого становится ещё больнее. — Милая, поздно отнекиваться от собственных слов, — руки, подобно цепким лианам, обнимают её дрожащее тело, прижимая к себе. Его собственное тело такое горячее, что истерика начинала отходить на второй план. Вместо это появились другие стадии отрицания — злость. Она прижималась к нему, пальцы впивались в чёрный костюм, но глаза не излучали ничего, что можно было бы назвать «облегчением». Первобытная злость, ненависть — всё, что она чувствовала по отношению к своему мучителю. Поклялась убить его, уничтожить всё, заставить его страдать так, как страдала она. Но время идёт, а все эмоции начинали притупляться. Шрамы начинают болеть не так, как раньше, а прежняя ненависть превращается во что-то иное. — …Скажи, что любишь меня. Скажи мне это, — в очередной раз, когда он грозной фигурой нависал над ней, грубо двигаясь внутри её, он просил о вещах, которые она никогда не сможет сказать искренне. Может быть, прямые трансляции и закончились, но насилие никуда не делось. Только теперь всё это происходило за холодной железной дверью, в маленькой комнате без окон, которую можно назвать ничем иным, как камеру пыток и её тюрьмой. Подальше от посторонних глаз, от чужих ушей, где никто больше не услышит её срывающегося голоса. Человеку свойственно привыкать ко всему, и она не стала исключением. Привыкла поддаваться каждому ему порыву неожиданного внимания, к каждому новому порезу, который он оставлял своими длинными когтями на коже. И когда она не отвечала ему взаимностью, когти впивались в кожу куда сильнее, чем до этого. — Скажи это! — истошно кричит он, двигая бёдрами рьянее, заставляя стенки упругого влагалища сжиматься вокруг его мужского естества. Она прикусывает нижнюю губу практически до боли, лишь бы не издать лишнего звука. Но он всегда вынуждает её сорваться в тот самый момент, когда терпеть больше не получается. Из горла вырывается тихий стон, смешанный с криком боли, а на его лице расцветает довольная улыбка. Оголяя белые клыки, он, полностью довольный собой, хватает ту за бёдра, двигая её тело самостоятельно. Большими пальцами надавливает на живот, натягивает её на себя, будто бы она ничего не весит. Удивительно, как он, будучи ниже и меньше её, имеет столько силы. Однако единственное, что действительно выбивало её из колеи в той же степени, в какой это волновало, был тот факт, что она несколько раз ловила его на том, что он пристально смотрит на неё. Их взгляды встретились на короткое мгновение, безмолвно разжигая напряжение между ними, как открытый огонь, языки пламени поднимались все выше и выше, пока она окончательно не убедилась, что центральная нервная система, должно быть, вышла из строя. Медленно, но верно под её прилипшими ко лбу волосами между грудей начала образовываться капелька пота, увлажняя женское бельё, болезненно натягиваясь, отчего она рефлекторно съёжилась, выгибаясь в спине. Сухие губы впервые за долгое время разомкнулись и начали образоваться в слоги. Было так тяжело говорить не только из-за осипшего голоса, но и из-за того презрения, которое она ощущала по отношению к нему. — …Я люблю тебя, — выдавливает она из себя, проглатывая вставший ком в горле. Всего на доли секунды он остановился, будто бы не поверив в сказанное. Но это мгновение заканчивается также быстро, как и началось. Цепкие когти проткнули нежный слой кожи, показались первые капли крови. Движения его бёдер стали куда более размашистые, напористые. Он пронзал её насквозь, казалось, что ещё чуть-чуть и внутри что-нибудь разорвётся на части. Больнее всего было от формы полового органа, что никак не напоминал человеческий. Неприспособленное тельце мучительно извивалось под ним, заставляя срывать громкие крики. — Скажи ещё раз, — опасно наклоняясь к её лицу; острые клыки болезненно прикусывают хрящ уха, оставляя своеобразную метку, которыми уже давным-давно усеяно её тело. — Скажи, о, прошу, скажи ещё раз… — его тяжёлое дыхание щекочет кожу, а его просящий голос заставляет её даже смутиться. Эта поразительная смена отношения всегда вводила её ступор. В такие моменты она даже чувствовала к нему что-то такое, что люди бы назвали «любовью», но далеко не в том понимании, привычное для других. А когда он, так грубо берёт её, говорит такие сладкие вещи, начинаешь потихоньку проникаться всему, что он говорит. Так будут ли её слова любви такими уж лживыми? Любовь, как яд, разъедает её изнутри. — Я люблю тебя, я люблю тебя… — беспорядочно повторяет она, по инерции обняв его за плечи, в ответ зарываясь в копну рыжих волос с седыми локонами в них. Он хотел её; ничего так не желал, как быть погруженным по самые яйца в любое из её влажных отверстий и использовать их снова и снова, пока её аккуратные швы на животе не разойдутся, и она не развалится в его руках. Он хотел увидеть, как её прелестные глаза закатятся к затылку, когда он будет долбить влагалище до самозабвения, розовый язык высунется из слегка приоткрытых губ, когда оргазм полностью разрушит её хрупкое тело и поджарит её глупый женский мозг до хрустящей корочки. Именно за это он любил её больше всего — в её пустой маленькой черепной головке не осталось ни одной мысли, которая не вращалась бы вокруг него. С каждым толчком она забывала, отрешалась от всего человечного, превращалась в бесформенную массу, готовая на всё, лишь бы он продолжал шептать как ему хорошо. Не останавливался и заставлял срываться голос из раза в раз, закидывать её ноги ему на плечи и брать её со всем рвением, будто бы это их последний раз. Но это не последний. Далеко не последний. Всё кончилось под его грозный рык самого настоящего животного, хищника. И она под ним, самая настоящая добыча, кончила со слезами на глазах, окончательно забыв, как дышать. Чувство наполненности опьяняло и давало понять, что наконец-то всё кончилось. Хотя бы на сегодня. С противным хлюпающим звуком он выходит из неё, сползая к женским коленям. Он не был бы собой, если бы оставил её без своей приторной нежности. Ласково гладит несколько шрамов на внутренней стороне бедра, влажными губами касается каждого свободного участка кожи; пальцами от живота ведёт по дорожке, приближаясь к раскрытому женскому влагалищу. — Ты такая очаровательная, милая моя, — тихо шепчет он, поднимая взгляд ярко-оранжевых глаз на неё. В такие моменты они практически горели, могли светиться в темноте, порой заставляя её вздрагивать. Последний поцелуй он оставляет чуть ниже лобка, специально прикусив мокрые от женских выделений половые губы, слизывая кровь, жидкость и собственную сперму, очищая её от всей той грязи, которую сам нанёс. А после не остаётся ничего. Нет больше его тепла, нет его прикосновений. Есть лишь блеклые люминесцентные лампы над головой, неудобный матрас и её оголённое тело, заботливо накрытое покрывалом. Так является ли насилие проявлением любви? В их странных и запутанных отношениях, она уже совершенно забыла, что такое настоящая любовь, но со всем трепетом она ждёт его. Своего мучителя. Мужчину, похожего на лиса, который подарил ей свою любовь. — Я люблю тебя, — бормочет во сне она, обращаясь к нему. К Фоксу.