Жизнь

С выхода рота вернулась ночью. Конечно, как — рота … Вернее было бы сказать так — то что от роты осталось. А осталось от полусотни человек, от полусотни вооружённых, молодых десантников всего тридцать человек. Десяток за четыре дня убитыми потеряли. Столько же раненых. Хорошо хоть их вертушки забрали, не на себе тащить пришлось. В горах и так каждый грамм килограммом давит, а уж чего-чего, а весу на бойцах и без того хватало. Личное оружие, РД (Ранец Десантный), у кого-то мины дополнительные к миномëту, у миномëтчиков — сами миномëты (этакие здоровые железные чушки), не пушинки, между прочим. А ещё по жаре в +50, а ещё и по горам, по камням, с горячей водой во фляжках, когда пот высыхал, не успев толком выступить, да каждого поворота пугаясь, в любой момент рискуя нарваться на засаду (что, кстати, случалось в последнее время довольно редко) — не скучная жизнь, да и только. Вот как, например, вчера … Рота, разбившись повзводно, шла горной тропой, прочëсывая местные кишлаки, как Равиль, пулемëтчик с РПКСом, который почти всегда шëл в головном отряде, вдруг резко упал, махнул рукой, в падении снимая лямку пулемëта с шеи, и дал короткую очередь трассирующими по недалëкой сопке, указывая направление стрельбы. А через секунду Мишка, его приятель, тоже из дозора, вдруг упал на спину, выронил автомат, схватился руками за грудь. И только тут до остальных бойцов донеслись звуки выстрелов. Десантники тут же открыли заградительный огонь в ответ, однако через мгновение упал один их товарищ, за ним другой, вот и третий валится на землю, корчась от боли, хватая ртом воздух, комкая землю руками, выпучив глаза. -В укрытие! — едва перекрикивая стрельбу, кричит командир роты, капитан Арлекинин, и бросается за камень. Его примеру следуют и остальные. Уж кого-кого, а десантников года или полтора службы этому учить не нужно, они и сами знают, что нужно делать в таких ситуациях, не впервой в засаду попадать. Тут Равилю надо спасибо сказать: он опытный, не торопится, поспешных выводов не делает, а духов он фибрами души чует и никогда ещё не ошибался. Эх, сколько же ребят он спас … Спустя минуту на тропе уже идёт форменный бой: духи стреляют отовсюду. Подключились ихние снайпера; как снайпера они, прямо сказать, были хреновые, и в большинстве случаев откровенно мазали, но вот шальных пуль давали много, а любой военный знает, что шальная пуля — она всегда опасная, куда бы не летела, кто бы ей не стрелял. Упал, широко раскинув руки, Колян, радист из первого взвода. Пуля попала чëтко между глаз. Снайпер. Хотя, может и шальняк. Нет, точно снайпер: рядом ещё один боец упал, тоже пуля между глаз попала. Значит, профессионал, ещё и действует, не прикрываясь, своим фирменным стилем. Саня Петров, старший лейтенант, командир второго взвода, тоже отползает назад, в арык, отползает молча, не отстреливается: задело в обе руки. Не специально, не сильно, не по кости, так, чуть в мякоть зацепило. Но автомат держать он пока не сможет. Где-то часа два-три; покантуется где-нибудь в сторонке от боя, чтоб не мешался или чтобы не задело или автомат стволом на камень положит, так стрелять будет. Потом обратно в строй. Из арыка выскакивает Сева, старший сержант, санинструктор, подхватывает Петрова под обе руки и вместе с ним спрыгивает обратно в арык. Хоп — и они оба в укрытии. Пять секунд заняла у Севы эта операция. Быстро сработал, быстро товарища спас. Потому как — опыт. Сева — кадровик. В Афгане с семьдесят девятого. Призвался в семьдесят восьмом. Сперва шёл как срочник в пехоту, через три месяца после призыва в Афган попал, год там пробыл, потом в спецчасть отправили, откуда он через полгода вышел с сержантскими лычками и специальностью санитарного инструктора роты, и был направлен обратно в часть, где провёл ещё три месяца; на том его служба закончилась, но он изъявил желание остаться; его призыв улетел в Союз, сперва в Чирчик, потом в Алма-Ату, а потом по домам; а Сева остался и был переведён в медчасть бригады, где покрутился месяц, и попросил комбрига направить его как санинструктора в боевую часть; комбриг, лично с ним знакомый, уважил его просьбу и вскоре Сева оказался у десантников, в славной 56-ой Отдельной Десантно-Штурмовой Бригаде, в 1-ом Парашютно-Десантном Батальоне, 3-ей роты, 2-го взвода. Так и служит он там и до сих пор. По крайней мере, так он рассказывал, нигде не коснувшись чего-то личного Пять минут — и духи начали медленно, но верно наступать. Пули щëлкают в редкие кусты, ноя, отлетают рикошетом от камней; редкие маты тонут в трескотне выстрелов; с сопки скатилось неизвестное окровавленное тело в хиджабе и чалме, осталось неподвижно лежать. Вот один десантник, вскинувшись, ничком повалился. Убит солдатик, вот, лужа крови под ним растекается. Эх, сколько же ещё наших пацанов погибнет … Не сосчитать и не предугадать. Показался из-за укрытия Сева, дал очередь, вновь нырнул в арык, через пару секунд вновь показался, опять дал очередь, опять спрыгнул в укрытие. Однако ещё минуту спустя духи пошли мочить гранатами. Дело, конечно, абсолютно плëвое, дистанция — метров сто-сто пятьдесят, где-то семьдесят-восемьдесят, а где-то и все пятьсот и гранаты здесь практически бесполезны. Однако на малых дистанциях запросто летают осколки, которые не менее опасны чем шальные пули. Приходится и от них башку прятать. Резкий визг — все непроизвольно оборачиваются назад, на звук и наблюдают такую картину: один десантник, в разгрузке, с автоматом, в каске, упал на колени и орëт. Осколок лицом поймал. Бывает … Сева тебе в помощь. Вот и он. Бежит делать своё дело. Ну, куда ты, дурак, лезешь в полный рост по линии огня, забыл как под Алишахом так же побежал и пулю в рëбра схлопотал? Повезло ему. Добежал он всего за несколько секунд, так что духи не успели прицелиться. Напрыгнул на этого бойца незадачливого, и на землю повалил, за камень утащил. Там помощь окажет. -Ребята, прикройте Севку с Валеркой! — кричит командир роты капитан Арлекинин и первым поворачивает ствол автомата, даëт очередь по сопкам. Его примеру следуют остальные бойцы. Духи бьют в ответ. Вот один солдатик упал, вот второй … Прячется под камнями, загибается в три погибели вторая рота, теряет своих бойцов. А духи наседают, духи со всех сторон наседают, бьют наших. А много их, около сотни будет. Пули маленькие камешки отсекают, большие дробят, кусты полоскают, тикают часы, ползут минуты, ближе, всë ближе подходят духи, ближе, окружили они десантников, прижали на камни. Плохо нашим десантникам, ой плохо … Жарко, вода во фляжках чуть не закипает. Да и ту не попьëшь, времени нет, магазин бы в автомате успеть поменять да пулю не словить. Кучнее стреляют духи. Загибается по камням вторая рота. Недолго нам, ребятки, жить осталось, ох недолго … -Парни, вертушки! Вертушки! Жаркое Афганское небо нарушают три маленьких точки. Они пока далеко. Однако, полминуты спустя слышится слабый, далëкий треск, отдалëнно напоминающий гул. Вертолёты. Вот они делают боевой разворот, подходят поближе, выполняют противозенитный манëвр, и встают на боевой курс. Несколько десантников делают выстрелы трассирующими, указывая лëтчикам направление атаки, другие зажигают пирофакела, указывая своë расположение Первая винтокрылая машина даëт залп ракетами, и уходит на круг, эту же операцию проделывают и другие. Следующий заход — авиа пушками, туда, сюда, дробят камни заряды, металл от огня плавится. Замолчали духи, притихли, огонь на вертолëты перенесли. Только безрезультатно: десантнички сложа руки не сидят и прикрывают винтокрылых огнём с земли. Духи несут потери, как от авиации так и от огня десантуры, и минут через пять отступают, прекращая бой, как потом выяснилось, имея более тридцати трупов. Спустя десять минут тихо становится над тропой: бой окончательно окончен. Вертолëты забрали раненых и убитых, пополнили боезапас роты, и улетели. Вперёд, вторая рота горнокопытного батальона, вперëд! Дальше приказ Родины выполнять! Через два дня рота вернулась в расположение бригады. Ночь. Палатка первого взвода. Кромешная темень, хоть глаз выколи. Где-то рядом Высоцкий на пластинке своим мощным, красивым голосом выводит: «Мир вашему дому! Мир. Вашему. Дому!». Красивый гитарный бой — и песня умолкает, но через несколько секунд начинается новая, «Чëрные бушлаты». Внезапно один из бойцов резко спрыгивает со второго яруса кровати, натягивает кеды, голубой берет, и выходит наружу. Через минуту в соседней палатке, палатке второго взвода, раздаëтся его зычный, полный возмущения голос: -Филон, мудак, ë.твою мать, выруби свою х.йню на.уй, дай поспать, бляха-муха. И так нае.ались за весь день, как тягловые кони, бл.ть … Э-э-э, ты чë делаешь, долба …,— далее послышались какие-то странные звуки, возня, много разных голосов, в которых нельзя было что-то распознать, какие-то падения, удары. Минуту спустя вскочили ещё двое бойцов из первого взвода, даже беретов не надели, понеслись своим на выручку. Кто-то вслух сказал: -Вот шебутные, чë им, не спится чë ли? Кто-то вслух ответил: -Сказал Муха. -Брюхо, бл …, — обиженно проворчал тот, кто заговорил первый,— Сам-то чего не спишь? А комментируешь ещё: Муха сказал, бля, Муха сказал, бля … ж.пу показал бля … -Муха, братан, чего разоряешься? -Да ничего, бл, всë нормально, бл … Не разоряюсь я … -Тогда чего такой недовольный? — говорящий приподнялся на локте, поставил голову на ладонь. -Да забей, проехали. Спи, Колян, сил набирайся. Сева говорил: спать полезно,— Муха повернулся на другой бок. -Ну, как знаешь,— Колян остался лежатьй на локте,— Эх … интересно знать, как же там Равилька-то сейчас поживает. Эх … -Жив твой Равилька, нормально всё с ним,— вдруг неожиданно, спокойно и довольно громко сказал кто-то голосом Севы из другого конца палатки,— Ему придложили госпитализацию в Союзе, отказался. Сказал, что здесь лучше поправится. Тишина. По всей палатке возня: -Мужики, я чë-т не понял, мы спать будем или нет? Кто-то ответил: -Вряд ли. Я вот заснуть не могу. -Равилька жив, слава тебе господи … -Бля, да вы уймëтесь, мужики, бля, или нет? — возмутился Колян. -Сам уймись. -Нашëлся тут … -Колян, не бузи! И без того тошно. -Мужики, чë за хрень? Кто мне спать не даëт, а? -Бля, Колян, зае.ал, а? Тут и так никто не спит. Уж ты-то не прикидывайся. -С.ка, я те щас …,— Колян начал слезать с верхней полки. -Мужики, давайте только без мордобоя, хорошо? На пустом месте поссорились как дети малые, ей-богу …,— спокойно попросил их успокоиться Сева, грустно вздохнув на последних словах. Колян пожал плечами и вернулся обратно на кровать. Опять повисло молчание. -Эх, как на печку … Вот у нас в деревне возле Новосибирска зимой классно было: с горки накатаешься, снегу за шиворот и в штаны набьëтся, придёшь весь такой домой, там тебя бабушка уже ждёт с ремнëм, бить тебе эбало … Ну, вот набьëт тебе бабушка ремнëм эбало, а ты сам уж весь такой переодетый, досуха полотенцем натëртый, носочки тëплые рядом лежат ждут, а ты в плед закутался, сидишь на табуреточке и ноги в таз с горячей водой опустил. Сидишь, значит, весь такой, чаëк потягиваешь горячий липовый или кипрейный, с малиной, бабушка рядом суетится, ругает тебя, а сама на стол накрывает, блины ставит, супу горячего наливает, пряники всех сортов и видов достаëт, потом тебя жрать позовёт, и вот подходишь ты жрать, а там стол на кухне от еды ломится, и того там, и сего, и третьего, и пятого с десятым — в общем, харчей на целый взвод, а не то и на роту, пацаны. Эх, вот бы сейчас снова блинцов под стопку навернуть или пельмешек с коньячком…,— мечтательно протянул Коля, откинувшись на подушку,— А потом отец из города приедет, леденцов привезëт, конфет, печенек … Вот бы вас туда, братцы! С вами вместе бы похавали, в клуб на кино какое-нить сходили, перед девками бы повыë.ывались в голубых беретах, там и трахнуть можно будет какую … -Е.ать ты фантазëр у нас, Колян,— усмехнулся кто-то. -Бабу ему подавай, как же. Трахать он их собрался; смотри, как бы тебя Арлекинин не трахнул за твои караулы, или духи. -Да пацаны …,— обиделся Колян, Сева не дал ему договорить: -Не ссы, Коля, верим мы тебе. Только вот баба тебе только тогда будет, когда до дембеля доживёшь,— и едва слышно добавил,— Если доживëшь,— и громко,— Тебе ж там чуть-чуть осталось? -Месяца два-три,— ответил Колян и вздохнул,— Муха, с тобой ведь поедем. Да, Мух? -Да, Колян,— ответил Муха, и тоже грустно вздохнул,— Повезло вам, пацаны. А я вот … -Да знаем мы все твою грустную историю,— сказал Борис, сосед Севы сверху. -А всë равно до сих пор обидно,— не согласился с ним Муха,— Чем уж я виноват, что такой маленький родился? -А тебя никто и не винит. Да и какая х.й разница какой ты там родился, вроде мелкий, а вон у тебя медаль у первого в роте … -Да пох.й у какого там у меня медаль, пох.й, понимаешь? Ваще пое.ать, сечёшь, нет? У меня медаль, не медаль, ваще срать, что там у меня. Ещё у меня рост метр шестьдесят пять, понимаешь, нет? Метр, с.ка шестьдесят пять, понимаешь, ë. Твою мать, понимаешь, Боря? Да меня вся школа ху.сосила за такой, бл.ть, рост, понимаешь ты это, или … -Мухич, ну что ты завёлся, а? В роте-то тебя никто не ху.сосит, и не ху.сосил никогда, тебя вся бригада знает, комдив лично знает, медаль не абы за что, а за пятак духов, за спасение наших парней, за тебя тут вообще любой впишется, какого козла заметят, так отметелят тут же, чего заводишься? Чего тебе не так? — спокойно ответил ему Володя Константинин, крепкий небритый парень из под Архангельска, если сбоку посмотреть — вылитый дух, только чалмы не хватает. Жару плохо переносит, но службу знает, и друг он надëжный, воин исправный, не напивается, в караулах дурака не валяет, офицерам не дерзит — хороший мужик, служить с ним можно,— Вон на Борьку посмотри, у него вообще родителей нет и не было никогда, и ничего себе, ни на что не жалуется. Хотя и медали у него нет, ты уж прости, Борян, и не такая известная он личность, как ты, Муха, но ничего, живëт и здравствует, веселится как и все. А ты я прям не знаю … -А у меня отца нету,— вдруг грустно отозвался Дима, снайпер. Все дружно повернулись к нему, он, тем временем, продолжал: -Ушëл из семьи, козлина. Другую бабу себе нашёл, подлец. Сказал, что на заработки в Москву уехал, деньги присылал, приезжал иногда, а потом, года через два, мать из Москвы вернулась с никаким лицом, говорит, видела отца с другой женщиной. Они сразу развелись, мать ему заявила, чтобы денег больше не слал, не хочет она на его подачки жить, на три работы устроилась. Я отца уже пять лет не видел и ничего про него не слышал, и слышать про него не хочу, козëл хренов, бл.ть … Урод … -М-да, бывает, братан. Ты не унывай,— дружески похлопал Диму по плечу Алишер, Лëха, узбек, лучший друг Равиля. Когда в часть попал, на русском еле говорил; сперва всего за неделю маты выучил, потом уж все остальные слова. Читать он тоже научился. Но писал Лëха не просто безграмотно — чудовищно. Капитан Арлекинин его поймал как-то раз за таким письмом, головой покачал, начал тренировать солдата в личное время. Лëха ничего себе учился, грамоту нормально осваивал, с толком, на совесть, но всë равно писал иногда плохо, много делал ошибок. Как-то раз ему Равиль помощь предложил в написании статьи про Татьяну Ларинуиз «Евгения Онегина», как она другим парням давала, пока Онегин в отъезде был; Лëха согласился, а Равиль взял да и написал этакую лëгкую эротическую фантазию на данную тему; довольный Лëха поблагодарил друга и пошëл к командиру докладывать о проделанной работе. Откуда же двоим друзьям было знать, что жену капитана Арлекинина тоже зовут Татьяна и в девичестве фамилию она имела Ларина? Слава богу, обошлось без серьёзных последствий (ротный был гиревик, гиря 32 кг у него в руках как пушинка летала), быстро разобрались что к чему, никто не пострадал. Лëха с этого момента все задания по грамотности написания сам выполнял, от помощи Равиля наотрез отказывался, а вот Равиль был назначен на должность редактора ротной стенгазеты, благополучно сделал один выпуск вместе с Мухой и Лëхой, и дальше так же благополучно филонил, избегая всяческих заданий. А Лëха жил своей обычной солдатской жизнью, в караулы ходил, оружие чистил, провиант у лëтчиков таскал — боец как боец. Ничего особенного -Да ничего, спасибо,— пожал плечами Дима,— Мне не привыкать. Но спасибо, Лëха. -Е.ать, а я и не знал,— протянул Володя и откинулся на подушку -Пиз.дец, одни сироты,— удивился вместе с ним Филон Гена, почти дембель. Фамилия у него была Филонов, а звали его Геннадий, правда все называли его Филон,— Один я всех пиз.ил на протяжении всей жизни, жил на пое.ать, на отъе.ись, а родителям как-то пое.ать было … Я так домой чисто поесть приходил и поспать. Всё остальное время на улице проводил или у друзей. -Дай угадаю: родаки бухали? — у усмешкой подколол его Борис, но Филон, повернувшись к нему, ответил максимально спокойно: -Бухали, целыми днями. Но меня не трогали. Хотя, классе в десятом отец по пьяни полез ко мне, что-то там ему не понравилось, так я ему нос сломал, он и отстал. Ничего, нормально жил, вот так как-то. Все замолчали, когда вдруг сказал Лëха: -Все всë рассказали. Один Севыч как всегда молчит. Да, Сев? -Оу,— отозвался санинструктор из дальнего угла палатки. -Расскажи про себя ваще, чë ты за тип, как раньше жил, как в армейку попал, как там вообще у тебя было. А то молчишь, как рыба, только отшучиваешься. Ну? Все повернулись на Севу, который всё ещё молчал. -Ну? — повторил свой вопрос Лëха. -Ну...— замялся Сева,— Как вам сказать …,— повторил он, ставя подушки под спину, устраиваясь поудобней. Начало у Севы все никак не завязывалось. То-ли слова подобрать не мог то-ли намеренно оттягивал. —Сложновато у меня все было...— казалось Сева хотел на этом закончить и предложить всем снова попытаться уснуть, но его перебил Лёша: —Да бл. не томи. У многих тут жизнь не сахар, все друг друга понимаем. На этом момент пути к отступлению у Севы закрылись. —Что там было у моих родителей до моего рождения я не знаю, но моя мама родила меня в 17 лет. Появился я недоношенным, был риск инвалидности, я долго лежал в больнице с мамой. Вроде как мой отец её избил из-за чего и начались преждевременные роды и мои осложнения. Дальше я помню смутно, мелкий был. Помню, что отец маму бил часто, помню в крови на полу лежала периодически и плакала... Когда мне исполнилось пять лет мама ушла от отца, они не были в браке и она просто уехала и оставила меня. Я наверное тогда сразу понял, что меня бросили, и вопросов не задавал. Да и страшно было, ведь отец стал вымешать всю ненависть на мне. Я на мать свое похож сильно, и волосы русые кудрявые от неё и глаза серые и нос с горбинкой курносый тоже. Отца это все залило только сильнее, говорил что я такой-же, как она, предам его и глазом не поведу. Бил меня каждый день, за любой проступок, голодом морил, я даже в обмороки с голодухи падал временами. Никогда не забуду, как он меня за волосы таскал и об стену бил. Я быстро замкнулся в себе, мне каждый день твердили: "Заткнись и терпеть". Хуже стало, когда отец начал пить и у нас дома стали появляться его новые друзья— после этих слов Севу резко передёрнуло. На минуту повисло гробовое молчание. Собравшись с силами мужчина решил продолжить, немного сменив направление. —Да... Я уже тогда 4 года как в школу ходил. Меня отец рано отправил учиться, мне отец рано отправил учиться, мне тогда и 6 не было, под предлогом что морду мою уродливую не может дома видеть. В школе было было чуть лучше, но тоже не сказка. Я был мелким и достаточно слабым а дети твари жестокие, как ни крути. Быстро я стал подвержен издевательствам. Учителя предпочли за красили меня в своих глазах и повесить клеймо ребёнка из плохой и не обеспеченной семьи. Старая и перешитая не один раз одежда, вечно голодный и до ужаса тихий ребёнок, который даже учёбой не интересовался, а его отец и на тетради не мог дать деньги. Но все же в школе мне было безопаснее. Дома... Друзья отца, были людьми с немного специфическим вкусом. Они меня часто просили потрогать их в разных местах. Я не знал, что это не правильно но подсознательно мне было страшно. Дома я не появлялся, ходил на бесплатные кружки в школе, но на долго нигде меня не оставляли, других я отпугивал сильно. А в 12 лет все действия со стороны друзей отца перешли от каких-то прикосновений к...— Сева резко замолчал. Слова застыли, где-то в глубине омута болезненных мыслей. Он никогда и ни с кем не говорил о своём прошлом и сейчас все давалось слишком тяжело. Собравшись с силами и убедившись, что голос не дрогнет Сева продолжил — Я... я не забуду то как это было и как мне затыкали рот, чтобы я не кричал от боли. И этих людей я до сих пор помню... Их лица и имена, все наизусть, и сюжет каждого моего ночного кошмара с их присутствием я могу рассказать, как стих на еб.чей школьной линейке. Отца потом сказал, чтобы я никому ничего не говорил, и что это все абсолютно нормально. После этого я буквально начал сходить с ума. Начались панические атаки и я стал вести себя, неадекватно по отношению к другим. Даже мои обидчики в школе перестали ко мне подходить, подумали что головой тронулся. Свое спасение я нашёл в самоповреждении. Вроде обычные порезы на руках, а на душе легче, словно вся моральная боль выходила из меня вместе с кровью. Вскоре я совсем на это подсел, все решалось новыми ранами на руках. Наверное так бы я и дошёл до края, если бы не наш учитель ОБЖ. Мировой мужик, бывший лейтенант военно-морского флота и хороший учитель. Я начал ходить к нему на занятия по военной подготовке. Наверное никто обо мне так не заботился, как это человек, он словно сразу понял, что в семье у меня творится что-то совершенно неладное. Самообороне меня обучал. Но самое главное, что он рассказ мне это были уроки полового воспитания. У нас в школе никто таким просвещением и не занимался. Только благодаря этому человеку я понял, что у меня есть границы тела, которые не имеет праве пересекать никто, и то что происходит в моем дому это не нормально. Не знаю догадывался он о чём-то или просто рассказывал то, что считал полезным. Это всё мне помогло понял, что это проблема не во мне и я не виноват, что это не я отвратительный ребёнком, а мой отец и его друзья ужасные люди. Только вот я и тогда не смог попросить о помощи, просто не умел. До старших классов я так и прослыл изгоем, но лезть ко мне перестали. Мне это было на руку, я к экзаменам готовился усердно. Врачом мечтал стать или психологом, в общем на благо общества работать. Это я для себя решил. Не хотел я становиться поддонком, хотя на мир был зол страшно, но себя пересилил. Дома не появлялся, в церкви подрабатывал по вечерам и мне разрешали там ночевать, а отцу было всё равно, где я и что со мной. Резаться перестал, вроде налаживаться жизнь начала. Но тут узнал о своей матери новости. Приехала какая-то родственница из Карелии, меня нашла. Рассказала, что у мамы семья: муж и две дочери, все прекрасно. В общем вспомнила эта баба что неё сын есть и помочь хотела. Эту родственницу послала, чтобы попробовать меня в Карелию забрать, с жильём помочь обещали и с поступлением. Меня тогда такая злоба взяла. Моя мать забила на моё существование на несколько лет, оставила меня с не нормальным отцом, а теперь стыдно стало? Я отказался попросил эту женщину передать, что мать я видеть не хочу и ненавижу её, номер брать отказался, даже слышать её оправдания не хотел. Перегнул наверное... В общем из-за стресса все экзамены я потом завалил. Работать пытался, потом в армию призвали. Понял я тогда, что возвращаться мне и некуда. Отец не ждёт, да я его боялся до смерти. Хотя скорее не я, а тот изнасилованный морально и физически мальчик, которому велели затянуться и терпеть. А к матери стыдно. Так и ушёл в армейку. Потом руки татуировками забил, чтобы шрамы от порезов скрыть, хотелось забыть этот этап моей жизни. Но как-то оно все не получается у меня....— под конец голос Севы начал дрожать. Он быстро встал с койки и промямлив, что-то про: "Подышать свежим воздухом", выскочил из палатки. Наверное, хотел, сбежать от лишних расспросов, или спрятать вставшие в глазах слезы в вечерней темноте. Но после себя он оставил лишь гнетущую тишину. Вдруг с кровати сорвался Лëха и побежал за ним. Только Борис успел ему вслед посмотреть да сказать: -Не за Севчиком ли он побежал? Его вопрос так и остался без ответа. Лëха нашёл Севу на пеньке с противоположной стороны палатки от входа. Тот сидел, обхватив ноги руками, уткнувшись головой в колени и раскачивался из стороны в сторону, словно маятник. Вид его был жалок, полуголый боец в одних трусах, с татуировками на руках, сквозь которые пролегли непонятные, но многочисленные странные тëмные неровные борозды с изъеденными краями, густо окаймлëные синими порошинками. Дополняли картину его сильных мускулистых рук пресловутые татуировки, большие и маленькие, оригинальные, чëрные и синие, страшные и не страшные, разные, в общем. Сева сидел, словно боялся разогнуться и посмотреть на мир прямо. Словно боялся его. Боялся его увидеть, принять таким, какой он есть, получше рассмотреть … Сейчас он выглядел таким жалким, что даже внушал непонятный страх, ибо многим непонятно, как способно такое случиться с человеком. Тем людям что привыкли к семье, к любви, дружбе и ласке. Им не понять тех, кому было трудно. Таковы законы природы. Таковы законы человеческого сознания. Но есть одно но: любовь, дружелюбие, дружба, доверие — всë это существует. И доступно всем. И всегда. Не все хотят этого. Но все могут этого добиться, это испытать. Достаточно лишь … поверить. «Пиз.ец»—,подумал Лëха,— «Я того рот е.ал. Бл.ть, это всë так, бл.ть, бывает, бл.ть? … бл.ть, чуваку просто в детстве не показали, что такое любовь и всë такое прочее, а.уеть … Как просто, и чем это кончилось, во что вылилось …» Внезапно, Сева резко вскочил, весело улыбнулся, хлопнул Лëху по плечу, заглянул ему в его узкоглазое узбекское лицо: -Ну, пойдут, что-ли, брат, спать. И зашёл в палатку. Лëха лишь головой покачал. *** Через несколько месяцев, за три дня до дембеля, Лëху убьют. После боя. Случайный снайпер выстрелит и пробьëт ему на вылет глаз. За друга отомстит Равиль (уже командир взвода), с которым в этот момент говорил Лëха (командир расчëтов ПКМ) и Лëхин второй номер. Снайпер будет убит. Равиль вернëтся домой без наград, окончит два ВУЗа, женится, у него родится сын. Боря, Володя и Филон тоже останутся живы, Боря получит орден Красной Звезды за то, что в одиночку в узком ущелье уничтожит 8 зенитных установок и спасёт несколько наших вертолëтов, что позволит им прочесать ущелье ракетами и затем рота возьми духов без потерь. Коля и Муха уйдут на дембель раньше, оба с медалями «За отвагу». Капитан Арлекинин будет направлен вскоре в Чирчик на новое место службы, командиром роты станет Саша Петров, и вернëтся он из Афганистана только в 1985, вместе с Севой. Он — на новое место службы, в Ашхабад, Сева был комиссован по ранению. Сева затем прожил недолгую жизнь. Он умер в 2016 году от сердечной недостаточности. Ему было всего 56 лет. В 1986 году он женился на санитарке, в 1987 у них родилась дочь, которая закончила в будущем МГУ и в 2004 родила сына, внука Севы, Ивана. Сам же Сева получил военно-медицинское образование, закончив Ленинградскую Военно-медицинскую академию, службу закончил в 2015 по здоровью, в звании полковника Военно-медицинской службы. С отцом он связался, присылал ему деньги, но не общался. С сëстрами и племянниками-племянницами поддерживал дружеские отношения. С матерью чувствовал себя неловко, хотя и с ней общался нормально. То же можно было сказать и про его отчима, тоже военного. Сева так и не оправился от ужасов детства и Афгана. Иногда просыпался по ночам, иногда пил таблетки. Но к жизни он сумел более-менее адаптироваться, и более того: не зря еë прожить. Да, он не был идеален, да, он совершал ошибки. Но главное, что он понял: ценность жизни. Она не зря дана человеку. Любая жизнь дана любому человеку не зря. Она дана ему на работу, радости, трудности, падения, вкус поражения и сладость победы. Жизнь дана человеку, не для того, чтобы он существовал. А для того, чтобы чувствовал. И для того, чтобы жил.