твоя любовь.

      разбитые до крови костяшки и хриплый от истошных криков голос — это всё не важно. реальность была такова, что люди не меняются до тех пор, пока они сами этого действительно не захотят. как бы ты не старался, ты не поменяешь человека, не заставишь его думать иначе. особенно у тебя не получится, если этот человек буквально живёт принципами, и им изменять никогда не начнёт, и не особо то желает.       разбитая губа и нос, из которого всё ещё медленно тонкой дорожкой шла кровь — над этим всем хотелось лишь посмеяться и уйти куда подальше.       почему внутри всё ещё билась надежда, что всё будет хорошо? почему дима продолжал с некой любовью пальцами растирать жирный слой глубоко красной помады, которая стоила чуть ли не как его полуживая почка?       почему продолжал как верная псина на привязи сидеть и ждать, ждать же когда стрелка часов стукнет четыре утра и он впадёт в панику, потому что никакой связи с антоном нет, а он всё ещё не вернулся — он не знает, что с ним, и когда вернётся. а вернётся ли?       вернулся, почти к пяти часам. только почему-то дима не был этому так сильно рад, как раньше. наверное, он немного злился и был расстроен. он хотел объяснить, что на самом деле он чувствует себя одиноко, не смотря на то, что какая никакая но нить между ними есть. и не важно то, что она была до ужаса толстой, настолько, что порвать невозможно. сколько не грызи зубами, она канатом связывается лишь сильнее и будто шокером больно прошибает разрядом всё тело, не позволяя прикоснуться вновь. именно так всё и происходило между ними, вот только никто не мог с этим ничего сделать.       мог.       только такая попытка кончилась далеко не так радужно, как дима представлял. не думал, что будет стоять в уже приевшейся ванной, в которой совсем недавно они стояли вместе и нежно обнимались, успокаивая друг друга, и пытаться остановить кровь, льющуюся из носа. это он ещё на пол не смотрел — по алому следу можно было выследить весь ход акта, а там и попытки побрацкого уйти, прервать это всё, остановить и просто вынудить прекратить.       он был расстроен. не хотел верить, что то, чего он боялся, снова повторилось. дима правда старался осторожно подходить к обсуждению всего этого, но вновь перегнул свою же палку. начал слишком резко, нагрубил, даже умудрился оскорбить. в драку ведь, первым полез тоже он.       он был очень рад, что умыл лицо водой, хотя бы не было видно одна за другой скатывающихся слёз. ненавидел плакать, всеми фибрами души ненавидел, почти презирал. но сейчас не сдержался, хотя всеми силами пытался отдёрнуть себя и успокоить, но вся ситуация удручала настолько, что эта боль в печёнках засела. сделать с ней что-либо не получалось, хоть пополам сложись, выход только один — смириться с ней и позволять отравлять тебя дальше, дальше, дальше, пока сил бороться просто не останется. пока не настанет день, когда ты не узнаешь себя в зеркале и просто разобьёшь его к чертям.       лениво сунув скрученный ватный диск в ноздрю, и после этого осторожно вытерев лицо полотенцем, дима слишком подавленным выходит в коридор и в небольшом свете замечает кровавые следы. даже мог отличить, где чья. его была посветлее, у антона же была ближе к бордовому, потому что была немного гуще. сил и желания убирать не было, поэтому просто прошёл в зал, и сразу же дёрнулся, когда антон поднялся с дивана и, кажется, что-то хотел сказать.       — дим, я…       — не трогай меня, — слишком чётко и твёрдо, до ужаса равнодушно, настолько что у антона прошли мурашки, — просто отойди, и не трогай меня больше.       устало обойдя партнёра того, он проходит к окну и достаточно громко и резко открывает его, так словно хотел сломать бедную ручку, которой на самом деле итак уже много чего досталось.       выудив предпоследнюю сигарету из пачки, хотя на деле за эту ночь — уже десятая, ловко щёлкает зажигалкой и и тут же откидывает её на край подоконника.

***

      яркое, уже давно осточертевшее солнце нагло пробиралось через открытое окно — точнее, его просто забыли закрыть — и било светом в лицо димы. было плевать, отвернулся к спинке дивана, и закинул руку куда-то наверх.       а потом понял, что под ним как-то слишком тепло и приятно, и резко вскочил, поняв что странно вырубился вместе с антоном. тот тихо спал, достаточно спокойно и кажется, почти убито. за последние пару дней он ужасно вымотался, и дима грустно улыбнулся.       о нет, он помнит, как антон извинялся. помнит, как чуть ли не на колени падал, говорил, что не хочет подобного, не хочет, чтобы они ссорились.       почему-то дима поверил. поверил, но не простил. всё ещё было больно, но он позволил обнять себя, позволил поцеловать, позволил себе назло антону зарыться в его волосы и хорошенько их подёргать.       позволил этой грёбанной любви снова одурманить и войти в мозг как мерзкий, отравляющий дым сигареты. только если его выпустить достаточно легко, то это щекочущее чувство — кажется, невозможно. невозможно смотреть на испуганное, волнующееся лицо антона, когда он действительно так хочет любить, дарить тепло и ласку.       они оба такие вспыльчивые и злые, поломанные, разбитые и травмированные. снова пытаются друг другу что-то доказать, доказать что кто-то из них сильнее, кто-то лучше, кто-то упрямее, кто-то…

доказывать что?

      побрацкий брызгает в лицо ледяной водой и тяжело вздыхает, подняв глаза на зеркало. выглядел так себе, почти ужасно и убито. осознание того, чьих это рук дело просто разбивало на мелкие осколки. но всеми силами старался не думать об этом. ещё он заметил, что выглядел очень уставшим, но в глазах бился какой-то весёлый огонёк. дима знал, что это за огонёк, и презирал его. до сих пор не может принять действительность, был готов сам себя избить лишь бы наконец выдрать эту частичку искренних чувств из корки мозга. но успокоился.       хотя на зеркале тоже осталось пару кровавых мазков, пусть они уже и засохли, казась почти чёрными — от их вида било вдрожь.       сегодня было воскресенье, а значит никуда не надо. да и время уже близилось к обеду, так что речи о каких-либо делах и быть не может. в груди билось желание приблизиться, он видел, что антон всё ещё спал, но на душе было неспокойно из-за ситуации ночью. конечно он верил, что подобного дерьма больше не повториться, но чувство опасности у димы было развито хорошо ещё с детства, пусть и порой казалось, что оно отсутствует напрочь.       тяжело вздохнув, он усаживается на диван и после не спеша ложится, укладывая голову на животе антона. было до ужаса тепло и спокойно. прекрасно понимал, что на самом деле то виноваты они оба, и он видел как звёздочкин хочет исправиться, хочет извиниться и показать, что действительно любит. это ощущение поселилось в небольшом бутончике в груди, и каждый раз, как дима чувствовал тепло и щекотку — бутончик раскрывался, и гладил внутренности приятным ощущением.       антон проснулся на самом деле куда позже чем дима, уже ближе к вечеру. очевидно, что сегодня «цирковых представлений» не будет, да и по правде говоря, ему очень сильно хотелось побыть рядом с димой. не скажет прямо, но за произошедшее было ужасно стыдно, до рвоты больно настолько, что хотелось просто голыми руками вырвать все органы изнутри и бросить те умирать своей мерзкой и тупой смертью.       ночью он был очень взволнован пытаясь извиниться, потому что чувствовал, как с каждым сказанным словом глаза начинали до отврата щипать. в слабом свете фонарей и вывесок тогда можно было заметить, как в глазах отражалась влага. они оба пытались сделать вид, что ничего не происходит, но оба хорошо это запомнили.       антон не умеет плакать, это знают все. он сам забыл, когда это было в последний раз. каждый раз, когда хотелось, мысленно дёргал цепь и в голове отдавало громким шёпотом «нельзя».       наверное тогда убедился, что рядом с димой чувствует себя как-то странно, особенно непонятно реагирует, более ярко и открыто. не так, как раньше. и скорее всего, именно поэтому чувствовал себя ужасно за то, что сделал. было грустно смотреть на кровоподтёки на чужом, боже нет, таком родном лице, на небольшие синяки, да даже не только на лице… не…

***

      — как же ты, блять, бесишь меня.       пальцы слегка сжимаются на мощной шее. чтобы объять её руками, пришлось задействовать сразу две, от того контролировать всё становилось несколько сложнее, точнее с каждой секундой это казалось всё больше чем-то ни за что невозможным, чем каким-то исключением.       диму хватает лишь на тяжёлый вздох, даже не понимал, почему так сильно злиться и почему так старательно нажимал большими пальцами на выпирающий кадык. будто крышу сорвало, но как такового вреда причинять не хотел. правда не хотел, но его даже никто не пытался остановить.       — ты просто боишься. мне ведь ничего не мешает сейчас повалить тебя.       с виска капает холодный пот, а зрачки по-звериному расширяются вместе с тем, как глаза раскрывались всё шире и шире. тяжелое дыхание заполняет коридор, когда ощущение горячих рук ползёт по щеке и рёбрам. оно точно было не фантомным? опускает взгляд и резко возвращает его, сильно прищурившись.       было ужасное ощущение, что его не воспринимают всерьёз, ровно как и его просьбы, которые казалось бы были, сука, такими не трудными, такими обычными и простыми, но почему-то всё снова заканчивается очередной дракой. если сейчас это пока можно было назвать ей.       — чё-ж не валишь тогда, а?       зубы сжимаются, скрипя от злости. взгляд впивается в довольную рожу под ним, а даже сделать ничего не может. лыбится и всё, видно же, что издевается. падла такая, понимает, что под контролем всё держит именно он. в ответ ничего не делает лишь потому что…       — ты просто мило злишься, не могу не поддаться.       дима теряет бдительность. был уверен, что он останется нетронутым, но только на миг отведя взгляд чувствует, как падает на спину и больно ударяется затылком, кажется почувствовав каждой косточкой в теле дрожь от удара. совсем рядом была стенка — удариться об неё макушкой не очень сильно хотелось.       хватка пальцев быстро слабеет, когда чувствует резкую боль и сейчас, такое мерзкое тепло чужих рук на шее. вместо этого отчаянно впивается в запястья антона, царапая их ногтями, пытаясь хоть как-то выбраться, но он мало того что давил не только руками, но и почти всем телом, не позволяя хотя бы немного приподняться.       — уже не так смешно?       побрацкого хватает лишь сиплый, почти пустой вдох. да вообще-то, ему с самого начала было не до смеха, но сейчас особенно. даже сказать ничего не мог, ему бы не задохнуться. правда в какой-то момент показалось, что его действительно собираются прикончить, когда в глазах начало рябить, а голова кружилась сильнее с каждой секундой. внутри билась наивная надежда, что это была просто неудачная шутка, хотя в какой-то момент она всё же с громким треском разбилась вдребезги.       последние силы ушли лишь на то, чтобы хорошенько пнуть в живот, потому что выдерживать это было невозможно. было ощущение, что голова сейчас просто расколется, слишком больно горлу, да и внутри отдавало противной пульсацией.       это сработало как рычажок и в тот же миг дима уже придерживая себя на локтях отодвинулся чуть назад, за что незаслуженно поплатился — всё же пизданулся об стену, но боже, сейчас это было просто такой тупой мелочью, по сравнению с бешенными попытками наполнить лёгкие кислородом.       — уйди от меня… блять, не трогай меня!       в висках снова стрельнуло колющей болью когда резко схватили за волосы. дима даже отойти от прошлой экзекуции не успел, а тут его уже пытаются на ноги поднять, тягая за волосы. попытки выбраться казались чересчур жалкими, но плакать себе не позволял, держался и пытался быть до упора упрямым, не показывать, что на самом деле ему больно не только физически, но и где-то внутри билось неровными когтями, сдирая последние намёки на былую нежность к антону.       о, по правде говоря физически было куда больнее, особенно когда его впечатали в стену лицом. что-то хрустнуло, но что — непонятно. зато было прекрасно понятно, что сразу же после этого из носа хлынула кровь, а ноги уже были не способны держать какое-либо равновесие, а его собственный вес уж тем более.       дима правда старался не шататься, но это было заметно слишком хорошо. наверное, только поэтому его отпустили. падение было отличное, ещё один колкий удар виском ничего хорошего не дал, только лишь какой-то отчаянный вскрик. было такое ощущение, словно кровь польётся прямо из глаз, носа и рта, отовсюду откуда только можно.       подошла рвота, подошло сильное головокружение и скованность в теле, от которой хотелось лишь выстрелить себе куда-то в живот и хорошенько засрать квартиру ошмётками своих внутренностей. так было бы легче, но им точно нет.       — я тебя убью сейчас.

***

      …на шее.       сидя в странном свете сумерек вспоминать это было просто противно. внутри всё сжимало, скручивало до невыносимой боли от осознания того, что он сделал. дима весь день жалуется на головную боль и отчаянно открывает все окна в доме, чтобы впустить свежий воздух. что самое удивительное — не смотрит на антона с каким-то упрёком, просто отводит взгляд и делает вид, что на самом деле не ничего не помнит, и вообще «почему ты такой бледный?».       в какой-то момент сердце словно застыло, а вокруг пропало всё то, что окружало вообще. окружала лишь странная тьма, в ушах гудел противный писк и оглушающее собственное сердцебиение. по-честному, хотелось убежать, не помнить ничего из того, что произошло, не вспоминать всего того, что он сделал и какую боль — физическую и моральную, — причинил дорогому человеку.       была бы возможность избить самого себя до смерти — антон бы сделал это. но он слишком слаб, чтобы сделать даже это. не умеет отвечать за свои поступки, не умеет быть ответственным. умеет лишь подвергать других опасности и сваливать проблемы на других, у него ведь дела поважнее есть, ему некогда за другими дерьмо разгребать. а уж тем более, блять, за собой.       в какой-то момент показалось, что даже пол под ногами не спеша развалился. развалился, ровно так же как и медленно разрывалась нить разрывался канат, что был натянут между ними, что больно бил током, стоило попытаться разорвать его самому. очевидно, ни у кого бы не получилось — нужно было ждать. ждать, пока он начнёт разрываться на части сам.       больно, словно разрывались их внутренности и самое ужасное, что они ничего не могли сделать с этим. лишь с сжатой челюстью и мерзкий осознанием наблюдать за тем, как добраться друг до друга, пытаясь пройти через этот канат становилось всё больше невозможно.       диме было противно смотреть в зеркало. ещё утром в зеркале он видел пусть и побитого, почти разбитого и подавленного, но себя. не сломленного, умеющего расставлять приоритеты, умеющего говорить «нет», умеющего ставить на вовремя на место, умеющего давать по роже, если потребуется.       сейчас этого нет. он сблевал всю гордость и упрямость в помойку где-то сегодня днём, когда лёг рядом с антоном и с мягкой улыбкой поцеловал того в лоб. даже не пытался поговорить о том, что случилось между ними. забыл, сделал вид, что этого не было. он будто боялся, не хотел повторять всего этого, либо просто простил, посчитав, что этого было достаточно на ближайшие несколько месяцев.       о нет, сука, сейчас он видел в зеркале придурка, чьи глаза блестели дебильной любовью, нежностью, желанием прижаться и поцеловать. что он может сделать? сейчас он ни на что не способен, не может упрекнуть, потому что понимает антона. понимает то, что он чувствует, понимает всё, что он делает и это убивает каждую его клетку, каждую бабочку, что раньше весело билась в рёбрах. сейчас в рёбрах сердце бешено билось желанием и криком «вырви меня к хуям, ублюдок».       но сейчас ничего не оставалось кроме как снова залить лицо ледяной водой из ладоней лодочкой, и проморгаться от резкой боли в глазах из-за грязной воды. не мог долго ненавидеть себя, точно не при ком-то, точно не сейчас, точно не когда он обещал себе хотя бы немного побыть сильным и не размазывать сопли по всей квартире.       блять, да, он ужасно устал. устал от одиночества, устал от того, что вроде видит проявляемое внимание, но ему всё равно холодно. они долго обсуждали это, но ничего не меняется. они уже ничего не могли поменять, всё, что могло помочь — разбилось, сломалось, разорвалось на части — сейчас всё казалось чем-то безвыходным.       раньше их связывало «просто помоги мне убежать от всех, мне нужно где-нибудь спрятаться», а потом как-то внезапно переросло во что-то большее.       сейчас же дима ничего не делая, просто проходит в зал и снова ложится на диван, прижимается ухом к груди антона и чувствует тревогу.

***

      — ты, блять, даже не слушаешь меня! — дима срывается на крик, отчаянный и, кажется, хрупкий, способный разбить всё бьющееся, сломать то, что можно было сложить при малейшем усилии, — просто не зли меня нахуй.       антон чувствует как ощущение колкости на щеке расползается слишком быстро, а он сдерживается — не хочет отвечать, не хочет снова распускать руки и пытаться всё решить дракой. они оба знают, чем это закончится, оба знают, что им будет ужасно больно, но кажется, диму это не волнует, когда он замахивается кулаком и нехило заезжает по носу.       это было бесполезно, что-то исправить было уже невозможно, только испортить и дорезать канат до конца. им обоим было противно от самих себя, и оба это понимали. диму лишь бесило, что никто из них не пытался ничего сделать с этим. исправить не вышло, а заканчивать не хотели. знали, что будет больно, знали что они будут страдать.       они и сейчас страдают.       — я больше не буду это терпеть. антон, мы просто идём в никуда, сука.       дима уже начинает рычать, пытается защищаться когда антон начал приближаться, а после и вовсе взял за волосы на затылке и закинул голову вверх. бить бесполезно, это не поможет, побрацкий это знает, просто напугано смотрит и ждёт хотя бы чего-то. антон тянет лицо ближе к себе и нагибается сам, после прикосается губами чужих, словно пытался смягчить ситуацию.       диму это не устроило. он чувствовал, что это не от душевной искренности, а только чтобы он поскорее заткнулся и не мешал. это было… мерзко. он не хотел этого ощущать никогда больше в своей жизни.       — не трогай меня.       ему правда было больно отталкивать. он не хотел всего этого, хотел вновь пытаться решить всё мирно, но было такое ощущение, словно ни он, ни антон по-мирному не понимали. они зашли в тупик, из которого уже не выбраться.       это точка невозврата, это то, к чему бы они рано или поздно пришли. они искалеченные, раненные, травмированные и разбитые вдребезги настолько, что собрать друг друга больше никогда не смогут.       а разделяемые громким хлопком, бедной дверью, что выдерживала на себе кучу ударов, уходящим по ступеням димы — порвали канат, который они держали каждый по свою сторону долгое время.       сейчас ничего не осталось, кроме как сжечь его и забыть навсегда.