Донор

Много позже, наконец-то выйдя из больницы, он будет говорить, что Пегги Картер в прямом смысле разбила ему сердце. На самом деле все, разумеется, было не так, ему просто нравится символизм. Пегги Картер сказала: «Давай останемся друзьями», — и Стива увезли на скорой. Это же так красиво, так по-книжному. Но, конечно, если быть честным с собой, он чувствовал приближение катастрофы уже давно. Не с Пегги — со здоровьем. Пегги как раз огорошила слегка. У них вроде неплохо складывалось: Стив за ней бегал, позабыв об аритмии, анемии и повышенном давлении, носил портфель, Пегги ему улыбалась, хотя отшивала всех прочих, но когда дело дошло до выпускного бала — отказала. «Я жду подходящего партнера», — сказала она Стиву. И было бы драматично рухнуть к ее ногам, как подкошенному, прижав руку к груди, но правда в том, что он еще добрый час пинал камешки за стадионом, пока заваривалась беда. Он ничего такого даже не подумал: Стив привык к вывертам своего никчемного тела. Подумаешь, болит. Тоже новость. Но в ушах шумело все сильнее, воздуха не хватало, сердце танцевало пасодобль, и Стив даже не смог ничего сказать, когда над ним склонился тренер Филлипс. Стив вообще не понял, когда оказался на земле. Запыленный кустик полыни, которую за стадионом никто не косил, качался возле головы. Филлипс помог подняться, подставил плечо. Поволок к медсестре. Та что-то спрашивала, Стив вроде даже отвечал, внутри болело, будто в грудину запихнули мешок ножей. Потом выла сирена, Стива укладывали на носилки, а он думал — боже, да сколько можно уже. Они знали, конечно, что этот день придет, но за баррикадой лекарств он казался далеким и даже не таким уж и неумолимым. Мама всегда говорила, что сердце Стива болит за всех обездоленных и беззащитных, и вот — оно износилось, точно он прожил долгую, насыщенную жизнь. На самом деле все было совершенно не так. Стив вступался за тех, кого бьют, не из любви к ближнему или что там мама себе придумала, а из чувства противоречия. Он знал с малых лет, что кто-то должен умереть, чтобы он жил. Он годами болтался где-то там внизу списка, потому что органы — такое дело, их меньше, чем тех, кто в них нуждается. Пока его раз за разом успешно выдергивали из липких объятий смерти. Но однажды ситуация станет критической, лекарства и девайсы перестанут помогать, и износившееся сердце заменят. Пересадят от кого-то. А для этого нужно дождаться подходящего донора. Сердце — это тебе не печень, которой берут кусочек, оно не отрастет. Надо сидеть и надеяться, что кто-то умрет. Когда ты годами ждешь чьей-то смерти, это меняет тебя. Стиву не нравилось чувствовать себя стервятником, грифом-падальщиком, с ветки наблюдающим за изнемогающей добычей. Он бросался на помощь, чтобы доказать себе, что не хочет ничьей смерти. Когда он еще на детской площадке с жаром убеждал родителей очередной непоседливой малышки, упавшей с качелей, что ее надо будить каждые несколько часов и проверять, одинакового ли размера зрачки, взрослые умилялись. Спрашивали: «Будешь доктором, когда вырастешь, да?» Стив еще был маленьким, и он честно отвечал, что с его диагнозом он скорее всего умрет до того, как вырастет. У взрослых становилось такое лицо, что со временем Стив научился взамен молча улыбаться в ответ. В любом случае, врачом он быть не хотел. Он просто собрал такой букет проблем, что понимал в болячках лучше школьной медсестры. — Привет, Стив! — сказал доктор Эрскин, когда открылись дверцы скорой. — Как твой плакат для выпускного бала? Дорисовал? Уверен, ты там всех сразил. Стив показал ему большой палец. В дороге скачущие ритмы стабилизировали, в нос сунули канюлю с кислородом, и уровень паскудности самочувствия вернулся в норму — то есть «болит не больше обычного». Однако после осмотров и тестов доктор Эрскин сказал: — Я думаю, нам надо позвонить твоей маме. Стив бывал в больницах так часто, что мама в жизни не смогла бы удержаться ни на одной работе, если б срывалась к нему каждый раз. Он был достаточно взрослым, чтобы водить машину, зарегистрироваться для голосования и получить паспорт — без пяти минут совершеннолетним! Но по глазам доктора Эрскина было видно, что Стив только что передвинулся в верх списка и мама нужна была вовсе не для того, чтобы держать его за руку. В день, когда Пегги Картер повел на выпускной бал Дэн Суза, Стив лег под нож. Пегги Картер достали из его груди и выбросили в специальный бак для медицинских отходов, а взамен вложили что-то жаркое и мощное, погнавшее кровь по венам с неукротимостью механизма. Стив не чувствовал себя таким сильным еще никогда, а он пережил немало операций. Донор был «Джон Доу» — личность не удалось установить по отпечаткам. На его теле, говорят, не было чистого места от шрамов, будто он много лет ловил пули и резался ножами. Живучий парень, не то военный, не то гангстер. Так-то здоровый как бык. Его доконала церебральная аневризма — кровоизлияние в мозг. Как-то даже нелепо — выжить после пулевого в живот, чтобы умереть от лопнувшего сосуда. Стив тяжело отходил от наркоза. Приоткрыл неподъемные веки, но и только. Издали он видел маму — она плакала в коридоре. Не слезы радости, нет. Доктор Эрскин стоял рядом со скорбным лицом, будто проявляя уважение к ее... горю. Почему? Стив чувствовал новое сердце, оно билось в груди так уверенно, так живо, несмотря на общую слабость. Операция прошла успешно, но почему тогда... В следующий раз он очнулся ночью уже в другой палате. Тусклая подсветка аппаратуры едва разгоняла темноту. Он хотел сесть, но тело не слушалось — должно быть, он был еще слишком слаб. Равномерно попискивал монитор сердечного ритма — музыка для ушей Стива. Никогда еще его пульс не звучал так красиво и правильно. Его новое сердце было замечательно здоровым. Стив лежал, слушая его, но радость была недолгой. Что-то тревожное пронзало ночную тишину. В ногах кровати сгустились тени. Пульс ускорился, запищали приборы. Из непроглядной тьмы соткалась человеческая фигура. «Это глюки, — подумал Стив, — это не на самом деле, просто анестезия еще не выветрилась». Фигура зло ощетинилась, шагнула ближе. Стив хотел закричать, потянуться рукой к кнопке вызова персонала, отшатнуться — но тело не двигалось. Он лежал как бревно. В коридоре послышались шаги — на писк аппаратуры шла дежурная медсестра. Тень растворилась в темноте прежде, чем дверь открылась, впуская женщину в голубой униформе, похожей на пижаму. Стив попытался прищуриться, ища взглядом сгусток черноты по углам, но пугающее видение исчезло, как не было. Не то чтобы он думал, что и вправду что-то видел. Это просто лекарства! Правда, он никогда раньше не испытывал галлюцинаций, которые казались бы ему настолько реальными, но, справедливости ради, такую серьезную операцию ему делали впервые. Он хотел было спросить у медсестры, что ему дают и может ли быть такая побочка от коктейля лекарств, но голос, как и тело, не слушался. — Что, мистер Роджерс, приснилось что-то? — пробормотала медсестра, проверяя показания приборов и записывая в его карту. — Это хорошо, это значит, мозговая активность есть... Она не смотрела на него, будто говорила не ему, а так, в пространство, подкручивая дозатор капельницы. Напоследок доброжелательно похлопала Стива по руке — и ушла, оставив его наедине с темнотой. Ему показалось, что черная тень снова выступила из угла, но обезбол из капельницы спеленал разум, быстро затягивая Стива на дно тревожного сна. Стив не знал, сколько проспал на этот раз. В окна светило солнце, пробираясь сквозь жалюзи, и стена напротив окна была яркой и полосатой, как зебра. — Так-то вот, Стиви, — услышал он голос мамы, — а твоя Пегги Картер встречается с парнишкой из школы, Дэнни его зовут, у него что-то с ногой, он ходит на костылях. Я подумала, когда увидела их, ты уж прости — так совпало или она специально подбирает нездоровых ребят?.. Ох, хорошо, что ты не слушаешь, милый. Не стоило мне говорить всего этого, но твой врач считает, что с тобой нужно разговаривать... Стив перевел взгляд на маму и в ужасе заледенел. За ее плечом в двух шагах стоял человек, удивительно похожий на ночного гостя. Высокий, плечистый, затянутый в черное с ног до головы, с длинными волосами, в маске, закрывающей нижнюю половину лица, и затемненных очках, увешанный... оружием?! Стив мог поклясться, что за спиной у пугающего незнакомца болталась самая настоящая снайперская винтовка, а в набедренной кобуре было по пистолету с каждой стороны. А что самое странное — мама не обращала ни малейшего внимания на этого вооруженного до зубов страшного мужика! — Ох, Стиви, я расстроила тебя! — вздохнула она, глянув на аппаратуру, где пульс Стива зачастил, торопя его новое сердце. — Но по крайней мере, милый, так я знаю, что ты слышишь меня. Не сдавайся, Стив Роджерс, не смей. Ты проснешься однажды, я верю, и ты будешь здоров, мой дорогой мальчик... «Я проснулся», — хотел сказать Стив, но губы даже не шевельнулись. Мама коснулась губами его лба, развернулась и вышла из палаты, задев стремного вооруженного мужика в черном. Она, казалось, даже не заметила, что прошла сквозь его плечо и винтовку. Стив заледенел. Мама не видела страшного гостя. Зато Стив мог наблюдать за тем, как сквозь затянутое в черный кожаный доспех тело на мгновение становятся видны полоски солнца на стене за его спиной. Черный человек не был живым. Не был... человеком. Он подошел к Стиву, внимательно наблюдая за ним сквозь темные очки. Склонил голову набок, будто изучал насекомое, неведомо как пробравшееся в дом. «Я не боюсь тебя», — хотел сказать Стив, убеждая себя больше, чем кого-либо еще. Горло не издало ни звука. — Зря, — прорычал незнакомец, и новое, сильное сердце Стива зачастило, запуская автоматическую подачу болеутоляющего из капельницы. Сознание поплыло, и страшный гость растаял как тень. В очередной раз выпутавшись из сонного марева, Стив попытался оглядеться. Он не мог пошевелиться, даже повернуть голову, но по звукам понял, что в палате был еще один пациент. За шторкой, задернутой между койками, кто-то кого-то ругал. Судя по голосу — молоденькая девчонка, младше Стива, совсем соплюха. — Ты такой придурок, ну зачем ты полез в эти тупые горы, — говорила она. — Там кончается лето, а ты лежишь тут как дурак. Собеседник молчал. Лето? Кончается? Сколько же он пролежал без сознания? Стив хотел было пошевелиться, перевернуться на другой бок, но тело не слушалось. Опять не слушалось. Совсем. Он не мог двинуть даже пальцем. Не мог позвать на помощь... Когда с потолка по стене нефтью потекла черная тень, он мысленно заорал. — Заткнись, — сказал низким и хриплым голосом страшный гость. Девчонка продолжала болтать как ни в чем не бывало. Должно быть, потустороннего визитера и видел, и слышал только Стив. Всегда оставался вариант, что это просто глюк от лекарств... — Даже не мечтай, — проворчала тень. «Ты меня слышишь», — ахнул Стив. Сгусток тьмы приблизился, склонился над ним. Тяжелая ледяная рука легла Стиву на грудь. «Ты смерть?» — спросил Стив. Страшный гость замер, будто задумался. — Для многих я был ею. «А для меня?» Он ничего не ответил, разглядывая Стива. Из-за маски выражение его лица было невозможно понять, но Стиву казалось, что оно не сулило ему ничего хорошего. — А для тебя я жизнь, Стив Роджерс, — сказал он наконец с тяжелым вздохом. Сердце, до того заполошно бившееся, успокоилось под его рукой, как будто почувствовало хозяина. Стив вздрогнул. «Ты...» — Твое сердце принадлежит мне, — почти прорычал бывший не то гангстер, не то военный. Призрак донора. «Эй, парень, ты, конечно, не лишен некоторого обаяния, я имею в виду, весь этот образ гота-металлиста тебе идет, и даже эта самоуверенность тебя не портит, но ты мог бы для начала хотя бы пригласить меня на ужин», — сказал Стив, и призрак оторопел: Стив понял это по наклону головы, по замедлившим движение протуберанцам тьмы в его плывшем контуре. — Ты очень странный мальчик, — признал призрак. «Между прочим, я уже не такой уж и мальчик, я просто, ну, компактный. Мне почти восемнадцать. Вернее — уже, раз сейчас конец лета. Я, кажется, был в коме?» Призрак кивнул, потом, помедлив, сказал: — Два года. «Что?» — Ты был в коме два года. И все это время я привязан к этому чертову месту. Потому что мое сердце бьется в твоей груди. «Мне двадцать чертовых лет?!» Ошарашенный, Стив забился в клетке своего абсолютно неподвижного тела, запищал пульсометр. Девчонка отдернула шторку и нерешительно вышла в коридор, зовя медсестру. — Первый раз ты приходил в себя после операции, второй — через полтора года. Я тут как чертов джинн на дне чертова океана, разрываюсь между радостью, что я все еще здесь, и злостью за то же самое. Не вырубайся опять так надолго, — сказал призрак с интонацией, которую было очень несложно интерпретировать как просьбу. — Здесь смертельно скучно. Ты хотя бы меня слышишь. Медсестра вошла в палату, но пульс Стива уже возвращался в норму, и она только записала показания приборов в его карту, висящую на раме койки в ногах. Девчонка попрощалась с ни на что не реагирующим соседом и тоже ушла, оставив Стива наедине с пугающей потусторонней сущностью. «Так ты... не можешь перейти... ну, куда переходят после смерти... Пока я жив?» Призрак невнятно махнул рукой. «В таком случае, приятель, нам придется как-то подружиться, потому что ты здесь надолго». — Я мог бы тебя убить, — пожал плечами Призрак. Стив посмотрел на него как мог скептически, насколько это было возможно, не имея ни малейшего контроля над собственной мимикой: «Ты два года ждал, пока я проснусь, чтоб меня убить? Я так не думаю». Плывущий темный контур Призрака всколыхнулся протуберанцами тьмы, похожими на щупальца. Кажется, это у него выражало недовольство. Или замешательство. Эмоции сгустка протоплазмы практически без лица было как-то сложно читать. — Я убивал. Многих, — признал он равнодушно. — Не знаю, есть ли что-то на той стороне... Но меня там не ждет ничего хорошего. «Ладно. Допустим. Ко мне привязан серийный убийца, который не собирается убивать меня. Все просто отлично. А имя у тебя есть?» — Меня называли Солдатом. Те, кто посылал меня сеять смерть, — не сразу ответил Призрак. Стиву, видимо, удалось взглядом передать всю гамму скепсиса, потому что Призрак как-то подтаял слегка, обретя прозрачность, и добавил: — Наверное, у меня было имя, но я его не помню. Все, что было до моей смерти, постепенно затерлось. И я не серийный убийца, я киллер. Снайпер. Чтоб ты знал, чертовски эффективный. «Гордишься собой?» — спросил Стив не без сарказма. — Я не собираюсь каяться за то, что хорошо исполнял свою работу. Вот что работал на уродов — это да, но они мне, скажем так, не оставили особого выбора. «Может, хотя бы снимешь свою дурацкую маску?» Призрак надулся: — С чего бы это? «Тяжело, знаешь ли, общаться с человеком, когда не видишь его лица!» — Обойдешься, — огрызнулся Призрак и перетек куда-то в угол. «Ты что, боишься, что я тебя опознаю? Ты мертв, тебя уже не арестовать!» — А ты вообще овощ. Я б посмотрел, как ты будешь меня сдавать. «Ты этим тут и занимаешься? Смотришь на меня?» — В основном. «Ты подсматриваешь за парнем, который спит? Ну ты крипотный». — Тут больше нечем заняться! — яростно забурлил контуром Призрак, по-видимому возмущенный инсинуациями. — Только подслушивать медсестер, которые иногда травят байки в дежурке, и тех, кто навещает коматозников! Здесь все спят, Роджерс! А я даже не могу отойти от тебя на достаточное расстояние, чтобы добраться до квадриплегиков, которые вон там, и дряхлых маразматиков, которые в другой стороне! Они ворчат, критикуют политику и ругают молодежь, но хотя бы не спят! «Бедняга», — сказал Стив с сарказмом. — Я уже знаю наперечет всех твоих родственников и друзей! Я в курсе всех перипетий, родственных связей, драм и сплетен, Стив-Роджерс-место-жительства-Бруклин, лечащий-врач-Абрахам-Эрскин, мать-Сара-Роджерс, отец-был-военным-погиб-в-одном-из-туров! Пегги Картер выходит замуж за того парня с ногой, с которым она ходила на выпускной бал! Говард Старк поступил в MIT и уже получил кучу предложений пойти практикантом в солидные компании! А ты! Стивен Грант Роджерс, борец за права всех униженных и обездоленных, юное дарование, так несправедливо вырванное из жизни в цвете лет, их послушать, так Бэнкси тебе должен кисточки мыть! Зачем, зачем мне это знать? «А нечего смотреть нас, как мексиканский сериал! — фыркнул Стив. — Мой сосед по палате такой же скучный?» Призрак проплыл по воздуху, как тень, и встал у соседней койки. — Джеймс Барнс, для друзей Баки. Место жительства — Бруклин, мать Уиннифред, отец Джордж, сестра Бекка. На год старше тебя, разбился в горах, альпинист хренов. «Круто. А с ним ты говорить можешь?» — Нет там никого, — отрезал Призрак, для наглядности помахав рукой перед лицом Джеймса Барнса, которое Стив мог чуть-чуть разглядеть в профиль, если сильно скосить глаза. — Пустая оболочка. Он давно умер, семья никак не отключит приборы. Надеются на чудо. «Черт. Это реально грустно». — Не более, чем торчать тут, пока какой-то сопляк годами давит подушку. Я начинаю думать, что в аду хотя бы не будет настолько скучно. «Эй, не кисни! Я очнулся, значит, скоро мы оба отсюда выйдем!» Призрак снова склонил голову, будто разглядывал любопытную зверушку. — Ты ничего не замечаешь, Роджерс? Ну там, что ты вообще-то лежишь как бревно... нет? Тебя ничего не смущает? «Ты никак не можешь утверждать, что я как бревно в постели, если мы с тобой даже не... Или я чего-то не знаю?! Эй, приятель, признавайся!» — Ты со мной флиртуешь? — фыркнул Призрак, приземляясь на край койки. «Кажется, да. Никогда этого не делал, по крайней мере, с парнями». Призрак покачал головой, и судя по голосу, он ухмылялся: — Это тебе от меня досталось. Мое сердце всегда было дурное, замирало от кого ни попадя. «Ты хочешь сказать, я теперь не по девчонкам? Вот так подарочек! Нет, я ничего не имею против, ну ты понимаешь, людей, которые... Просто никогда не примерял на себя. В любом случае, это ничто в сравнении с возможностью жить. Эй. Спасибо тебе». Призрак хмыкнул, пихнул его в плечо. Касание было ледяным, но не таким пугающим, как прежде, и куда более невесомым. Как дуновение ветра. — Умереть, чтоб жил один мелкий засранец из Бруклина... Так мне и надо. Это карма, приятель. «Так что со мной произошло?» Призрак соскользнул с койки и присел возле карты. — Я не могу перевернуть страницу. Твои официальные диагнозы в самом начале, но там в любом случае этого не будет. Насколько я понимаю, у тебя случилось что-то вроде инсульта на операционном столе. Кровоснабжение мозга не работает как надо. Ты парализован. Это называется «синдром запертого человека». «Ты что, еще и врач?» — Хелен собирается продолжить учебу на врача, читает учебник на дежурстве. Я заглядываю ей через плечо, потому что это хотя бы не настолько скучно, как журналы Шерон. «Кто эти люди?» — Медперсонал этой богадельни, идиот. «Сам ты...» — Они все думают, что ты овощ. Твои врачи. «Но я же очнулся?» — Справедливости ради, ты действительно был в коме, и долго. «Если они не знают, что я могу видеть и слышать... они не будут даже пытаться меня вылечить?» — Такое бывает. Внешние признаки сознания у тебя минимальны, их можно проморгать, даже если ты в момент экспертизы не в отрубе, а ты проспал те первые недели. «Значит, надо подать им знак». — Не хочу тебя расстраивать, парень, но они не особенно наблюдательны. Здесь не больница, это овощной склад. Их дело — ворочать тебя с боку на бок, чтобы не было пролежней, подмывать тебе зад и проверять, чтоб капельницы капали. Стив напряг все силы и задержал дыхание. Пульсометр вскоре отреагировал, и на писк действительно пришла уже знакомая медсестра. Стив отчаянно заморгал — по крайней мере, ему удалось дрогнуть ресницами раз или два. Призрак наблюдал с самым скептическим положением тела. Медсестра едва взглянула на Стива и почти сразу ушла, зафиксировав показания приборов. — Попытка засчитана. Тебе, кажется, даже удалось приоткрыть глаза больше, чем на милиметр. «Почему ты такой говнюк?» — Жизнь у меня была сложная. «Знаешь что? Иди куда-нибудь там... Через стену, или куда ты уходишь. Мне надо отдохнуть». Призрак растаял, но несколько минут спустя высунулся из стены по пояс: — Попробуешь в следующий раз с Хелен, она вроде, того, поострее. «Спокойной ночи», — отозвался Стив сердито. У него действительно ушли все силы на то, чтобы просто моргнуть пару раз. Черт возьми, это совершенно не мотивировало. С этой мыслью он позволил себе уплыть в бледное нигде, похожее на сон. — Роджерс, — услышал он через кисель. — Эй. Стив. Ну Стив. Проснись, а? Голос был ему знаком. Стив приоткрыл глаза, уперся взглядом в мрачную фигуру на фоне легкомысленного узора штор. Судя по блеклому свету, было раннее утро. «Не хочу», — сказал он чисто из вредности, но Призрак молниеносно бросился к нему, заносился вокруг, точно смерч, пульсируя темнотой. — Стив, Стив! Не делай так больше, ты, чертов сопляк. Я тебя месяц не мог добудиться! «Месяц?!» Призрак кивнул на окно: — Там осень. «Черт, я, вообще-то, не нарочно...» — Эй, я не хотел тебя обидеть, — одновременно с ним выпалил Призрак. «Забудь». Призрак склонился над ним, и Стив заподозрил, что тот улыбается, но сквозь маску и очки ничего невозможно было разглядеть, кроме темноты. «Может, снимешь уже это все? Очень сложно, знаешь ли, общаться с человеком без мимики!» — Это ты мне будешь рассказывать? — хмыкнул Призрак, но, помедлив, потянулся к застежкам на затылке. Расстегнутая маска немедленно попросту растаяла на нем, как тень. Лицо под ней оказалось гораздо моложе, чем Стив представлял. Светлые глаза, прихотливый изгиб губ, ямочка на подбородке. «А ты ничего, как для мертвеца». Призрак неловко сцепил пальцы в замок. — Это не мое лицо. Это вон... его. «Баки Барнса?» — Ему оно уже все равно не нужно! «Почему именно его?» — Я смотрю на вас целыми днями, на тебя и на него, потому что больше не на кого! Вы у меня уже в глазах отпечатались! «Но зачем тебе его лицо? Ты что, серьезно мне не доверяешь настолько, чтобы скрываться под чужой личиной, даже сняв маску? У меня твое сердце, придурок! ДНК и все дела!» — Я не помню, как выглядело мое лицо, понятно тебе? — рявкнул Призрак. — И откровенно говоря, не хочу помнить! Ни лица, ни имени, ни жизни. Все, отбегался, никому ничего не должен, кроме небесной канцелярии — если она существует! «Просто признай, что из всех доступных лиц ты выбрал самое симпатичное». Призрак разом остыл, моргнул, глядя на Стива, и расхохотался. — Ладно, Роджерс. Раз ты проснулся, смотри. Он протянул руку к шторе, и та мягко колыхнулась, будто от сквозняка. Качнулись кораблики на бледно-голубом фоне, напомнив яхты, раскиданные по всей Аппер-Нью-Йорк-Бей; в ясный день из Бруклина можно было разглядеть в дымке даже статую Свободы. Увидит ли Стив это все еще хоть раз в жизни? Или теперь кораблики на шторах — это все, на что он может рассчитывать? «И?» — Что — «и»? Ты вообще не мотивируешь как для человека, который не может даже моргнуть толком! Я тут тренировался весь месяц... «Прости, я просто не понимаю, куда смотреть». Призрак вздохнул. Теперь, когда Стив видел его лицо — даже если оно не было на самом деле его, — общаться стало куда проще: у того парня, Баки, была богатая мимика, способная выразительно передавать даже тонкие оттенки покерфейса, который не иначе как по привычке пытался им изображать Призрак. Видя, что фокус со шторой не впечатлил Стива, он передвинулся в изножье койки, напрягся, и папка-клипборд с медицинскими заклинаниями упала на пол. «Ты научился двигать материальные объекты, — наконец дошло до Стива. — Вообще-то я понятия не имел, что ты этого не мог. Я, некоторым образом, не знаю правил. К тому же твоя рука ощущалась вполне материальной, когда ты впервые тут сгустился и чуть не устроил инфаркт собственному сердцу». — Мое сердце и не такое выдерживало, — пожал плечами Призрак. — Сильные эмоции помогают, но мне сложно взаимодействовать с материальным миром, Стив. Не легче, чем тебе. Давай, пошевели штору. Не можешь? «Не стыдно тебе насмехаться над парализованным человеком?» — Знаешь, как меня тренировали, когда я был еще живой и примерно такой же зеленый, как ты сейчас? Лепили мне электроды на башку, не попал — разряд. Так что, думаю, мои методы гуманны, даже если ты нежная фиалка. С этого момента ты тренируешься со мной. «Но я могу только моргать». — Я тоже поначалу нифига не мог, а теперь медсестры крестятся, проходя мимо твоей палаты. Давай, Стив. Больше все равно нечего делать, правда? Не найдя аргументов, Стив сдался. Ему удавалось управлять веками и менять направление взгляда — что ж, он попытается стать лучшим в этом, пока снова не провалится в вязкое небытие. Обычно он выплывал ненадолго, так что каждая минута была на счету. Он поймал себя на том, что моргает уже добрый час, когда утомленный собственными тренировками Призрак приземлился к нему на грудь. Разлегся по всей площади Стива, как кот, уставился прямо в душу. — У тебя отлично получается, сопляк. «У тебя красивые глаза». — Ну строго говоря, конечно, у него. — Призрак кивнул на безвольное тело. Знать, что делишь палату с мертвецом, было немного странно. Родители и сестра видели своего Баки, когда приходили его навестить, но Стив не знал этого парня при жизни, и ему было куда легче разглядеть правду. Грудь Баки Барнса равномерно вздымалась, но это гонял туда-сюда воздух аппарат искусственной вентиляции легких. Билось сердце, происходили какие-то физиологические процессы, но искры жизни в нем не было. Как робот, — подумал Стив. «В тебе совсем нет веса», — сказал он Призраку. Тот вздохнул. — Я не могу придать себе телесность. Я давно над этим всем бьюсь, но похоже, что когда ты чувствуешь касание, это все то же передвижение материальных объектов, я остаюсь при этом бесплотным духом. «Это нельзя развить?» — Не больше, чем тебе усилием воли заставить себя встать без дополнительной операции. «Фу-ты ну-ты, почитал одну-другую книжку и теперь ты врач, что ли?» — У меня было неплохо с механикой... до всего этого. Анатомия, мы... есть, в общем, много похожего. «А по-моему, ты просто позер». — Стив Роджерс, тебе никто никогда не говорил, что ты редкостная заноза в заднице? «Постоянно». — Стив. Эй, Стив. Ты засыпаешь? «Устал», — сил едва хватило на короткую мысль, и прежде, чем Стив в очередной раз отключился, он успел почувствовать прикосновение губ Призрака к своему лбу. Он просыпался и засыпал. Иногда между периодами сознания проходили дни, иногда — месяцы. Призрак оставался его единственным другом, и, откровенно говоря, Стиву не нужны были другие. Иногда Стив думал, что ему очень не хватало этого раньше. В... жизни. Конечно, Стив тосковал по оживленным улицам, бескрайним просторам лесов и полей, но только теперь, когда его мир сузился до больничной палаты, он встретил человека, с которым хотел бы разделить все это. С которым, за неимением будущего, делил настоящее. Но однажды Стив очнулся, и Призрака нигде не было. Минута шла за минутой, но тот не появлялся, и Стив впервые представил себе, что было бы — без него. Просыпаться и уплывать, не зная даже, что с тобой и почему тело не слушается. Не знать, где ты и что будет дальше. Волна паники разлилась по всему его сознанию, затопила до краев. Запищал пульсометр, потом в коридоре послышались шаги медсестры, и медикаментозная слабость спеленала, как сеть, утащила на дно. — Сти-ви, — нежно шептал ему в ухо знакомый голос. От него было тепло и щекотно, как от солнечного луча, просочившегося через занавеску ленивым субботним утром. Вот бы так проснуться — а впереди все лето, вся жизнь. Поездки на море, где крикливые чайки, пахнет водорослями и холодное море целует в ноги. Или за город, на пикник — сидеть на клетчатом пледе и, смеясь, смахивать муравьев, нацелившихся на мамин грушевый пирог, дуть на одуванчики, пьянея от солнца и запаха прелой травы. Или сесть на велосипед, долго натужно давить педали в гору, а потом рвануть вниз так, что захватывает дух... Он приоткрыл глаза. Чуда не случилось, он все еще лежал на больничной койке, неподалеку мерно дышал аппарат искусственной вентиляции легких, а улыбка получалась только изнутри. Но Призрак свернулся под боком, дул в ухо, как последний придурок, и от этого выходило, что жизнь не так уж и плоха. «Ты пропустил прошлый раз». — Черт, прости. Далеко отошел. Я тренируюсь... На шаг дальше с каждым днем, я вчера рассвет видел с крыши Эмпайр Стейт. «Здорово. Ты продвинулся», — искренне улыбнулся Стив. Губами улыбка не получалась, но глазами — немного да. Призрак окинул его испытывающим взглядом, будто сомневался, стоит ли говорить, но потом заговорщицки пихнул его плечом: — Это не единственное, в чем я продвинулся. Только пообещай, что не будешь психовать! «Психовать? Я? Парень, болтающий с призраком и девяносто процентов времени проводящий как овощ?» Призрак глянул на часы над койкой. — Через пятнадцать минут медсестра перевернет тебя на правый бок, тогда покажу. «Пятнадцать минут — это много. Если я проведу это время, тренируясь, я устану и вырублюсь до того, как ты продемонстрируешь свои таинственные новые способности». — Чем же мы займемся? Стив мысленно рассмеялся. Призрак явно с ним заигрывал, хоть это и было совершенно бессмысленно в их странной ситуации. «Ты что-то предлагаешь?» — Эй, Стив, — решился тот, — ты когда-нибудь целовался со сгустком эктоплазмы? «Не могу сказать, чтобы у меня был подобный опыт». — А хочешь? «А можешь?» — в тон ему отозвался Стив. — Ну, я здорово наловчился во всем этом двигании материальных объектов. Думаю, у меня получится неплохая имитация. Темная тень склонилась над ним, сгустилась, прорисовывая уже знакомые черты лица. Кончик языка облизнул пухлые губы, потом Призрак склонился ниже и действительно поцеловал Стива. «Неплохая имитация», — как зачарованный, повторил Стив. — Я даже попытался изобразить трение от щетины. Впрочем, ты же никогда не целовал парней... «Да я и девчонок-то не особо». — «Не особо» — это как? «Ну... была Лорейн. Она поцеловала меня за кустом жасмина на четвертое июля, пока все отвлеклись на салюты. Но нам обоим было по пять лет». — Стив Роджерс, я что, только что сорвал цветок невинности? «Придурок». — Я иногда забываю, что вот тут тебе все еще семнадцать. — Призрак постучал прозрачным пальцем по лбу Стива. «После всего, что я пережил? Приятель, мне как минимум девяносто». Призрак улыбнулся и поцеловал его снова. Прикосновение его губ было слишком нежным и недостаточным, будто дразнило. Не хватало вкуса, запаха кожи, влажности чужой изнанки. Впрочем, Стива уже несколько лет почти не касались иначе, чем с утилитарными целями, и даже это невесомое на контрасте казалось богатством. — Тебе нравится? «Хотел бы я сделать это по-настоящему... Я пытаюсь отвечать, ты чувствуешь?» — Я не чувствую прикосновений, Стиви, — вздохнул Призрак, погладив его по волосам. «Мы два чертовых инвалида». — Когда я впервые понял, что мое сердце бьется в тебе, я так бесился... Но это дар, Стив. Я знаю это точно. То, что мы есть друг у друга... «Эй. Я тебя тоже люблю, придурок». Они еще целовались, когда вошедшая медсестра бесцеремонно протянула руки прямо сквозь Призрака и аккуратно перевернула Стива на бок. Из этого положения он мог отлично видеть тело покойного Баки Барнса, его шрамы на плече — тот потерял руку, когда упал со скалы. Тело зарастило раны, как живое. Неудивительно, что семья так и не смогла смириться. — Смотри, — сказал Призрак, когда медсестра ушла. Он навис над телом, как отражение в зеркале. Медленно опустился, будто хотел пройти сквозь, и слился с физической копией себя. Стив наблюдал, искал его взглядом, но Призрак словно исчез. А потом Баки Барнс помахал ему единственной рукой. От неожиданности Стив вздрогнул, зачастившее сердце вызвало писк приборов, и медсестра, еще не успевшая уютно устроиться с книжкой, вернулась торопливыми шагами. Баки Барнс при ней вел себя как и положено овощу, и она поворочала Стива туда-сюда, полагая, что он попросту неудобно лежал. Стив едва дождался ее ухода. — Я проводил там почти все время, когда ты спал, с первого же дня, когда тебя перевели сюда, — нехотя признался Призрак, снова появляясь в своей привычной полупрозрачной форме. «Почему ты мне раньше не говорил?» — Не знаю. Это немного стремно. Даже точно зная, что это тело уже никому не нужно, я все равно чувствую себя угонщиком. «Глупости. Он все равно что твой донор, просто всех органов сразу и без лишних операций. Послушай человека, который с детства ждал донорского сердца. Лучше дать возможность жить другому, чем бессмысленно разлагаться на кладбище». — Мне не приходило в голову думать о нем как о доноре, но ты в чем-то прав, креветка. Проглотив нелепое прозвище, Стив попытался представить себе, как бесплотный дух заполняет пустую человеческую оболочку. «Ты двигаешь его, как штору?» — Это больше, чем взаимодействие с материальным предметом. Стив, я почти могу поверить, что жив, когда я там, в нем. Не так, как в своем теле, но к этому можно привыкнуть. Он... неудобный, как костюм с чужого плеча, как неразношенные ботинки, но ты же понимаешь, когда у тебя нет ничего иного... Меня давно отучили от страха, но я был в панике, когда понял, что со мной произошло. Возможность хоть на время вернуть себе телесность дала мне почувствовать себя в безопасности в этом дурдоме. «Но ты можешь двигаться. Ты можешь... просто встать и уйти». — Пока только немного, но я думаю, что когда-нибудь смогу. «Ты поэтому тренируешься отходить от меня все дальше и дальше?» — спросил Стив, холодея. — Стив. Жизнь не так часто дает второй шанс. «Мне ли об этом не знать», — горько хмыкнул Стив. Призрак замялся, как всегда, когда не хотел говорить о чем-то, но все же решился: — Около месяца назад я смог дойти до дома человека, который... скажем так, я был оружием в его руках. Он называл имена, я шел и убивал для него. Я ненавидел его за ту власть, которую он имел надо мной, за всю ту кровь, которую я пролил по его воле. Я так хотел, чтобы этот мерзавец ответил за все, что сделал со мной, я готов был убить его, это было бы так просто, прижать артерию, только и всего... Но я не хочу больше быть тем, кто обрывает жизни. «Скажи мне, что ты не отпустил этого мерзавца живым!» Призрак широко улыбнулся: — Мой кровожадный Стиви! — Он помолчал, неловко повел плечами. — Я каждый день полтергейстил вокруг него: ронял вещи, оставлял зловещие надписи на запотевшем зеркале в душе, да не так уж много понадобилось. Когда совесть нечиста, начинаешь во всем видеть знамения. Его увезли с инфарктом, а потом в дурку — он, наверное, выйдет оттуда, но в бизнесе его воспринимать серьезно не будет уже никто. После моей смерти на него работают сплошные дилетанты, так что это всего лишь последняя капля. Он жив, но он не остался безнаказанным. «Что ж. Я рад, если ты чувствуешь себя отмщенным». — Теперь я могу просто жить. Перестать быть Солдатом, стряхнуть с себя все, чем они держали меня, все обязательства, все долги... Стив улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз, и ее словно не было вовсе. «Ты поэтому взял его лицо? Потому что уже практически... стал им?» Призрак кивнул. — Пожалуй, единственное, что я еще не прибрал к рукам, это его имя. «Не думаю, что это кража личности, если ты занял бесхозное тело. Ты, ну, просто наследуешь все, что принадлежало ему». — Я не уверен, что у меня есть на это право. «За неимением других претендентов... Я, к примеру, с удовольствием начну называть тебя Баки. До чертиков надоело обращаться к тебе на “эй, ты”». Призрак рассмеялся и сгустился на нем, кутая в облако невесомого объятия. «Когда освоишься в новом теле... Поцелуешь меня по-настоящему?» Призрак улыбнулся. — Запросто. «Эй, Баки. Я устал, мне пора отдыхать. Пообещай, что не уйдешь, не попрощавшись». Он держался из последних сил и уплыл в свое уже порядком поднадоевшее нигде, даже не дождавшись ответа. Он слышал голоса. Было трудно сосредоточиться на них, да не особенно и хотелось — это были какие-то незнакомые люди, но одно короткое слово заставило Стива вскинуться навстречу бодрствованию. «Баки», — сказал кто-то. Баки — это важно. Ради Баки он готов был покинуть уютный кокон беспамятства. — Врачи извлекут дыхательную трубку, после чего пригласят вас снова войти в палату. Сигналы аппарата искусственной вентиляции и пульсометр будут отключены, чтобы не тревожить вас. Вы сможете побыть с вашим сыном, сколько вам потребуется. Изредка случается, что пациент сохраняет способность самостоятельно дышать даже без аппарата, но пусть вас это не обманывает. Также случается, что пациент синеет до того, как мы можем по всем признакам констатировать смерть, это связано с уровнем кислорода... Стив рванулся, пытаясь выпутаться из кокона беспамятства. Они собирались отключить приборы. Позволить телу успокоиться, наконец признав, что его обитатель давно ушел на изнанку. Вот только они не знали, что это тело было нужно, было жизненно важно другому Баки, его Призраку! Гаденькая мысль скользнула ледяной змеей по животу: если тела не будет, Призрак останется здесь. Навсегда останется со Стивом, никуда не уйдет... Стив отогнал ее с негодованием и отвращением к себе. — Ему будет больно? — спросил чей-то голос. — С вами останется медсестра, которая введет морфин в том случае, если будет казаться, что пациент испытывает боль. «Баки!» — позвал Стив, выныривая. Все та же палата, кораблики на шторах, вот только между койками задернута занавеска. Впрочем, Стив и так видел спины семьи бывшего Баки Барнса, окружившей койку с драгоценным телом. «Баки! Где ты ходишь, черт тебя дери! Они собираются отключить его! Отключить твое тело! Баки, Бак, вернись, да куда же ты опять запропастился, глупый ты Призрак!» Он беззвучно орал, пока не запищали его собственные приборы. Тогда медсестра, оставшаяся с семьей, заглянула за занавеску, потихоньку подошла и сняла пульсометр с его пальца — чтобы звук не отвлекал тех, кто отправлял своего Баки в последний путь. Она встала чуть поодаль, так, чтоб видеть и тело Баки, и монитор с показателями Стива, и все поглядывала на цифры, готовая включить подачу морфина им обоим. Призрака не видно было и следа. Всхлипнула Уиннифред Барнс, что-то трогательное сказала Бекка — и вдруг отшатнулись чужие спины, заголосили, заохали. Новый голос вплелся в общих хор: сначала захрипел, потом зашипел и наконец выдавил что-то неожиданно похожее на «Стив». — Он жив!!! — взвизгнула Бекка и бросилась в коридор за врачами, едва не влетев плечом в дверной косяк. — ...уверяю вас, мисс Барнс, при всем сожалении... — пробубнил было врач, которого она силком тащила за рукав, но застыл как истукан на пороге. — Стив, — прошипел голос, и Стива словно окунуло в кипяток: это был он, его Призрак, говоривший горлом Баки Барнса. Врачи, отмерев, бросились к Баки, оттесняя родню, засуетились, забегали. — Стив... не спит, — сумел прохрипеть Баки, — глаза... двигаются... Медсестра почти машинально бросила взгляд на Стива, и он приложил все усилия, все, что сумел натренировать, и моргнул. Распахнул глаза, сколько только мог. Снова позволил векам опуститься. Медсестра, будто завороженная, приблизилась, посветила фонариком и сорвалась с места, крича на бегу: — Звоните доктору Эрскину!!! — Вот тебе и «плохая» палата, — сказал чей-то голос. — Два чуда в один день! — потрясенно отозвался другой. Стив смотрел на кораблики, которые покачивал легкий бриз из кондиционера. У Баки могло ничего не получиться. Он мог потерять контроль над телом. Тело — это много, это вам не шторы шевелить. Но все равно в первую же минуту он выжал из себя эти слова — ради Стива — хотя первая минута могла быть и последней. Ради того, чтобы дать Стиву шанс. «Я люблю тебя, придурок», — сказал он мысленно, и Баки прошептал измученно, почти беззвучно: — Я с тобой до конца. Впереди были осмотры, операции, бесконечно долгое и изнурительное восстановление, но Стива не пугало ничего из этого. Рядом с ним был его Баки. Всегда рядом, сначала однорукий, потом с новейшим протезом, который работал так хорошо, что потрясал фантазию даже собственных производителей. Они оба, в общем, ставили в тупик медицинское сообщество: один — очнувшийся от глубокой комы, которую считали смертью, второй — при донорском-то сердце, после комы и операций на мозге несгибаемый, несокрушимый и не только поправившийся, но грозившийся годам эдак к двадцати пяти раскачаться в здоровенного мужика. Про них много судачили — влюбленные, невероятным образом познакомившиеся, не приходя в сознание! Сенсация! Баки сторонился журналистов и только повторял, как заклинание: иногда жизнь дает второй шанс. Надо суметь взять его и потом держаться зубами. Много позже, наконец-то выйдя из больницы, Стив будет говорить, что Баки отдал ему сердце, а Стив вдохнул жизнь в его тело. На самом деле все, разумеется, было не так, ему просто нравится символизм.