И в огне, и в воде

      Костер приятно щелках и ласково лизал теплыми языками ребят. Над головой мириады свекрающих камушков, как у мамы в серьгах, только мельче и ярче.       Мальчишки толкались локтями, шептались и хихикали чертятами. Вадик сморозил такую чепуху, перебивая себя мотанием головы и бредовым шепотом, никто так и не понял, что тот сказал. В общем, первоклассно показал психа, недавно пойманого в Ростовской области, по крайней мере, так им и виделись взрослые, способные на убийство. Он тоже пытался скорчить рожу на подобии, но получалось даже и в половину не так хорошо.       — Эй! Вы уже наговорились? Сейчас Катина очередь, — сурово шикнул Рыжий, что в виду его веснушчатого пухлого лица не возымел почти никакой силы. Он кивнул в сторону девчонки, вскинувшей к небу длинный нос, странно, но дотянуться до кристаликов не вышло, наверняка, она расстроилась, ведь так старалась. Катя немного прокашлялась - лицо приобрело некую серьезность:       – Последнее, что я смогла увидеть перед тем, как огромные грязные когти распороли мой живот – это настенные часы, отражающие пол четвертого ночи. И через секунду я опять лежала в кровати, все было тихо и спокойно. А потом я увидела циферблат – стрелка доходила до двадцати девяти минут. Дверца шкафа скрипнула и начала приоткрываться.       Катьку тогда подняли на смех. Рассказала эту бредятину не страшно: как параграф из учебника он отлетал у нее от зубов, и с Вадиком даже рядом не стояла. Но через столько лет, уже не помнился ни один рассказ за тем костром: подробностей психа Вадима, ни кого либо ещё, а Катькины когти помнил.       На самом деле, он знал много баек.       На подобие той, об ощущении резкого падения в безду на границе сна и яви. Это ангелок не смог утянуть душу на небеса, и она упала обратно в тело. Подобныму всегда есть вполне научное объяснение, но несмотря на это в них продолжают верить в силу первобытного страха, магического мышления или того, что они невероятно забавны и въедливы, как черви, забирающиеся в укромные уголки черепной коробки. Такой же забавной является сказка про ночного наблюдателя.       Говорят, если просыпаешься ночью без видимой на то причины, значит кто-то смотрел на тебя. Зная это, просыпаясь ночью, страшно повернуться, липкий ужас облепляет все тело, и в голову бьет лишь одна мысль. Что если и в правду кто-то смотрел? А вдруг он все еще стоит там? И обычно, в такие моменты, есть два варианта: либо заснуть, борясь с ожиданием чего-то плохого, либо повернуться и испытать облегчение, ведь там никого нет.       Просыпаясь по ночам, он страха не ощущал, знал только по словам знакомых, считал, что они преувеличивают. В этот раз, несколько минут он лежал неподвижно, глаза бегали по темноте палатки, а затылок явно ощущал чей-то пристальный взгляд. Он один, абсолютно точно один. По ногам потянуло холодом, волосы легко потрепали, бросили на глаза. Он резко дернулся, подпрыгнул. Последняя капля, он готов драться. Но никого не было, только влажный порыв ветра обласкал лицо и опять шевельнул пряди. Рома пропустил короткий нервный смешок. Абсолютно один.       — Серый, придурок, а палатку закрывать кто будет...       Высунувшись за шторки палатки, он огляделся. Никого не было. Руки коснулись холодной травы, роса прокатилась по ладоням. Он вылез и посмотрел по сторонам.Лес стоял тёмным непроглядным забором. Мёртвая тишина, лишь шопот ветра на мгновения разрывал ее. Рома прошептал имя друга. Тишина.       Ещё одна забавная байка. Пошли два мужчины искать ребёнка, потерявшегося в лесу. Услышали плач из бурелома и уже собирались туда лезть. Один схватил второго за руку и прошептал: "Бежим отсюда. Плач проигравается на повторе".       Идиот, Серый же наверняка просто отошел отлить, но блядский страх продолжал теплиться внутри. Ильин уже собирался лезть в обратно, как краем глаза заметил шевеление в лесу, и стал потихоньку идти к краю поляны. Он не отводит глаз от темени, пытаясь разглядеть хоть что-то, щурился. Что-то кольнуло ступни, быстро раскрошившись. Ноги обдало теплом. Уголь, отатки костра. Странно, давно ж потушили...       Шорох, громкий, как будто кто-то кувыркнулся в кустах, привлек внимание. С просони, ему почудился леопард, шмыгнувший в глубь. Рома усмехнулся.       — Серёга. Ты меня разыгрываешь и получается хуево. Я тебе в нос дам, если выпригнишь.       Он стоял у кромки беспросветной тьмы. Никто не отвечал.       Ветер завывал с каждой секундой все сильнее. Ещё пару мгновений назад он ласкал словно любящая мать, сейчас будто хотел раздеть: рвался под куртку, разбрасывал волосы, штаны парусами тянуло назад.       Гул раздался над головой. Будто и не из этого мира, будто лавкрафтовский монстр устроил себе отпуск в чаще.       Яркий свет ослепил, словно оленя перед машиной. Свист и ветер прошибли вместе, уши заложило, а воздух окончательно откинул куртку и полез к кишкам. Все внутренности задрожали. Огромные мховые лапы потянулись к земле. Рев не зытихал, а фары – даже не резко взошедшее солнце, а огненные шары, порящие над соснами. Под ними разинулась пропасть, из нее тянуло пещереной сыростью, коряги, корни висли с её края. На фоне неба выднелся сгусток тьмы, настоящей, беспощадной, собирающей пещеру и огни.       Оцепенение слетело мигом, как что-то мокрое стукнулось о щеку.       Он развернулся и со всех ног пустился к палаткам. Всех поднять как можно скорее. Глаза не различают ничего. Крик застыл в горле. Палаток не было, костра не было. Никого. Пусто. Только поляна. Он бежал, в ноги впивались иглы, земли не чувствовал. Желание жить било: быстрее, сильнее, седце рвалось наружу. Небольшая поляна не прекращалась, уже поле, лес все дальше и дальше, уже степь, земля пролетает. Гул становился громче и ближе. Что-то мягкое оплело лодыжку. Лес уже не видно, щеки коснулась мокрая трава. Только холодной она и близко не казалась.       Кромешная непроглядная тьма стояла перед глазами. Сердце стучит в ушах, грудь раздувалась в неровном темпе, пытаясь захватить с каждым разом все больше воздуха, под легкими велись ужи, внутри все тряслось. А он стоит перед кромкой леса и смотрит вдаль.       Леопард мелькнул в метрах четырёх. Ну что за бредятина, не водятся леопарды на севере. Птица. Он снова вспомнил Катю с её когтями, но это же не в заправду. Похоже он начал лунатить, а Серый с огнеными тентаклями в сон от стресса въелся.       Сверху потянуло холодом.       Глаза поднять страшно. Голова трясётся как у болванчика, картинка перед глазами скачет. Он резко ступает назад, заносит вторую ногу. Прейдется бежать – побежит и назад не посмотрит.       Сверху на лес накинули одеяло, а деревья тянулись так высоко, что пробили в нем дырочки, через которые светило напоминало о себе. Могильным холодом даже близко не обдавало.       В голове стало пусто и легко. Губы растянулись в откровенно глупой улыбке – в ней считалось облегчение и счастье. Бредни все эти ужастики, реальный мир куда страшнее и без мистики.       Секунды не потребовалось, мысли приобрели ироничный характер: промелькнуло что-то и про чернобыльских куропаток, и про московских фифочек в леопардовых шубах, и про наебнувшегося в кустах идиота, и про японскую порнографию, и хрен знает что ещё.       Голова завертелась, осматривая поляну. Бескрайней она уже не казалась. Мокрая прохладная трава - даже ноги отрывать не хочется. Как в детстве у бабушки в деревне под Иваново, только птички не пели. Тело охватили легкость и умиротворенность. Он развёл руки в сторону и вздернул голову к небу, отдаваясь на радость окружающей безметежности и бескрайней вселенной. Несколько коротких шоркающих шагов напоминали прогулку по бардюру. Левая нога отошла вбок, желая начать бессмысленный танец, как взгляд зацепился за палатки.       Ничего. Голова опустела. Никого. Холодный ветер. Рев. Ноги приросли к траве. Поворот.       Все тот же темный непроглядный лес. Кисть обвило что-то влажной и мягкое. Поворот.       — Ром, ты че? Оглох? — в ухо что есть мочи кричал Серый. Его лицо со всех сторон освещено лучше, чем в любом клубе. Глаза испуганные, ашалелые. В зрачках вокруг костра пляшут чертята.       Поворот. Потрескивало со всех сторон. Светили не глазища чудовища. Реальность намного хуже. В голове забило. Одна за одной валились сосны. Пламя, готовясь сожрать, трепыхалось пред самым носом, а искры рвались в глаза.       Сзади потянули за руку. И он бежал. Нет палаток. Нет деревьев. Только спина сокола блестела от пота и везде горело. Ступни лизало что-то горячее, бесконечное. Оно щиколоьки пыталось обвить. Почти.       Не оборачиваясь, только выжить, только бежать. Лицо друга выглядело бы забавно в любой другой момент, но, испытывая живой ужас, он смотрел на него таким же лицом. Глаза его распахнулиль сильнее, казалось куда более, тревога в них полилась через край. Смотреть назад нельзя. Там только хуже.

***

      Холодный воздух не лез в горло, горячий осел внутри и не собирался выбираться из облюбованного места. Сердце быстро заняло пустую нишу и стучало, не сбавляя темп.       Весь мир трясся и плыл. Островки травы поблескивали, холодно подсвечивались в сиянии луны и звезд.       Шумное дыхание играло со всех сторон. Шарконье ног о земь, песок тоже стремится к воде – катиться. Глаза поворачиваются к источнику шума. Серый быстро пролетает к воде, падает на колени у самой кромки и без раздумий зачерпывает ладонями воду.       Серый пьет как будто прошёл всю Сахару без росинки во рту, как будто следующего раза не будет, как будто от этого зависит его жизнь.       Широкая река мерно катиться вдаль, небольшие баранчики поднимаются и тут же исчезают. На том стороне спокойней, чем в могиле, деревья тихо перешептываются, трава тяняться к ещё невзошедшему свету, а тени таятся, наблюдат украдкой и набиваются плотнее, ведь тоже сбежали.       Ноги не выдерживают, ладони царапоют мелкие камушки, мягкая кристальная вода обвалакивает, ласкает и баюкоет все, что попало в неё. Камушки легко перекатываются под пальцами: красный, черненый, серые и что-то неразличимое в темноте. Собственное лицо смотрит незнакомыми глазами, полными непонимания, сметения, волосы разметались соломой. Зотов со всей дури бьёт по спине, она прогибается, голова клониться вниз.       — Пей, идиот, — голос измученый и тяжёлый. По подбородку из губ льётся прозрачная жидкость, Сергей утирает её тыльной стороной ладони и падает назад, вытягивает ноги.       Вода прохладная, приятная. Что-то оседает на деснах и языке, но быстро смывается, не давая себя распробывать, на самом же деле, обычная речная вода. Глоток за глотком проталкивает серце на нужное место, разгоняет застоявшийся в легких воздух. Такая вкусная и необходимая.       Из уголков рта текли тонкие струйки, с подбородка, носа и волос капало. На небе покачивались жемчужины, в такт им – сосны и трава. На том берегу, совсем рядом с камышами, что-то быстро скрылось под воду, привлекая внимания тихим, но прекрасно слышнмым, всплеском.       — Ты какого хера в огонь поперся? — Серый прошептал это тихо, с явным интересом и беспокойством.       — Не шел я в него, — Рома промямлил это почти виновато, самую малость обиженно и замолчал. Замолчал на долго и устремил взгляд вдаль, волосы легонько покачивались, лицо, руки и ноги ласкал, успокаивал ветерок.       — Его там не было, да и тебя тоже. Я в лес пошел искать. Как ты за мной оказался?       — Ага, конечно, Ром. — Серый, по всей видимости, воспринял это как шутку или бред и перевел взгляд с друга на мирное небо.       — А что вообще случилось-то?       — Да хер его знает... — он замолчал, что-то обумывая. — У Величука, кажись, палатка загорелась, ну, он шум и поднял. Я вылез оперативненько, а уже все на ногах, все горит. А ты впритык к огню стоишь. Я тебе ору ору, а ты и не слышишь. — прекратил говорить в этот раз ещё на больший промежуток времени, после выдохнул, улыбнулся солнечно. —Хорошо хоть живые...       Они повернули головы вбок. Вся команда была поблизости: кто пытался отдышаться, кто сидел у реки, а Соколов стоял, прислонившись к березке, приложив спутниковый к уху. Его губы шевелились и вновь останавливались, тогда он стискивал телефон сильнее, а после что-то отвечал. Диолог был не особенно долгим.       Брови он свёл к переносице и плотно сжал губы, а после заговорил.