И у меня отвисает челюсть (когда я пытаюсь попросить Тебя остаться)

Слова слетают с её губ прежде, чем она успевает подумать о них. Так всегда с ней бывает, так было всегда, её сердце, рот и тело, кажется, движутся быстрее, чем её мозг, и она никогда не ненавидела это в себе больше, чем в этот момент. Она не хотела. Они с Салом гуляют одни, потому что он единственный, кто всё ещё готов пойти с ней, зная, что согласиться присоединиться к ней — это на самом деле просто согласиться на снежную войну. Тодд, который принципиально ненавидит холод, и Ларри, которому пришлось пойти с ней всего один раз, чтобы усвоить урок. Оба невосприимчивы к щенячьим взглядам, придиркам и всем ещё известным формам эмоционального шантажа, но для Сала ничего из этого не нужно, чтобы согласиться. В первый раз, когда он пошел гулять с ней, она предполагала, что это также будет их последняя прогулка. Но он был удивительно хорош во всем этом. После первого шока от засады со снежками во время того, как он, вероятно, думал, что это просто совместная прогулка и любуясь снегопадом, ему даже удалось отомстить. Они вернулись в квартиру Ларри замерзшие, промокшие, брызжущие слюной от смеха, и с началом простуды, которая длилась у них двоих почти месяц. Следующей зимой, когда она заметила, что за окном начали падать первые хлопья, и, поддразнивая остальных, спросила, не хотят ли они пости с ней погулять. Она имела в виду это скорее как шутку, чем в каком-либо реальном ожидании компании, но Сал закатил глаза, слегка рассмеявшись, и пошел за своей курткой. С тех пор он был её компаньоном — там, с ней, как только мир становится белым, приостанавливая всякую зрелость, чтобы дать как можно больше, как только она начинает набивать снежные шарики. Это то, чего она с нетерпением ждет весь год. И осознание того, что следующей зимой впервые с девятого класса она обойдется без этого, — это то, что она весь день настойчиво выталкивала из головы. Может быть, именно поэтому. — ... что? Он всё ещё смотрит на неё. Он совершенно спокоен, вплоть до этих разноцветных голубых глаз, и это чертовски пугает. Одной из первых вещей, которую она заметила в нем, после того, как они начали регулярно встречаться, была манера, с которой он, кажется, всегда находится в движении. Он ходит, пока говорит. Он наполовину разыгрывает любую историю, которую рассказывает, как будто чувствует, что они не смогут получить картину, если он им не покажет. Он выстукивает ритм к любой песне, которую напевает, на любой поверхности, оказавшейся поблизости, и, кажется, даже не замечает, что делает это. Некоторые люди разговаривают руками, Сал же говорит все своим телом — он ЖИВОЙ, — чего она не видит ни в ком другом. И в тот момент, когда эти четыре глупых слова слетели с её глупого рта, он замер, заставив всё в её мозгу резко остановиться. Тогда она поняла, что натворила. — Ты мне реально нравишься. — Эш, что? Она смеётся, коротко и панически. Из-за отсутствия лучшего ответа и потому, что это то, что она всегда делает, когда попадает в ситуации, с которыми не может справиться. Веди себя так, как будто это смешно, и, может быть, ты сможешь убедить мир, что это реально просто шутка. Она чувствует, как глаза Сала сверлят её, когда она садится, проводит рукой по волосам и только делает их ещё растрепаннее. — Наверное, нам скоро нужно возвращаться, — говорит она, и среди всего этого отчаяния, от которого у неё леденеет в животе, она не может не чувствовать немного гордости за то, как небрежно прозвучали эти слова. — Темнеет. — Что ты сказала? — Я сказала, что темнеет, Фиш, — беззаботно повторяет она, поднимаясь на ноги и изо всех сил стараясь стряхнусь лишний снег со своей куртки. Наконец-то до неё доходит, что к чему. Её сердце всё ещё мчится со скоростью миллион миль в час, но если она просто сможет сохранить контроль, она, возможно, сможет это спасти, и ничего не изменится. — Пойдем. — Эш, — в его голосе есть нотка, которую она не узнает, смешивающаяся со странным тоном, который у него был до тех пор, пока он наконец заговорил снова - как паника, как отчаяние, как неверие, и лед в её животе превращается в пламя, когда стыд сжигает её. — До этого. Что ты сказала? Она поднимает лицо к небу, крепко зажмурив глаза. Она больше этого не повторит. Во-первых, она никогда не планировала говорить это. В тот день, когда она поняла, что именно чувствует к Салу, сидя с ним у озера и рассказывая о какой-то глупости, которую совершил её двоюродный брат во время её последнего визита, чтобы попытаться рассмешить его, она поклялась себе, что не собирается делать всё странным. Тот факт, что у неё была какая-то глупая влюбленность, не собирался портить прошлый год, проведенный с её другом. В конце концов, это пройдет, и он никогда не узнает, что это произошло. В то же время ей просто нужно было убедиться, что ничего не вырвется, подождать, пока её чувства утихнут, и притворяться, что это не становится с каждым днем всё труднее и труднее.

«Ты мне нравишься»

подумала она с приливом теплоты, когда её подражание к их учительнице французского заставило Сала рассмеяться, почти икнув.

«Ты мне нравишься»

она нажала на спуск, наблюдая, как он вытягивает руки над головой, все линии и углы, и свободная грация, которая медленно проявлялась, когда ему становилось комфортно с тобой.

«Я люблю тебя»

она почувствовала на стене серый свет, который обрушивался на неё в плохие дни, когда Сал сидел с ней на заднем крыльце и рассказывал ей истории, чтобы дать ей что-то для размышления, держа ее за руку, чтобы дать ей некую привязь к миру, и не дать ей погрузиться в то, что находится за пределами отчаяния. — Ты мне реально нравишься, — сказала она, когда они лежали вместе на земле после снежного боя, тяжело дыша, слишком взволнованные, чтобы быть чем-то иным, кроме честности. А потом это вырвалось наружу, и она не могла взять свои слова обратно. В одно мгновение все стало неправильным. Он будет милым. Она знает, что он останется. Именно такой Сал, понимающий, что это ужасно. Который справится с бременем её нелепых, нежеланных чувств и придумает, как мягко подвести её к мысли о том, что он чувствует себя виноватым из-за этого, к мысли о том, что он ЖАЛЕЕТ её- — Эшли... — Послушай, просто забудь об этом. Она не может этого сделать. Он будет милым, потому что Сал всегда мил, но она внезапно не может выносить никакой любезности, которая приходит после этого настойчивого "Что ты сказала?". Как будто ему нужно было подтвердить, что он действительно слышал сценарий её кошмара, и если этот разговор продлится ещё секунду, она больше не сможет притворяться веселой и беспечной, потому что её вырвет или она потеряет сознание, или, возможно, просто перестанет существовать из чистого смущения и отвращения к себе. Пора завязывать, пока это всё ещё позади, пойти домой и, может быть, немного поплакать, потому что да, она жалкая, но это БОЛЬНО, а потом просто проспать тысячу лет. Проснуться, когда всё будет не таким ужасным и она станет кем-то другим. — Не каждая шутка попадает в цель, понимаешь? — Она справляется с собой легко, снова открывая глаза. Он ничего не говорит. — Я поработаю над своими шутками, — заключает она, пожимая плечами. — К понедельнику у меня будет что-нибудь получше. Вот увидишь. Тем не менее, наслаждайся выходными. Она не может заставить себя повернуться, прежде чем начнет уходить. Она прошла несколько ярдов, когда услышала характерный хруст ботинок по снегу, говорящий ей, что у неё скоро будет компания, и на долю секунды у неё возникает желание броситься бежать. Он быстрый, но у неё преимущество и ноги длиннее, чем у него. Её дом не так далеко отсюда. Она могла бы справится с этим. Конечно, это сделало бы встречу с ним в школе в понедельник ещё более болезненно неловко, чем это уже есть, но на данный момент не настолько. Это уже катастрофа. Реально, насколько хуже может быть бег- — Эш. Черт возьми. — Это реально шутка? Его рука на её запястье — не для того, чтобы поймать её в ловушку, не для того, чтобы удержать её здесь, а как бессловесная просьба к ней подождать — та, от которой она могла бы легко отказаться, отстранившись и стряхнув её. Но Сал почти никогда никого ни о чем не просит. Её меньше всего. И она никогда не умела отказывать ему, когда он это делает. — Это была шутка? — в его голосе слышится легкая заминка, когда он спрашивает, как будто он боится услышать ответ, но ещё больше боится не услышать. — Или... ты это имела в виду? Черт, она может заплакать. Она не умеет лгать. Не тогда, когда по какой-то причине для него это так важно, потому что не стал бы давить на неё, но даже если бы он не знал, она бы это сделала, а ложь Салу Фишеру — это то, что будет преследовать её всю оставшуюся жизнь. Она не может повернуться. Не может смотреть на него. Она желает, не в первый раз, чтобы его было легче возненавидеть, потому что это решило бы так много её проблем, если бы он не нравился ей так сильно. — Да, — ответ выходит тонким и надтреснутым, голосом, который она едва узнает как свой собственный. Из-за спины она слышит едва уловимый недоверчивый вздох. — Я пошутила… — Эш тяжело сглатывает, плечи втягиваются внутрь. — Я имела в виду это. Она чувствует, как его рука медленно разжимается вокруг её запястья, позволяя ей безвольно упасть ему на бок. На ощупь становится холоднее, хотя для этого нет причин. — Мне жаль. — Она шепчет немного беспомощно, потому что не знает, что ещё сказать, а затем сдавленно ахает, когда пара теплых рук внезапно обхватывает её сзади, притягивая ближе, обратно в объятия, которые стали удивительно родными за четыре года. — Я не такой, — Сал выдыхает эти слова, как будто не может до конца поверить, что ему удается их произнести. — Боже, Эш, я не такой, ты мне нравишься, ты мне нравишься уже несколько лет... Слова продолжают вылетать, как будто он не может произнести их достаточно быстро, но Эш ничего не слышит, кроме "Ты мне нравишься", неверия, облегчения и чистой, дикой, шипучей радости, от которых у неё кружится голова. Она снова смеется, почти рыдая, и опускается, Сал опускается рядом с ней на колени, сжимая свои руки в её. — Ты мне тоже нравишься, — говорит Сал ей на ухо, всё ещё баюкая её в своих объятиях, когда она откидывается к нему.

«Ты мне тоже нравишься»