I just want your heart

Отчаянный крик звенит, разносясь по грязным узким переулкам Йокогамских трущоб и сгоняя с проводов испуганную громким звуком птичку. Воздух становится прохладнее — кажется, уже темнеет. Дзёно прижимается сзади и кладет руки на чужую талию. Тачихару в его объятиях ощутимо бьет дрожь, но в этот раз её причиной является не Сайгику. Загнанный в угол преступник, сидящий на земле перед ними, трясется от страха, зажимая глубокую колотую рану на боку, и тихо скулит. Его лихорадочно стучащее сердце и прерывистое от боли дыхание являются настоящей музыкой для ушей Дзёно, затрагивающей самые садистские струны его души, но его младший коллега явно слишком шокирован этим восхитительным зрелищем. — Ну же, Тачихара-кун, почему ты медлишь? — немного насмешливо шепчет Дзёно прямо ему в ухо, устраивая подбородок на его плече и заставляя вздрогнуть. — Но... Тачихара колеблется и никак не может решиться уже чересчур долго, и это даже начинает раздражать. — Ты и сам знаешь, что должен делать. Тебе стоит завершить задание побыстрее. — его тон ожесточается. — Давай. Добей его. — Но я... я не могу! Конечно, раньше Мичидзу, которому ещё и восемнадцати не исполнилось, никогда не приходилось подобным заниматься, но Дзёно считает нужным преподать ему этот урок. Тачихара должен в полной мере осознавать, на что подписался, вступив в элитный боевой отряд. У него уже нет выбора, нет пути назад. Если он хочет прижиться среди ищеек, ему придется делать такие ужасные вещи, о которых он до этого и подумать не мог. Он должен научиться убивать. И Дзёно очень нравится мысль стать в этом его наставником. Рука Тачихары дрожит так, что он физически не в состоянии прицелиться и нажать на курок, а сердцебиение настолько громкое, что, скорее всего, оглушает его самого. Но Сайгику этим искренне наслаждается. — Можешь. И ты это сделаешь. — Дзёно приподнимает его локоть до нужного уровня и фиксирует, вынуждая направить пистолет точно в грудь их сегодняшней цели. Он ласково поправляет положение его пальцев, отгоняя мысли о том, как приятно было бы сжать их до хруста, и будто бы случайно проводит рукой по чужому бедру. Ему нужно отвлечь Мичидзу как можно сильнее, достаточно для того, чтобы подтолкнуть к решению, избавив от лишних мыслей, и достичь желаемого результата. Еле заметные поглаживания заставляют кожу Тачихары покрыться мурашками, а его пульс ещё больше сбиться с ритма. Тепло его тела будоражит — Сайгику так и тянет стиснуть посильнее и впиться в него ногтями, оставляя кровоподтеки. Но пока рано. Рано. — Тачихара-кун, соберись. Ты же ищейка. Это твоя работа, не так ли? Ну же. Разве, по-твоему, он не заслуживает наказания? Мы же вместе занимались этим делом. Неужели ты забыл, что он сделал? — Нет, конечно нет! Но ведь необязательно его... Можно просто арестовать, чтобы его отдали под суд и наказали... по закону? — Мы и есть закон. Суд? Думаешь, в тюрьме он действительно получит то, что заслужил? Считаешь, человек, занимавшейся продажей детей, может искупить свою вину тюрьмой? Уж поверь, даже с одного ребенка этот ублюдок получал столько денег, что ему не составит труда оплатить себе хорошего адвоката и добиться самого мягкого решения. Более того, со своими средствами и связями он и весь суд сможет купить. Мы ведь не можем допустить, чтобы он так легко отделался, правда? Дзёно увещивает его, уговаривает самым нежным и убедительным тоном, на который только способен. Факты в его обольстительных речах смешиваются с ложью и откровенным преувеличением, но Тачихара, утопающий в страхе и сомнениях, этого не замечает. — Я не знаю, как правильно поступить... — Я уже сказал как. Давай, Тачихара-кун. Не заставляй меня сомневаться в том, что ты подходишь для службы в Ищейках. Такие подозрения... — Дзёно внезапно перекладывает пальцы на его горло, надавливая и чувствуя будоражащее биение крови в сонной артерии. У Мичидзу перехватывает дыхание: то ли от давления, то ли от определенных неприятных воспоминаний об их первой встрече. — Могут очень дорого тебе обойтись. Ты же не хочешь, чтобы я задумывался о степени твоей верности нашему отряду и возможном предательстве, ведь так? Потому что если у меня хотя бы на секунду возникнет такая мысль... ты пожалеешь о своем появлении на свет. Преступник, пользуясь тем, что ищейки отвлеклись и словно бы забыли о его существовании, старается как можно тише отползти. Не очень успешно, с учетом отвратительно громкого сопения и мешающей двигаться травмы. Дзёно лишь презрительно морщится в ответ на эту жалкую попытку, сдерживая порыв просто пнуть это ничтожество, и вновь обращает внимание на младшего сослуживца, теперь вместо удушения поглаживая его шею большим пальцем и перемещая ладони чуть ниже. — Видишь, он пытается сбежать. Оставишь всё как есть? Позволишь ему уйти? В глубине души ведь ты именно этого хочешь? Ну давай, пусть идет. — С-стой, ни с места! Иначе выстрелю! — Тачихара, от волнения даже немного заикаясь, лихорадочно снимает предохранитель и хватается за пистолет двумя руками: судя по всему, одной сейчас он не в состоянии его удержать. — Вот так, молодец. — на губах Сайгику появляется предвкушающая усмешка, которую он не может скрыть. Этот наивный малыш уже поддался влиянию, уже позволил получить власть над ним, остается лишь слегка надавить, и он сделает всё, что ему скажут. Надо просто не торопиться и не переборщить. Впрочем, с жадностью, свойственной Дзёно, такой план кажется трудновыполнимым. — Пожалуйста, не надо, молю! Пощадите! Всё что угодно! — Ах, "пожалуйста, не надо, пощадите"? — со сладкой улыбкой просюсюкал Дзёно, передразнивая свою сегодняшнюю жертву. — Как мило. Это кричала та пятилетняя девочка два месяца назад, пока ты со своими подельниками силой запихивал её в багажник? Или, может быть, семилетний мальчик, которому ты сломал руку, когда он попытался сбежать? Дзёно с удовольствием ощущает, как его слова достигают цели. Тщательно раздуваемые ярость и ненависть медленно поднимаются внутри Тачихары, из еле тлеющего уголька превращаясь в настоящий пожар. Мичидзу был чересчур впечатлен заданием еще во время прочтения досье — для совсем неопытного новичка это правда тяжелое испытание — но теперь, когда ему старательно напоминают о подробностях дела, его контроль над эмоциями окончательно ослабевает. Он уже не обращает внимания и на руки Сайгику на своих плечах, что тоже является маленькой, но важной победой. Касания должны были якобы служить моральной поддержкой, но на самом деле со времен вступления в отряд любой тактильный контакт с ним довольно сильно пугал Тачихару. Дзёно это было прекрасно известно с самого начала. И он с удовольствием этим пользовался. Невинность и восприимчивость Тачи его до крайности возбуждают — нестерпимо хочется вывести его на эмоции, заставить злиться, дрожать от ужаса и захлебываться рыданиями, хочется сломать его, утопить в собственной жестокости, вылепить из него свое подобие, извратить его и навсегда привязать к себе. Сделать его одним из них действительно было прекрасной идеей. Сложно представить более интересную и удобную игрушку. Игрушку, которая находится полностью в его власти. Однако не стоит спешить. Чем дольше он будет растягивать удовольствие, чем дольше Тачихара будет метаться в сомнениях и путаться в противоречивых эмоциях, тем слаще итоговый результат. Пока что цель у Дзёно всего одна — добиться от него столь желанного проявления жестокости. И, возможно, ещё немного развлечься. — Ну же, Тачи-кун, — Сайгику безумно приятно ощущать, как Мичидзу реагирует на сокращение его имени и на провокационный шепот ему на ухо. — Просто взгляни на него. Разве ты видишь перед собой человека? Он вообще достоин называться человеком? Это ведь не человек, это всего лишь жалкое, омерзительное насекомое. В нем нет ни капли хорошего. Он — монстр, недостойный человеческого к нему отношения. Он — гниль, отброс общества, не заслуживающий жизни. Избавить нормальных людей от него —  разве это преступление? Это всего лишь общественно-полезное деяние. Мир станет лучше, если в один прекрасный момент он просто... исчезнет. Думаешь, найдется хоть один его знакомый, который будет оплакивать его? Кто-нибудь испытает после его смерти что-то кроме облегчения? Жалкий скулеж преступника не вызывает у Дзёно не капли сострадания — он слышал такое сотни раз — но Тачихара, ни разу не убивавший людей, совсем другое дело. Однако его разум уже под контролем слов Сайгику, он уже проигрывает, уже не может сопротивляться. Дзёно прекрасно знает, как это всё воздействует на Мичидзу: непрерывная негромкая речь, заставляющая против воли вслушиваться в нее, смешиваясь со стуком сердца и беспорядочными просьбами о помощи, превращается в раздражающий нервы шум, в постоянный гул, который хочется прекратить... Тачихара перестает осознавать происходящее и наконец-то достигает точки кипения. Дзёно буквально физически ощущает, как в его голове что-то щелкает. Раздается оглушительный выстрел. Дзёно криво ухмыляется, слыша чавканье входящей в тело пули и прерывистый выдох Тачихары, когда он, точно ядовитую змею, отшвыривает пистолет на землю. Осознавший, что именно он натворил, Мичидзу закрывает лицо руками, становясь похожим на напуганного ребенка: визг раненого даже теперь не смолкает и становится только громче. Тачихара совсем не целился и, кажется, зажмурился, пока стрелял — выстрел пришелся в живот. — Какой ты умничка, я горжусь тобой. — Дзёно разворачивает его к себе, целуя в щеку, притягивает в объятия и мягко гладит по спине. Тачихара жалобно всхлипывает, наивно утыкаясь ему в плечо — у Сайгику от этого звука сладко трепещет в груди. Так очаровательно: даже после запугиваний и угроз он инстиктивно тянется к нему, ищет поддержки. И главное, то, что приводит Дзёно в восторг — этот милашка только что своими руками нажал на курок, стреляя в человека и намереваясь его убить! Так и хочется не выпускать его, прижимать сильнее, вслушиваясь в каждое взволнованное колебание сердечного ритма, целовать и, возможно, ... Но Дзёно вынужден отстраниться — у него ещё остались небольшие планы на умирающего. И на Тачихару, конечно, тоже. — Ты молодец. Только есть одна маленькая проблемка, Тачи. Ты его не убил. — Дзёно не торопится, с каждым словом подходя всё ближе. — Ты всего лишь задел его желудок: он проживет ещё минимум сорок минут, если не дольше. Неужели тебе этого хотелось? Хотелось посмотреть на его долгую агонию, на осознание того, что помощи ждать неоткуда, в его глазах, на то, как он мучительно медленно истечет кровью? — Нет! Нет! Я не хотел такого, правда! Дзёно склоняется над преступником — имя ничтожества, которое сдохнет в ближайшие нескольких минут, ему совершенно безразлично — и в задумчивости обводит кончиками пальцев рану на боку. Осторожно ощупывает её края, изучая расположение и размер, и с улыбкой оборачивается к Тачихаре. — Ай-яй-яй, Тачихара-тян. Тогда мне придется доделать работу за тебя. Но постарайся больше меня так не разочаровывать. — Сайгику резко проникает рукой внутрь, засовывая пальцы глубже и разрывая плоть ещё сильнее. От громкости прозвучавшего вопля Тачихара вздрагивает всем телом и отшатывается назад. Кровь начинает литься активнее, стекая по запястью Дзёно, продолжающего с неизменной садистской усмешкой ковырять рану. Крики становятся пронзительнее — Мичидзу, неспособный это выносить, судорожно пытается то ли заткнуть уши, то ли спрятать лицо в ладонях, чтобы не видеть и не слышать всего происходящего. Но планам его напарника это совершенно не подходит. Ему нужно, чтобы Тачихара на это смотрел. — Не закрывай глаза. Если ты желал проявить милосердие, тебе следовало добить его сразу. Не забывай, я делаю это только из-за тебя. Потому что ты оказался слишком слабым. С этими словами Дзёно достает катану из ножен, подцепляет лезвием поврежденные ткани, просовывая его внутрь, почти до костей, и рассекает бьющееся в конвульсиях тело. Длинный порез проходит через правый бок и грудную клетку почти до плеча с хирургической точностью — ни один жизненно важный орган не задет, и преступник всё ещё остается жив. И всё ещё радует слух Сайгику восхитительными звуками — криками, стонами боли и завываниями. Руки Дзёно слегка подрагивают от возбуждения, а лицо приобретает всё более маниакальное выражение: ощущаемый диапазон чужих негативных эмоций, тем более в двойном объеме, совсем не помогает его самоконтролю. Ему хочется больше, ещё больше. И кто он такой, чтобы отказывать себе в развлечениях? Сайгику начинает неспешно, наслаждаясь каждой секундой, расширять рану в районе чуть повыше солнечного сплетения, вручную, иногда помогая себе перочинным ножиком, отрывает маленькие кусочки кожи и плоти под ней. Осторожно, не торопясь, чтобы не отправить объект развлечений на тот свет раньше времени. Жира в теле этой пародии на личность омерзительно много, зато пространства для маневра больше — он успеет сойти с ума от адской боли и отчаяния прежде, чем будут нанесены летальные повреждения. — Дзёно-сан, зачем вы это... — голос Тачихары срывается, звуча всё нервознее: Мичидзу, кажется, уже на грани истерики. — Зачем? Я всего лишь завершаю твою работу и делаю то, чего он действительно заслуживает. Это — просто возвращение ему тех страданий, которые он причинил невинным людям, понимаешь? — Дзёно задумчиво стягивает испорченные перчатки, сосредоточенно поддевая за кончики пальцев — насквозь пропитавшаяся кровью ткань прилипает и снимается крайне неохотно; отбрасывает их в сторону и... с невозмутимым выражением лица запихивает один из отрезанных кусков сырого мяса себе за щеку. Он запускает руки в разодранную грудную клетку и наконец добирается до костей, просовывая под них пальцы: Тачихара за его спиной зажимает рот руками, изо всех сил сдерживая рвотные позывы, но уже не отводит взгляд — скорее всего, просто не может. Ребра в стальной хватке ищейки ломаются с громким приятным хрустом — после поддерживающих операций его физической силы хватает на подобные действия. Дзёно с легким разочарованием замечает, что стало чуть тише: преступник уже не кричит, только хрипит, задыхаясь. Какой-то из осколков кости проткнул ему легкое. — Эх, надо было сначала отрубить ему все конечности, он бы кричал подольше. — с сожалением говорит Сайгику, трогая языком и слегка пожевывая ошметок ещё теплой плоти. Испытывает ли он удовольствие от каннибализма? Со стороны выглядит именно так, однако на самом деле... Привкус крови во рту ему нравится, но не более того. Единственное, ради чего Дзёно это делает, то, что приносит ни с чем не сравнимое блаженство, это та гамма чувств, которую ощущают люди при виде него,  с жуткой ухмылкой откусывающего части от только что вырезанных им же органов. О, эта великолепная смесь ужаса, непонимания, отвращения, отчаяния и беспомощности... она явно того стоит. Стоит даже поедания кусков их отвратительных тел и использования сомнительных навыков собственного артистического таланта, чтобы казаться, возможно, намного бесчеловечнее и ужаснее, чем есть на самом деле. Дзёно снова вынимает нож — времени осталось совсем немного. Конечно, он мог бы растянуть это развлечение на часы, даже дни, продлевая пытки (живьем кожу содрать, например), не позволяя своей игрушке раньше положенного получить освобождение в виде смерти... Но сегодня это убожество не более, чем реквизит. Реквизит, необходимый для достижения нужного эффекта. И со своей ролью он полностью справился. Теперь демонстрацию пора заканчивать: едва ли Тачихара способен вынести больше. Сайгику может, даже не видя его и не прислушиваясь к его пульсу, понять, насколько он хочет исчезнуть и оказаться как можно дальше отсюда, насколько он подавлен и растерян. Это уже отнюдь не первая попытка приручить его и не первое проявление жестокости, но так далеко Дзёно раньше не заходил. И таких результатов ещё не добивался. Пусть он и вынужден завершать работу самостоятельно, потому что Мичидзу сейчас в полной прострации и не сделает совершенно ничего, Дзёно более чем доволен плодами своих трудов. При мысли о Тачихаре, выпускающем пулю в человека, любящая восхищенная улыбка так и просится на лицо — как же он всё-таки очарователен. Сегодня им, пожалуй, можно гордиться. Он так похож на самого Сайгику в детстве... схожесть их судеб действительно очень занимательна: может быть, именно поэтому Тачи-тян вызывает у него столь нерациональный интерес, желание стать ближе, точнее — приблизить его к себе. Погрузившись в размышления, Дзёно почти с нежностью перерезает крупные вены и артерии, смакуя каждое движение лезвия, и изящным театральным жестом вырывает сердце из груди. Склизкое, истекающее остатками крови, ещё теплое — оно завораживающе трепещет в его руке, продолжая рефлекторно биться и пульсировать, хотя в этом уже нет никакого смысла. Тихое надрывное сипение мгновенно прекращается: стараниями Сайгику только что была оборвана очередная никчемная жизнь. — Хочешь посмотреть поближе? — невинно улыбается Дзёно, любовно поглаживая влажные стенки и слегка укачивая отделенный от тела орган в ладонях. Тачихара давится воздухом, неспособный бороться с охватившим его шоком, и пятится назад, безуспешно стараясь отгородиться от всего происходящего. — Нет! Нет-нет-нет-нет-нет-нет! Сайгику невозмутимо встает с земли и шаг за шагом неторопливо приближается к нему, по дороге подбирая валяющийся на асфальте пистолет. Рукава его рубашки до локтей пропитаны кровью, ей же запятнаны колени и грудь. Мичидзу спотыкается и загнанно замирает, упираясь в стену за его спиной. Он прижимается к ней, машинально царапает её ногтями, словно надеется, что она внезапно исчезнет или сквозь неё получится пройти, но стена, разумеется, никуда не девается. Сбежать у него не выходит — Дзёно подходит вплотную и берет Тачихару за подбородок, небрежно отшвыривая вырезанное сердце куда-то в сторону. Испачканные пальцы оставляют следы на его щеке. Наверняка ему к лицу такой красный, жаль, что не получится этого оценить. — Не стоит разбрасываться оружием, Тачи-тян, ты же полицейский. — Тян...? — Тебя что-то не устраивает, Тачихара-тян? Есть возражения? — Дзёно ласково проводит по его нижней губе большим пальцем, приоткрывая чужой рот, и проникает глубже, заставляя ощутить на языке вкус крови. Мичидзу протестующе уворачивается и пытается освободиться из его хватки, но тут же останавливается и замирает, словно загнанный в ловушку зверек. Потому что в его горло упирается дуло пистолета. — Не так быстро, малыш. Тебе нужно научиться ответственности. Особенно в обращении с такими опасными игрушками. Нельзя швырять их куда попало. Тем более... — его выражение лица ожесточается, а на губах появляется очень нехорошая ухмылка. —... не поставив на предохранитель. Осознание сказанного настигает Тачихару через пару секунд: его сердечный ритм сходит с ума, а он сам перестает даже дышать, как будто полная неподвижность и молчание могут спасти его от пули в голову. Сопротивление сходит на нет, и Дзёно может беспрепятственно втиснуть колено между его ног, с силой вжимаясь бедром в пах и мысленно тая от вызванного этим действием испуганного всхлипа. Ощущение власти пьянит: он больше не сдерживает себя, грубо целует Мичидзу, больно кусая за нижнюю губу и — соблазн услышать реакцию на это слишком велик, чтобы сдержать желание — языком проталкивая кусочек человеческого мяса ему за щеку. Дзёно тут же отпихивают, несмотря на угрозы оружием. Тачи-тян судорожно кашляет, несколько раз ударяя его ладонью в плечо, и с ужасом выплевывает огрызок плоти на землю. Сайгику не мешает: сковавшего за этот момент чужое тело страха и отвращения вполне хватило для его морального удовлетворения. Впрочем, это не повод давать Мичидзу лишнюю свободу и выпускать. Они ведь ещё не закончили. — Почему?! Почему вы это делаете?! Дзёно-са... — дуло, приставленное почти вплотную к нижней челюсти, вынуждает Тачихару замолчать. Дзёно надавливает пистолетом, приподнимая его подбородок и заставляя запрокинуть голову сильнее, открывая себе доступ к незащищенной шее. Свободной рукой он вытаскивает пуговицы из петель, постепенно расстегивая рубашку и с нескрываемым удовольствием касаясь губами обнажаемых участков кожи. Возня с неудобной пряжкой ремня слегка раздражает — в качестве мести на ключице остается след от зубов и небольшой засос. — В том, что происходит, виноват ты и только ты. — Тачихара в его руках захлебывается рыданиями: Сайгику слизывает и сцеловывает соленые капельки, стекающие по лицу. Слезы такие вкусные... особенно его слезы. — Ну-ну, не надо плакать. Я не хочу причинять тебе вред, и тем более не собираюсь убивать. Пойми, Тачи-тян, я просто забочусь о тебе. Ты мой ученик, я несу за тебя ответственность и не могу допустить, чтобы тебя сочли бесполезным для отряда и устранили. Всё, что я делаю, я делаю для твоего же блага. Ты должен понять одну простую истину — мир жесток, а люди — отвратительные, порочные существа. Либо мы избавимся от нарушителей справедливости, либо от их рук пострадают невинные гражданские, которых мы поклялись защищать. Он прерывается, чтобы впиться в его губы болезненным, беспощадным поцелуем, жадно собирая языком остатки крови изо рта. Хочется больше, сильнее, агрессивнее, хочется услышать его крики — но нельзя слишком вредить новобранцу и лишать военную полицию полезного подчиненного. И нельзя отнимать у себя долгосрочное развлечение, хотя он и почти срывается. —Кого ты выберешь — жизни сотни ни в чем не повинных детей или одного морального урода?  — Прижав чужое запястье к стене, Дзёно плавно проводит пистолетом ниже по шее, заставляя Мичидзу нервно сглотнуть. Оглаживает вдоль ключиц, спускается к груди — ствол ненадолго оказывается направленным прямо в лихорадочно стучащее сердце — и дразняще касается соска прохладным металлом. Кожа Тачихары покрывается крупными мурашками, он снова дрожит всем телом — наверно, ни один замученный до полусмерти подозреваемый не сравнится со столь прелестной реакцией на простые действия. — А сделать этот выбор ты обязан. Таковы законы социума, и такова наша судьба. И если ты не готов это принять, ты не сможешь стать частью Ищеек. Мы оба не желаем такого исхода, правда ведь? — Х-хватит, перестаньте, пожалуйста...— Тачи пытается увернуться от соприкосновения с заряженным оружием настолько, насколько может, но не решается использовать единственную незафиксированную руку. Страх слышен в каждом из хаотичных движений, вдохов и подавленных всхлипываний. Дзёно безумно нравится, как Мичидзу невольно ерзает по его бедру, потому что отстраняться ему просто некуда, как его ужас смешивается с невыносимым смущением, когда его второй сосок по кругу обводят дулом пистолета, прижимаясь ещё ближе и возбужденно дыша ему в шею. Сайгику расстегивает его ширинку, всё это время направляя пистолет в солнечное сплетение для предотвращения любых возражений, и проникает рукой внутрь брюк, поглаживая низ живота и бедро без препятствий в виде ткани. Стягивает штаны вместе с бельем и, прежде чем продолжить, наконец ставит на предохранитель и убирает оружие в карман плаща, понимающе хмыкая в ответ на облегченный выдох Тачихары. Ладонь Дзёно обхватывает член, заставляя Мичидзу снова напрячься и прогнуться в пояснице, когда палец осторожно потирает головку. — Прекратите! — нажим чуть усиливается, и Тачихара практически срывается на визг. — Посмотри на меня, Тачи-тян. Слушай внимательно. Я правда беспокоюсь о тебе и желаю только добра. И я знаю, что для тебя лучше, чего ты на самом деле хочешь. Даже если ты это отрицаешь. Да, тебе трудно принять то, что произошло, но дай мне помочь. Ну же, я всего лишь стараюсь тебя успокоить. — Хочу на самом деле? О чем это вы? — Признай, я ведь в глубине души тебе нравлюсь, не так ли? Дзёно с лукавой улыбкой обнимает его за талию под рубашкой, притягивая ближе. — Твое сердцебиение, дыхание, непроизвольные жесты, когда засматриваешься на меня, выдают истинные желания. Ты ведь совершенно открыт и беззащитен. Подумай сам вот о чем: я угрожаю тебе пистолетом, тебе — одаренному, управляющему металлом, и у тебя даже мысли не возникает использовать дар! Маленький, глупый котенок. — Сайгику с нежностью чмокает в висок Тачи, пришибленного осознанием столь фатальной ошибки. — Просто позволь заботиться о тебе, и всё обязательно будет хорошо. Дзёно очень, очень долго старался и работал ради того, чтобы Тачихара рядом с ним чувствовал мнимый покой и безопасность, чтобы, становясь свидетелем пыток и убийств, он  принимал утешения от человека, чьи руки во всех смыслах по локоть в крови, чтобы ждал похвалы и одобрения от него: и сейчас он с невероятным удовольствием чувствует, что это было не напрасно. Мичидзу, обмякший и в мучительных раздумьях соскользнувший чуть ниже по стене, сам хочет сдаться в руки Дзёно, убедить себя в его благих намерениях. Он, как маленький недолюбленный всеми ребенок, так наивно и глупо стремится поверить в чужую бескорыстную любовь и заботу, во всю чушь, что ему наговорили, ведется на каплю проявленной к нему ласки. Управлять им слишком легко. — То есть, это была всего лишь, — Мичидзу недоверчиво замолкает на пару секунд. — проверка?! Вам ведь приказано убить меня, если я сбегу из ищеек, да? — Да. — Дзёно делает максимально честное и искренне сочувствующее выражение лица, на какое только способен. Проверка? Ну разумеется, нет, он всего лишь развлекался, но Тачихара сейчас примет от него почти любую ложь. — Но, признаюсь, я совершенно этого не хочу. Я пытался подготовить тебя к тому, что может ждать тебя в будущем. Будет ещё множество заданий, намного более опасных, жестоких и пугающих, и я должен убедиться, что ты не провалишься из-за овладевших тобой чувств. Бурные эмоции для военного — недопустимая роскошь. Сайгику касается искусанных губ в поцелуе: уже мягче, трепетнее. Его сердце замирает от восторга, когда Тачихара полностью капитулирует и самостоятельно — неловко, неумело и потерянно — ему отвечает. Он совершенно не умеет целоваться, но Дзёно всё равно становится душно и словно нечем дышать. В штанах давно уже чересчур тесно от его плача, просьб прекратить, металлического привкуса во рту и распаляющих прикосновений через одежду. И теперь он точно может получить желаемое. — Умничка, постарайся еще чуть-чуть. — шепчет Дзёно на ухо Тачи, в это время послушно вылизывающего его пальцы от запекшейся крови, и довольно жмурится, когда язычок проходится между ними, оставляя большое количество слюны. Тачихара, абсолютно разбитый и апатичный, уже не думает сопротивляться. Он, как послушная кукла, обхватывает Сайгику ногами за талию, повиснув на нем и доверчиво вцепившись в его плечи, пока в него аккуратно вводят один влажный палец. Никак не мешая, только всё ещё машинально всхлипывая. Его тело в руках ощущается таким хрупким и маленьким, словно рассыплется от одного неосторожного движения, но Дзёно это ужасно нравится. Он, сходящий с ума от тихого хныканья Мичидзу, продолжает растягивать, изучать его изнутри, запоминая, где нужно коснуться, чтобы вынудить выгнуться и жалобно застонать. — Больно. — как-то по-детски бормочет Тачи, утыкаясь носом ему в плечо. — Расслабься, малыш, обещаю, скоро будет приятно. — протолкнув два пальца немного глубже и слегка сгибая, Сайгику задевает простату, вызывая этим писк не ожидавшего такого Тачихары. — Думаю, достаточно. Чшш, потерпи немного. Даже несмотря на растяжку, внутри Мичидзу возбуждающе узко. Требуется вся выдержка, чтобы не начать жестко трахать, выбивая из него крики боли и чувствуя стекающую по бедрам кровь, однако Дзёно терпит и плавно, постепенно двигается, давая ему привыкнуть. Впрочем, сейчас Тачихара едва ли будет возражать. — Тачи-тян, ты просто чудо. Я люблю тебя. — Сайгику сжимает зубами его шею, насаживая его на член до упора, и почти с облегчением толкается с желанной силой. От податливости и послушания Тачихары ему буквально сносит крышу, он уже не может остановиться, с трудом сдерживая себя от того, чтобы не искусать или исцарапать плачущего от интенсивности Мичидзу с ног до головы, пометить каждый сантиметр его тела синяками и кровавыми рубцами, сделав окончательно и бесповоротно своим. Дзёно судорожно шепчет что-то о том, как Тачи-тян прекрасен, сам не до конца понимая, что именно говорит, и оставляет на его лице беспорядочные поцелуи, ускоряет темп, больше не слыша и не чувствуя ничего, кроме грохота его пульса в ушах, тепла и мягкости его кожи, пальцев, почти рвущих ткань формы на плечах в попытке удержаться. Он словно в лихорадке от близости Тачихары, ему невыносимо горячо — и Сайгику кончает, в последний момент усилием воли отстраняясь и изливаясь на асфальт. Тачи обессиленно стонет, почти падая — Дзёно несколько раз быстро проводит рукой по его члену, доводя до разрядки, чмокает в уголок губ и отходит на пару шагов. Без поддержки Тачихара сползает по стене, безрезультатно пробуя встать на трясущихся ногах. Приходится помочь ему кое-как одеться и поднять с земли, практически беря на руки. — Нас должны забрать, подожди, я позвоню. — нашарив телефон, Сайгику использует голосовой помощник. Долгие гудки — и раздраженный голос из трубки: — Еду я, скоро буду, отвали! Звонок тут же отключается. — Кажется, она сегодня опять не в духе. — под нос бубнит Дзёно, притягивая к себе меланхолично застывшего Тачихару: он, видимо, утомился настолько, что не удерживает глаза открытыми и безвольно виснет на чужом плече. На соседней улице раздается приближающийся рев мотора, и из-за поворота вылетает, резко тормозя, джип, принадлежащий военной полиции. Теруко выскакивает из автомобиля, хлопая дверцей, и, уперев руки в бока, окидывает недовольным взглядом улицу, изуродованный труп и стоящих перед ней ищеек. Рассматривает пятна на форме; не скрывающего хорошего настроения Дзёно, сейчас подозрительно похожего на героя фильма ужасов; помятого и зареванного Тачихару с криво застегнутыми пуговицами на рубашке — и лишь раздраженно цыкает: — Опять увлекся, придурок? Салон мне не испорти, а то я тебе руки поотрываю, маньячина недоделанная. Залезайте оба, живо, иначе без вас уеду. — она запрыгивает обратно на водительское сиденье, тыкая на какие-то кнопки и демонстративно игнорируя коллег. Но затем, когда Мичидзу из-за дрожи в руках раза три промахивается, пытаясь застегнуть ремень безопасности, её грубый тон слегка смягчается, и в нем даже звучит нечто, отдаленно напоминающее сочувствие. — Тачихара-кун, ты там живой вообще? — Жи... вой. — шмыгает носом Тачихара, наконец не без помощи Дзёно попавший в злосчастное крепление. — Ну хорошо. Слепошарый ты олень, что я говорила про твои методы обучения?! — Не запугивать новичков до полусмерти. — заученно бубнит Дзёно, картинно отворачиваясь к окну и, несмотря на угрозы, расслабленно откидывающийся на кресло. — Чисто технически, это была просьба командира, а не ваша. Вы и сами не лучше, Теруко-сан. — А ну отставить споры. Не беси меня ещё больше. Ты внутренности по всей улице размазал, а убирать кто будет? Ещё раз натворишь такое в жилом районе, заставлю самого вылизывать асфальт. Сайгику просто скептически хмыкает вместо ответа — он никакой вины за собой не чувствует, абсолютно. Теруко злобно рычит и чересчур резко вжимает педаль газа в пол, чуть не снося фонарный столб на углу улицы. Доверять вождение автомобиля девочке, у которой руль находится на уровне глаз, никогда не казалось слишком хорошей идеей, но, как ни странно, пока что на её счету не было ни одного сбитого пешехода. "Или," — мрачно усмехается Дзёно про себя, — "она очень хорошо прятала их трупы." Замкомандира, ни капли не переживая об опасности аварии, набирает кого-то по рабочему телефону и на ходу диктует адрес, откуда они только что уехали. Наверняка собирается отправить заниматься грязной работой одного из рядовых солдат: Дзёно злорадно предвкушает их возможную реакцию на то, что им придется там увидеть, и с такими приятными мыслями устраивается поудобнее, готовясь пережидать долгую дорогу в штаб. Уставший, изнуренный переживаниями Тачихара через некоторое время засыпает прямо в служебной машине, соскальзывая со спинки сиденья и случайно роняя голову ему на плечо. Сайгику приобнимает сладко посапывающего на нем Мичидзу, легонько приглаживает торчащие во все стороны пряди волос, неспеша перебирает их и тихо, почти любовно шепчет ему в макушку, зная, что его всё равно не услышат: — Тачихара-тян, ты уже никуда от меня не денешься. И это правда. Дзёно уже никогда никуда его не отпустит. Тачихара отныне принадлежит только ему. Возможно, однажды Дзёно сможет с гордостью услышать, как его дыхание будет замирать от садистского восторга, когда он самостоятельно вгонит кинжал в плоть очередного ничтожного червя. Возможно, когда-нибудь он действительно станет тем, кто понимает и принимает Дзёно, кто разделяет его темную сторону. Сайгику надеется, что рано или поздно сбудется его мечта сотворить из этого невинного маленького мальчика свою копию или даже что-то похуже. А если нет... однажды Дзёно сможет заставить Тачихару захлебнуться в его собственных слезах и крови. Сможет насладиться его отчаянными криками, пока он будет срывать голос. Сможет сломать каждую кость в его теле. И наконец навсегда забрать его сердце себе — тем или иным способом.