Оди

Сынмин бы сейчас съел тирамису - но из сладкого у него дома только печенье топлёное молоко, лежащее уже месяца три в пакетике, забытое, как и он сам, на полке с кастрюлями и мисками, никого не привлекающее, как и он нахуй сам. Сынмин бы сейчас выпил чашечку кофе - но даже мерзотные порционные пакетики 3 в 1 закончились, что уж говорить о растворимом. Ни аромата, ни вкуса, ни срачева после выпитого не получить, как и человека, делавшего завтраки по утрам. Сынмин бы сейчас закурил - но он в порывах угодить любимому бросил, а сейчас, отрыв старый пустой под и мерзотную одноразку, стоит на балконе и кажется жалеет, что срачево и обсер произошли не от кофе. Ему нужно отвлечься, но раньше хватало молча обнять того, кто сейчас обнимает другого, забыв о своём Оди напрочь, а не как белобрысый еблан бьется об стенку то головой, то всем телом, и не важно, какая это стена: реальная, как его протекающая крыша, или нереальная, как эйфория от дорожки. Сынмин сейчас в клубе. Это место - абсолютный стандарт для ебанутых: биты больно отдают куда то в желудок и кишки, наливают без лимитов, пидоры сосутся по углам, колбасня из бухих в конвульсиях, туалетные кабинки не то в моче, не то в конче, ну и конечно химозное топливо - порошок ручной работы. Короче, по адресу. Глаза болят не то от вспышек света, не то от недосыпа: сила спазма отдаёт остротой в виски. Он пришёл сюда, чтобы снова потеряться, но на этот раз в четырёх стенах не квартиры, а хлипкой кабинки туалета. Уже плевать, из чьих рук брать, лишь бы забыть хоть на денёк, чьи руки брали его. Он не подсевший на наркоту, нет, но он знатно сел нахуй и морально, и финансово, и напрямую, как и было с Чонсу, как и есть без Чонсу. Просто сейчас надо, это ситуация такая, честно, другого варианта нет, да и не будет с ним ничего от одного раза, раньше же пробовал и обошлось, да? Блять, да поебать вообще. Для кого он себя бережёт, почему отговаривает? Перед глазами чужие массивные ботинки и яркая карточка супермаркета, нос ощущается как очко после острой еды, а задницу морозит плиточный пол. Ня, пока. Ничего в жизни не вечно, поэтому моё грустное ебло заиграло новыми красками! Мне весело. Сердце скачет во всю, кажется, под биты песенки, из колонок ссущей в уши. Боже, подай мне знак, если я ещё не безнадёжен. А, вот и знак: я наконец увидел лицо парня из туалета. Он сел напротив меня. Сука, как же мне от этого смешно, я готов растечься лужей под его взглядом. Он мне улыбается, почему? Я слишком плохо выгляжу? Как меня зовут? Прикольные шмотки? Познакомиться вне клуба? Смотаться куда-то подальше? Не думать, что навязываешься? Выпить за твой счёт? Хорошо, давай. Жидкость в стакане оказывается невиданным дерьмом, алкоголь саднит горло и кипятком отдаёт в желудке. Я не слышу и не хочу слышать, что ты говоришь, как там тебя, Гониль, да? Более того, я тебя почти не вижу. Странно, у бара вроде хороший свет. Всё превращается в кашу. Я чувствую руку на ноге: она поднимается все выше, но в итоге остаётся на плече, выдох. Я пытаюсь сказать, что меня мутит, мне плохо, я сейчас вырву, упаду и не встану, ты меня слышишь? Куда ты меня ведёшь? Не трогай меня. Тело не слушается. Что ты хочешь, где мы? Рыжий свет фонаря режет. На прокуренном у здания воздухе не лучше. Блять. Меня пнули, кинули, а я улетел и распластался, как лист картона. Я лежу один у дороги. Надо уйти. Меня кто-то зовёт? Что-то знакомое. Чонсу? Не может быть. Надо срочно идти, точно. Уже совсем темно и прохладно, а меня наверняка ждут дома. Надо идти, а я не могу подняться. Мне ужасно холодно и тошно. Видимо, тот чувак был не знак божий, а целый дар. Странно, что убежал. Голова тормозит, глаза стеклянные, конечности ледяные. Сынмин бы сейчас выкурил сигарету из новенькой пачки, закусив обоссаным печеньем, но снова есть одно но. На снегу лежит оно: тело - как говорил тот, кто бросил, чьё имя замёрзло в последнем выдохе - Оди.