Предатель

Николай крепко прижимает его руку к груди, обнимает, чуть ли не баюкает, как маленького ребенка. Все как в тумане, голова плывет, будто это он сам принял яд, а не До-... Фёдор. Его звали Фёдор. Клетка рушилась, его сердце, раньше испуганной птицей суматошно стучавшее о ее прутья, сейчас съежилось, замерло, забилось в дальний угол под ребра и наотрез отказывалось осознавать происходящее. Потерю? Финал игры? Николай думал, что играть будет весело. Что если заботливо укрыть труп пледом, то гниющая плоть снова станет живой и восхитительно теплой, что если красиво сервировать стол, то никто не заметит, что молочный поросенок фарширован опарышами, а не сочными яблоками, что никто не заметит, чем именно пропитан он сам, все его до чертиков гниое естество, умещающееся в жалкую горку серого студня весом около полутора килограммов. Но Фёдор замечал. Фёдор знал все с самого начала, и Николай его за это ненавидел - при всем своем понимании он не увидел самого главного и самого чертовски очевидного для всех, кроме себя и Николая. Вот только Николай успел в последний момент понять, а Фёдор нет. Не хватило пары секунд. Клетка бесполезна, когда нет человека, у которого были ключи. Долгими ночами он ворочался в постели, слушая, как вопросы копятся, копятся и копятся, стучат о черепную коробку, как надоедливые уличные птицы, разнеженные прохожими и откормленные людскими объедками, жадно требующими все больше и больше. Находиться внутри своей головы было невыносимо, невыносимо было вставать по утрам, запихивать у себя еду, одеваться, выходить на улицу и каждый день пытаться притворяться, что ничего такого не происходит - и невыносимо было пытаться объяснить. Неужели им всем хорошо живется в этом аду? Неужели они просто смирились с тем, что им никогда не вырваться в чистое небо? Неужели им просто все равно? А потом появился Фёдор. Незаметно, для самого Фёдора будто бы буднично и даже как-то рутинно, и сногсшибательно, все мировоззрение перетряхивая для Николая. Мы никогда не говорили много. Черт, да Николай мог в любой момент отправиться на необитаемый остров и прожить там до конца дней, он мог в любой момент взять в руки такой манящий, приятно холодящий кожу рук пистолет, взвести курок и закончить все одним идеально точным выстрелом - ведь он уже встретил единственного человека, которого следовало встретить, сказал все слова, которые следовало сказать. Без него будто и не было свободы. Искусство не могло существовать без тех, кто бы его понял, и Фёдор был единственным, кто сумел разобрать механизм старых, покрытых пылью часов с кукушкой, - "сколько лет мне осталось жить?" и молчание в ответ - и ничего с ним не сделать. Фёдору оно и не нужно было, и Николай прекрасно об этом знал, но все равно с радостью, с щенячьим, каким-то маниакальным восторгом позволял играть, играть и играть на струнах своей души. Что-то притягательное было в том, чтобы видеть, как из тебя делают очередной музыкальный инструмент - лишь составную часть оркестра, лишь члена труппы цирка уродов, но никак не партнера. Николай никогда не умел танцевать. Но все же помнил одну из трех ночей, трех ночей, когда чувствовал себя разодранным на куски, видел пар, исходивший от еще теплой плоти, чувствовал себя клеймленным - и вместе с тем как никогда дышавшим. В ту ночь были танцы - обычный, короткий разговор, свои собственные сухие ладони на чужой узкой талии, время от смены партнеров до смены 161,8 секунд ровно - а потом короткий разговор в тихом, захудалом кафе за двумя чашками кофе, одного двойного эспрессо и второго с горой взбитых сливок и шоколадным сиропом. А потом... будто бы его и не было. Только одна изящная перчатка осталась лежать на стуле. Будто бы все, чем они только что поделились, будто связь их душ ничего не значила. Вторая ночь была несколько месяцев спустя, прямо перед операцией. Фёдор улыбался своей неизменной еле заметной улыбкой и поправлял Николаю повязку, обсуждая с ним тонкости предстоящей операции предстоящей смерти. В этом не было ничего пугающего или омерзительного - Федор понимал и это, и только в тот момент, когда Федор, привычно сгорбившись, давал ему какие-то ехидные наставления, Николай понял, что Фёдор снова его предал. Предал его мечту об освобождении, сделал ее невозможной - пока сам не умрет. А третья ночь была сейчас. Прямо сейчас, когда Николай не знает, что делать дальше без своей родной души, без своего смысла, без своей свободы. Прямо сейчас, когда поднимает его руку и прижимает к собственной щеке, пока она еще теплая - пытается получить прикосновение, которое никогда бы не получил от него самого. Прямо сейчас, когда понимает, что Фёдор предал его в третий раз.