the language of flowers

      Новость о том, что бунтарь Хван Хёнджин сделал предложение, разнеслась по университету со скоростью лесного пожара. Девушки вздыхали и завидовали той, что удостоилась кольца. Парни уважительно хлопали Хёнджина по плечу, восхищаясь его «смелостью». Сынмин слышал обрывки этих разговоров в коридорах, но никак не реагировал. У него было своё болото, в котором он тонул.              Магазин стоял пустой, залитый полуденным солнцем, в котором кружилась пыль. И в эту тихую пустоту как раз привезли огромную поставку роз — сотни стеблей, туго упакованных в картон и крафтовую бумагу. Сынмин, сняв пиджак и закатав рукава, занимался тяжёлой, почти что работой грузчика. Он таскал упаковки, с хрустом вскрывал их, освобождая тугие, ещё не распустившиеся бутоны, затем быстро и ловко очищал стебли от шипов и листьев, подрезал концы и устанавливал в огромные вазы с раствором. Он был сосредоточен, пот катился по виску, и под нос у него лился тихий, но отборный матерный поток на корейском — ритмичный, как мантра, сопровождающий каждое движение.              В этот момент дверь открылась так тихо, что он не сразу это заметил. И услышал голос прямо за спиной:              — Я где-то слышал, что с цветами нужно разговаривать уважительно. А ты их прямо матом кроешь. Они, наверное, обижаются. И завянут к вечеру от такого обращения.              Сынмин вздрогнул и обернулся, всё ещё сжимая в руке секатор и пучок роз. В дверях, прислонившись к косяку, стоял Хван Хёнджин. На нём была та же кожаная куртка, но выглядел он спокойным. Расслабленным. Без тени недавнего лихорадочного возбуждения или уязвимости.              — Они завянут, если я сейчас не закончу и не поставлю их в воду, — парировал Сынмин, откладывая секатор и вытирая лоб тыльной стороной ладони. Он смерил гостя взглядом. — Какой букет собрать? И кому? На этот раз для фотосессии «Я обручён»?              Хёнджин мягко улыбнулся и покачал головой. Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по горкам картона и зелени.              — Не-а. Я за информацией.              — За какой? — насторожился Сынмин.              — Статистической. — Хёнджин взял с прилавка оброненный шип и покрутил его в пальцах. — Когда она передумает? Обычно сколько это занимает? От помолвки до… отказа. Отмены всего этого цирка.              Сынмин замер. Он смотрел на спокойное, почти отрешенное лицо парня. Тишина в магазине стала густой, давящей.              — От двух недель до трёх месяцев, — наконец выдавил он, голос звучал глухо. — В среднем. Бывает дольше, если вовлечены большие деньги или родительское давление.              Хёнджин кивнул, как будто получил ожидаемый и удовлетворительный ответ.              — Отлично. Буду надеяться, что не растянется. Через две недели — идеально. Уложусь в дедлайн.              Сынмин не выдержал. Он отбросил розу в ведро и шагнул вперёд, его лицо исказилось от неподдельного шока и непонимания.              — Ты… Ты что, серьёзно? Ты ждёшь, что она тебе откажет? Ты запланировал это?              — Ага, — просто сказал Хван, глядя ему прямо в глаза.              — Но зачем?! — голос Сынмина сорвался. — Ради этих чёртовых фотографий? Ради какого-то извращённого «проекта»?              — Фотографии тут ни при чём. — Хёнджин медленно выдохнул, и его улыбка стала кривой, горьковатой.              — Тогда… зачем? — прошептал Сынмин, чувствуя, как почва уходит из-под ног.              Хёнджин помолчал, разглядывая шип в своих пальцах.              — Чтобы поставить точку. Для родителей. Они так ждали. Так хотели, чтобы я остепенился. Чтобы была «хорошая девушка», свадьба, всё как у людей. Ну вот. Я сделал всё, что от меня ждали. Я даже пошёл на это. — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от невидимого букета. — А когда она откажет, я смогу развести руками и сказать: «Видите? Я пытался. Я сделал всё, что мог. Она меня бросила». И они, может быть, наконец отстанут. Хотя бы на какое-то время. И мне не придётся врать, что я влюблён или что я хочу этого. Я просто… выполнил формальность. Самую громкую и неопровержимую.              Он говорил это ровным, усталым голосом. В его словах не было ни лжи, ни жалости к себе. Только холодная, выверенная стратегия отчаяния.              Сынмин смотрел на него, и его собственный цинизм, который он считал своим щитом, вдруг показался детской игрой. Он играл в судью и наблюдателя в чужих историях. А этот человек играл в русскую рулетку со своим будущим, используя живых людей и собственное сердце в качестве разменной монеты. И всё ради того, чтобы купить себе немного тишины и избавиться от давления чужих ожиданий.              — Ты… сумасшедший, — наконец выдохнул Сынмин, не в силах подобрать других слов.              — Возможно, — согласился Хёнджин, бросая шип в мусорное ведро. — Но теперь ты в курсе. Ты, кстати, единственный, кто знает правду. Не считая её, конечно, но она пока не в курсе своего рефлекса разрушения браков. Держи это при себе, ладно? А то испортишь статистику.              Он повернулся и направился к выходу, оставив Сынмина одного среди гор картона, запаха свежесрезанных роз и тяжёлого, ледяного осознания того, на какие чудовищные сделки с собой и миром способны люди. Даже те, кто кажется просто громкими выскочками. Магазин больше не казался тихим убежищем. Он стал свидетелем чего-то гораздо более тёмного и безнадёжного, чем даже история с изменой мистера Миллера. Там была хотя бы страсть, пусть и грязная. Здесь же была лишь пустота, прикрытая грохочущим фарсом.              Хван Хёнджин начал заполнять пространство Сынмина.              Он словно решил, что раз Ким стал невольным соучастником его чудовищного спектакля, то теперь имеет на него некие права. Или, возможно, в Сынмине он увидел единственного живого человека, который знал правду и при этом не был вовлечён в его личный ад эмоционально — идеального молчаливого зрителя, в котором так нуждался любой сценарист.              Он не спрашивал разрешения. Он просто появлялся.              В университетской столовой Сынмин мог углубиться в конспекты за дальним столиком, и через пять минут напротив него с грохотом ставился поднос, а длинные светлые волосы Хёнджина падали ему на учебник.              — Ты как, переживаешь за мою помолвку? — мог спросить он с нарочитой пафосной грустью, закусывая картошку фри. — Я, кстати, сегодня подарил ей ещё один букет. Не из твоего магазина, извини. Там были лилии. Говорят, они означают чистоту. Ирония, да?              Сынмин только хмурился, пытаясь не обращать внимания и читать о структуре новостного репортажа.              В коридорах, когда Сынмин спешил на пару, на него мог с размаху налететь Хёнджин с фотоаппаратом на шее.              — О, братан! Как раз тебя искал! Смотри, я вчера снимал закат. Получилось атмосферно, но что-то не так. Может, ты как специалист по композиции подскажешь? — И он начинал листать снимки на экране камеры, буквально припирая Сынмина к стене, в то время как мимо с любопытством оборачивались другие студенты.              Сначала Сынмин пытался отнекиваться, отмалчиваться, уходить. Но Хёнджин был настойчив, как сорняк, и совершенно не восприимчив к отторжению. Его вторжения были бесцеремонными, но лишёнными агрессии. Скорее, в них сквозила какая-то отчаянная потребность в контакте с кем-то, кто видел изнанку его фарса.              Постепенно Ким сдался. Не потому что проникся симпатией, а от бессилия. Он стал терпеливым, почти бесстрастным слушателем. Он мог молча сидеть, пока Хёнджин, болтая ногой под столом, рассказывал о новом «подвиге» невесты — как она заказала пробный торт на триста человек или выбрала пять разных платьев, не в силах определиться.              — Это хороший знак, — однажды пробормотал Сынмин, не отрываясь от текста. — Чем больше деталей, тем дольше она будет тянуть с отменой. Ты сам всё усложняешь.              — О, спасибо за профессиональную оценку! — воскликнул Хёнджин с фальшивой радостью. — Буду иметь в виду. Может, стоит «случайно» обронить намёк на финансовые трудности? Ускорит процесс?              Сынмин только бросил на него усталый взгляд.              Однажды Хёнджин зашёл в магазин не за информацией и не для того, чтобы поиздеваться. Он принёс две банки с холодным кофе из автомата и молча поставил одну перед Сынмином, который как раз поливал растения. Они стояли в тишине. Хёнджин смотрел, как вода стекает с листьев папоротника.              — Она вчера спросила, будут ли на свадьбе дети, — тихо произнёс он. — Хочет пригласить племянников. Маленьких.              — И? — Сынмин перестал лить воду.              — И я сказал «конечно». — Хёнджин сделал глоток кофе и скривился. — А потом полчаса представлял, как они бегают между столами. И как всё это придётся отменять. И как их родители будут им всё это объяснять.              Впервые за всё время в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее сожаление. Не к девушке, а к тем самым, случайно втянутым в его игру, детям. Сынмин ничего не ответил. Он просто кивнул и снова принялся за полив. Но границы его личного пространства, которые Хёнджин так нагло нарушил, перестали быть просто физическими. Теперь этот странный, трагичный и циничный парень занимал в его жизни определённое, не всегда удобное, но постоянное место. Как постоянный, назойливый клиент, который покупает не цветы, а твоё молчаливое участие. И Сынмин, к своему удивлению, начал привыкать к этому шумному, токсичному, но отчаянно одинокому присутствию в своей упорядоченной, ароматной вселенной.                     Миссис Браун мало что ускользало от её внимания, особенно когда дело касалось её магазина и её лучшего сотрудника. Она давно заметила молодого человека с вызывающе светлыми волосами и развязной манерой, который стал частым гостем.              Сначала она думала, что это просто ещё один поклонник — таких у Сынмина хватало. Но этот не покупал цветы с завидной регулярностью. Он приходил, мог что-то пробормотать у витрины, а потом подолгу стоял у стойки, разговаривая с Сынмином вполголоса. И Сынмин, обычно такой сдержанный и профессиональный с поклонницами, не прогонял его. Он слушал, иногда что-то коротко отвечал, и в его позе не было привычной отстранённости. Было терпение или усталая привычка.              Однажды, после того как Хёнджин, что-то бросив на ходу, ушёл, хлопнув дверью, миссис Браун не выдержала. Она подкатила к Сынмину на своём вращающемся стуле, когда тот записывал что-то в блокнот.              — Минни, — начала она, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя в магазине, кроме них, никого не было. — Этот… новый постоянный клиент. С волосами как у поп-звезды. Он кто? Не похож на нашего обычного покупателя.              Сынмин не поднял глаз.              — Студент. С факультета журналистики. Интересуется цветами, — солгал он на автомате, но голос прозвучал плоским и неживым.              — Интересуется? — миссис Браун приподняла бровь. — Он в прошлый раз купил один-единственный подсолнух, и то, кажется, потому что ты на него слишком долго смотрел. А сегодня вообще ничего. Только поговорил. Долго.              Она помолчала, изучая профиль Сынмина. Потом, облизнув губы, наклонилась ещё ближе, её голос стал едва слышным, полным наигранного, но искреннего любопытства.              — Скажи мне честно, дорогой. Между нами, девочками. Он… — она сделала драматическую паузу, — тебе нравится? Ты же знаешь, я ничего против не имею. Времена сейчас какие! И он, надо признать, очень… яркий.              Сынмин замер. Карандаш в его руке на секунду остановился. Он медленно повернул голову и посмотрел на хозяйку. В её глазах не было осуждения, только жгучий, сплетнический интерес и капля материнской озабоченности.              Он чувствовал, как по его щекам разливается тепло. Но это была не стыдливая краска, а волна раздражения и глупой неловкости.              — Миссис Браун, — произнёс он с подчёркнутой, ледяной чёткостью, — он не «нравится» мне. Он… навязчивый клиент. С очень специфическими запросами. Которые не имеют ничего общего с тем, о чём вы подумали.              — Но он явно не просто так ходит! — не сдавалась она.              — Он ходит, потому что у него в жизни сейчас… сложный период. И он почему-то решил, что я могу быть тем, кому можно об этом говорить, — выпалил Сынмин, чувствуя, как грань между правдой и ложью истончается. — Это не романтика. Это… кризис. И я, видимо, стал его бесплатным терапевтом.              Миссис Браун откинулась на спинку стула, разочарованно выдохнув.              — Ох. Значит, просто драма. Жаль. А то я уже думала, у моего Минни наконец-то появилась личная жизнь. Хоть какая-никакая.              — Моя личная жизнь благополучно помещается между учебником по массовым коммуникациям и ведром с хризантемами, — сухо констатировал Сынмин, снова погружаясь в блокнот, давая понять, что разговор окончен.              Но миссис Браун уже не слушала. Её взгляд был устремлён в окно, где мелькнула чья-то тень.              — Ну, кризис так кризис, — пробормотала она себе под нос, принимаясь поливать герань на подоконнике. — Только смотри, Минни, не дай ему слишком уж сесть тебе на голову. Цветы — они одно, а люди с проблемами — совсем другое. Они, знаешь ли, вянут не так красиво.              Сынмин лишь сильнее нажал на карандаш, оставляя на бумаге глубокую, почти рвущую её борозду. Он и сам начинал это понимать. Хван Хёнджин был не как цветок. Он был как сорняк, проросший сквозь асфальт его упорядоченной жизни, и выкорчевать его было уже не так-то просто. А вопрос миссис Браун, глупый и бестактный, вдруг заставил его с неожиданной остротой почувствовать полное отсутствие в этой жизни чего-то, что можно было бы назвать «личным». Всё было работой, учебой или вот этим странным, тягостным участием в чужом циничном спектакле.