лабораторная крыса

Первый глоток воздуха пронзает его насквозь, как нож. Всё тело горит в агонии, даже несмотря на то, что Леон более чем привык терпеть постоянную боль. Грудь вздымается, сердце грохочет в ушах, заглушая все остальные звуки, перед глазами плывёт, и он понимает, что почти ослеп. Он всё ещё болен. Он всё ещё болен, и, судя по размытым очертаниям в его поле зрения, чем-то напоминающим лабораторию, это может означать только одно. — Эшли, — выдыхает он, прежде чем давится удушающим кашлем, и кровь заливает подбородок. Он знает, что она не оставила бы его умирать. И если её здесь нет, значит, она должна быть… Несмотря на пульсацию в ушах, он слышит кого-то, он слышит что-то глубоко под этими вспышками. Шум резко фокусируется в одной точке, и всё становится слишком громким, он едва может различить очертания человека. — Леон! — Голос настойчиво требует внимания к себе. — Леон! И с запоздалым удивлением Леон понимает, что этот голос ему знаком. — Луис, — с облегчением хрипит он, — захлопнись нахуй. Есть несколько вещей, постепенно вторгающихся в его восприятие. Тело слишком горячее, — скорее всего, у него самая сильная лихорадка, с которой ему когда-либо довелось столкнуться — он сидит на операционном кресле, где раньше лежала Эшли, и Луис удерживает его, до рези сжимая руками запястья. Луис неестественно силён, а Леон слишком устал и болен, так что едва может собраться с силами, чтобы сопротивляться. — Хороший способ поприветствовать человека, которого ты давно не видел. Особенно, если учитывать, что твой сумасшедший босс пытался меня убить. Леон ничего не говорит о Краузере и никак не комментирует тот факт, что майор давно не является его начальником. Он даже не спрашивает, где Луис шатался с тех пор, как его прострелили. — Луис, — выдыхает он вместо этого, и Леон уже очень долгие годы не испытывал ничего даже близко похожего на страх, но сейчас в его голосе звенит паника, — я почти ничего не вижу. — О, Леон, — говорит Луис, и Леон буквально чувствует мягкость в его голосе, — всё в порядке. У тебя сильный припадок, но через пару секунд он пройдет. — Эшли… — вместо этого ошеломлённо повторяет Леон. Он чувствует, как руки Луиса соскальзывают с его запястий, такие тёплые и шероховатые, скользят вниз по суставам, пробегаются по костяшкам пальцев. Прикосновение электрическое, лёгкое, но всё равно причиняющее боль на его воспалённой коже. Леон чувствует себя обессиленным, потерявшимся в агонии и полностью заражённым. — Не волнуйся, с ней все в порядке, — говорит Луис, и в его голосе слышится смех. — Она весьма боевая señorita, даже смогла сама оттащить тебя к столу. Сейчас отсиживается там, где раньше был медблок. Леон не может сдержать облегчения, которое он испытывает, и его тело полностью обмякает в кресле. Он закрывает глаза и обнаруживает, что блаженная темнота снимает тяжесть и резь в голове, помогая перевозбужденному разуму расслабиться. Боль пронизывает всё его тело, но она то нарастает, то утихает, и он чувствует, как спазмы в мышцах постепенно сходят на нет. Рука Луиса всё ещё бездумно лежит поверх его запястья, но он не просит его отстраниться, разорвав контакт. Это единственное, что сейчас заземляет его. — Как думаешь, ты можешь внимательно послушать меня хотя бы пару секунд? — спрашивает Луис шёпотом, и — ох — он слишком близко. Леон кивает, надеясь, что Луис видит этот жест, — он где-то потерял свой голос и сейчас просто не сможет его найти. — У меня для тебя плохие новости. Эшли полностью исцелилась, но аппарат сломан. Она не смогла заставить его работать после первой процедуры. Леон снова кивает. Луис говорит с той самой интонацией человека, сообщающего новость о неизлечимой болезни, хотя концепция смерти не является ни чуждой, ни неожиданной ни для кого из них. Если это то, что Луис собирается ему сказать, он вполне может принять правду. Таким маленьким солдатикам, как он, всегда полагалось быть расходным материалом. — Ты не можешь это исправить? — К сожалению, не с тем оборудованием, которое у меня сейчас есть в наличии, — Леон слышит, как Луис вздыхает. — Так что, возможно, мне придётся извлечь плагу вручную. — О… — шокированно выдыхает Леон, с трудом открывая глаза. Тот факт, что Луис всё ещё пытается спасти его, доходит с большим опозданием. Он рад обнаружить, что его зрение наконец-то снова начало фокусироваться, и в поле зрения появляется лицо Луиса. Круглая хирургическая лампа, закреплённая над столом, сияет у него над головой, как нимб. — Просто «о»? — фыркает Луис, постукивая костяшками пальцев по руке Леона так, что он чувствует прохладные грани его колец. — Не думаю, что у меня есть большой выбор, — цедит Леон сквозь зубы. Доверие — сложная и тяжёлая вещь, поэтому Леон не может до конца признать, что если бы он мог выбирать, кто будет резать его тело, пытаясь покопаться во внутренностях, то предпочёл бы, чтобы это был Луис. К тому же, однажды Луис чуть не погиб из-за него от рук Краузера. Порванная куртка и наспех перевязанное плечо под ней не дадут Леону забыть об этом. — Полагаю, ты читал мои записи? — уточняет Луис. — Это будет больно. Возможно, тебе будет даже намного больнее, чем Эшли. Конечно, я сделаю местную анестезию, так что ты, по крайней мере, не почувствуешь первый разрез, но потом всё равно будет больно. — Я должен буду оставаться в сознании на протяжении всей операции? — ровно спрашивает Леон. Гримаса, в которой кривится лицо Луиса, говорит ему всё, что нужно знать. Леон на самом деле не хочет вдаваться в объяснения, поэтому он не говорит о том, что всё равно предпочёл бы быть в сознании. И не поясняет, что хотел бы иметь хоть каплю контроля над своим телом там, где может его получить. — Когда ты хочешь это сделать? — уточняет Серра исключительно из вежливости. — Чем скорее, тем лучше. Я не хочу оставлять Эшли без присмотра, если это в моих силах. Луис кивает с почти серьёзным лицом. Его брови сведены в жёсткую линию, но естественный изгиб губ по-прежнему приподнят, когда он выдвигает стол, заваленный инструментами. Леон не в первый раз находит мастерство Луиса впечатляющим, но думать об этом сейчас, думать о том, что Луис проводит бесчисленные часы в этой лаборатории, корпя над исследованиями, — это совсем другое дело. — Нам придётся сделать это совершенно по-варварски. Снимай свою рубашку. — Ого, — сухо произносит Леон, — сначала угости меня ужином. Наконец-то Луис одаривает его настоящей улыбкой. — Ха-ха, muy chistoso. Ты крадёшь у меня возможность отпускать шутки с сомнительными намёками. Леон закатывает глаза, но, несмотря ни на что, снимает рубашку. Луис пристально оглядывает его с головы до ног. На руках и шее видны ярко очерченные вены, и они темнее, чем должны быть. Луис снимает свои кольца, и его руки грубые, мозолистые, ничем не защищённые. Леону хотелось бы проследить их линии и твёрдые выступы суставов. — Повернись. Леон послушно переворачивается. После короткого момента полной тишины он чувствует горячую руку Луиса на своей пояснице, заземляющую его. — Это может быть довольно пугающим, поэтому я буду рассказывать обо всём, что собираюсь сделать, — начинает Луис, регулируя свет наверху. — Сейчас я проведу местную анестезию. Пока ты был без сознания, я сделал тепловое сканирование и рентген. Леон чувствует ледяное прикосновение иглы, а затем укол, разрывающий кожу прямо над позвоночником. Он ощущается одновременно мгновенным и долгим, холодным и горячим. В конце концов Луис похлопывает его по плечу, давая понять, что он может поворачиваться обратно. — Паразит прикрепился к твоему желудку и части толстой кишки прямо… здесь. Одной рукой Луис отбрасывает ставший бесполезным шприц, а другой уверенно нажимает на живот Леона. Давление невыносимо, и отвращение от того, что теперь он точно знает, откуда его пожирает паразит, внезапно становится тошнотворным. Он почти чувствует его, пульсирующего, вязкого, упорно гноящегося внутри. Луис встаёт и отходит поправить приборы на столе. Леон предполагает, что он пытается чем-то занять себя, пока начнёт действовать анестезия, но с таким же успехом он может просто дать Леону время привыкнуть к идее того, что они собираются сделать. Однако Леону нечего сказать, поэтому они сидят молча, пока Луис не заговорит снова. — Мне придётся разорвать соединительную ткань, и это будет больно. Однако тебе хотя бы не нужно будет беспокоиться о заражении. Паразит обладает невероятными регенеративными способностями, которые помогут ране зажить даже после его удаления, по крайней мере, в течение сорока восьми часов после извлечения. Даже шрама не останется. — Просто… — бормочет Леон, — просто продолжай, пока я не передумал. — Хорошо, — выдыхает Луис, и Леон впервые замечает капельки пота на его лбу. Наверняка он тоже нервничает. — Просто для протокола — я уже делал это раньше. Но я исследователь, а не врач. Так что это будет неприятно. Леон не успевает ничего сказать, прежде чем Луис берёт скальпель. Анестезия действует, потому что Леон ничего не чувствует, когда лезвие касается его кожи, прорезая её. Взгляд у Луиса мрачный и, как запоздало осознает Леон, взволнованный не в самом худшем смысле. Должно быть, все учёные выглядят так; оказавшись перед ужасающим обликом любимого объекта — как будто на пороге открытия нового гротескного чуда. — Тебе не обязательно смотреть, — доверительно сообщает Луис, а затем вонзает лезвие в него где-то высоко над пупком. Леон чувствует лёгкое давление, а затем его кожа становится тяжёлой, раскалываясь под ножом, как оболочка сочного плода. Он не смог бы отвести взгляд от такого зрелища, даже если бы захотел. Его кровь струится между пальцами Луиса, слегка переливаясь через край. — Тебе больно? — спрашивает Луис, и под его руками разрез расширяется, становясь похожим на провал, уводящий вглубь шахты. — Нет, — говорит Леон, потому что это не так. Потому что боли нет, но у него возникает странное чувство; тяжесть в конечностях, натянутое стеснение в животе, возбужденная дрожь. Он хочет посмотреть. Даже когда накатывает тошнота, даже когда он смотрит, как отвратительно разваливается под ножом собственное тело, он хочет это видеть. И когда все необходимые надрезы сделаны, рука Луиса без перчатки проскальзывает в него. Это ощущение не похоже ни на что другое, что он когда-либо испытывал, — тупое давление и лёгкое покалывание. Оно почти похоже на предвкушение. И от этого образ происходящего кажется ещё более чуждым. — Подержи, — говорит Луис, облизывая губы, и протягивает Леону скальпель. Леон послушно сжимает инструмент побелевшими пальцами, в то время как Луис прижимает щипцы к его коже и вскрывает его. Леону приходится отвести взгляд, но только на секунду — любопытство сильнее. Под таким углом он мало что может разглядеть, — наверное, это и к лучшему, — но он видит руки Луиса, и слышит звуки, которые издаёт его собственная плоть. Это должно быть отвратительно, и на какое-то мгновение происходящее заставляет его чувствовать себя крайне неловко, но в то же время вызывает трепет. Это ощущение не похоже на то, что он когда-либо испытывал раньше. Нерв на его бедре — слишком близко к паху — сводит судорогой. — Вот оно, — говорит Луис, нажимая на что-то, что Леон не может точно определить. Хотя он может прочувствовать. Не так, как кожу, — ощущения совсем другие, но ничуть не менее яркие. Внутри него. Что-то прочно вцепилось в него изнутри и не собирается так легко исчезать. От этой мысли его сердце подпрыгивает. — Что это? — Прямо сейчас — твой желудок, — отвечает Луис, и в его голосе отчётливо слышится дрожь, — ты такой горячий. «Лихорадка», — думает Леон, —«он имеет в виду лихорадку». Но то, как он говорит об этом, заставляет Леона остро осознать свою беззащитную наготу. И тот факт, что Луис видит в нём то, чего сам Леон видеть не может. — Ты… видишь его? — Верни мне скальпель и стисни зубы, — говорит Луис. — Я вижу его. Там останется немного тканей от самого паразита, но когда основной носитель будет удалён, ваше тело, естественно, сможет самостоятельно избавиться от любых инородных деталей. Леон возвращает скальпель, отпуская его. Безоружный, уязвимый, он послушно стискивает зубы. И Луис делает ещё один надрез. «Должно быть, я болен», — думает Леон, — «причём болен на голову». Когда первый разрез проходит через него, он осознаёт своё возбуждение. Он должен проигнорировать его, несмотря на агонию и анестезию, несмотря на любопытство к своему телу, вскрытому, распластанному, вывернутому на столе, как приколотая бабочка. Но боль от прикосновения скальпеля наэлектризована, каждый нерв зазубрён, каждый вдох затруднён. Его тело почти инстинктивно отшатывается от точки соприкосновения, прежде чем он берёт себя в руки и замирает, напоминая себе, что лезвие находится слишком близко к его жизненно важным органам. Снова и снова. — А! — он резко выдыхает, когда чувствует, что ткань наконец-то оторвалась. Луис поднимает взгляд, и его глаза впиваются в Леона так, словно он может проникнуть ему в душу. — Мне жаль, querido, — мягко бормочет Луис, словно успокаивая животное. Леон чувствует его пальцы, надавливающие прямо на то место, где был сделан самый первый надрез. Леон не может признать, что дело не в боли. Он не может объяснить, почему хочет, чтобы Луис сделал это снова. Ещё, ещё, и ещё раз. — Мне нравится, — вместо этого говорит он. — Нравится? — переспрашивает Луис. — И часто тебя режут ради забавы? Леон бы рассмеялся, если бы смог собраться с силами. Он знает, что с ним, должно быть, что-то не так, — может, какая-то часть военной подготовки сделала его нечувствительным к мысли о том, что кто-то может копаться в его внутренностях наживую. Когда Луис убирает руку, а затем снова делает надрез, Леон вздрагивает всем телом. — Ай, блять, — выдыхает он сквозь зубы. — Нет. Мне нравится, когда ты говоришь по-испански. Луис улыбается, но не поднимает глаз. Его взгляд непривычно серьёзен и намертво прикован к месту. — Мне нравится говорить на нём. Я не хочу забывать. Следующий разрез медленнее и длиннее. Ногти Леона впиваются в кожу ладоней, костяшки пальцев белеют. Это не агония заставляет его бедра подпрыгивать, и совершенно точно не от боли у него текут слюни. Но Луис изучает его, как реликвию, ловкие пальцы почти благоговейно погружаются в кишки и кровь, раздвигая внутренности, и все, о чём Леон может думать, — это безмолвная мольба, чтобы он забрался ещё глубже. — Это так интересно, — говорит Луис, и Леон чувствует себя так, как будто Серра хвалит его. — Должно быть, они внесли в плагу какие-то модификации. Я никогда не видел паразита, у которого была бы защитная оболочка. Она такая гладкая. И пока он говорит об этом, нежно, с каким-то особенным любопытством поглаживает плагу. Паразит определённо прикрепился ещё и к нервной системе, потому что Леон чувствует прикосновение учёного повсюду. Его член слегка дёргается в штанах. — Луис, — говорит он, — Луис, прекрати это прямо сейчас. И Луис подчиняется. Леон тоскует по прикосновению его рук, внутренне скулит от того, что больше их не чувствует. Луис поднимает их выше, как будто Леон держит его на мушке, и по запястью его руки с зажатым скальпелем стекает струйка крови. У Леона ни одной связной, разумной мысли, он чувствует себя безмозглым животным — всё в нём буквально кричит от желания как следует вцепиться зубами в этот кровавый след. — Прости, прости, — настойчиво просит Луис, не отводя взгляда от его лица. — Тебе больно? Так оно и есть, но проблема не в этом. Но что он ещё может сказать в своё оправдание? «Прекрати, потому что это слишком приятно»? Или ещё лучше: «прости, что я так сильно хочу, чтобы ты вцепился в меня изнутри и вывернул наизнанку»? — Я… — начинает он, пытаясь сказать хоть что-то, и запинается. Нет никакого объяснения тому, что он чувствует. Но Луис, как всегда, умён и наблюдателен. — О, Леон, — мурлычет он, опуская тяжёлый взгляд между ног Кеннеди, туда, где он полностью напряжён. Его хриплый голос полон неподдельного восхищения. — Со мной что-то не так, — хрипит Леон, понимая, что не может скрыться или сбежать от пристального внимания, даже если действительно этого захочет. — Конечно, нет, — выдыхает Луис, — ты идеален. Луис медленно сдвигает скальпель с места, направляя его ниже. Когда он постукивает им по промежности, Леон не может подавить стон. Выражение лица Луиса прекрасно, его глаза буквально сияют от возбуждения. Он покраснел, и из-за этого создаётся ощущение, будто происходящее ему нравится так же сильно, как и Леону. — Это из-за боли? — негромко уточняет Серра, осторожно проводя скальпелем обратно вверх к пупку Леона, не повреждая кожу. От этого ощущения мышца под лезвием дёргается навстречу. Из-за боли ли он чувствует себя так? Леон качает головой. — Нет, — бормочет он, — я так не думаю. Леон не может признаться в этом вслух, даже если бы ему удалось найти слова, чтобы хоть как-то объяснить, что именно он чувствует. Как сильно он жаждет снова ощутить прикосновение Луиса с той странной нежностью, нацеленной на полное изменение его тела. — Хорошо, тогда, — почти шепчет Луис, прерывисто дыша, — скажи мне, если почувствуешь головокружение. А потом его руки возвращаются; слишком горячие, даже если Леон не чувствует их температуры, утопая в собственном лихорадочном жаре. Где-то под потолком жужжат лампы, и Леон пытается сосредоточиться на тенях, которые они отбрасывают на лицо Серры. Он чувствует следующий разрез ниже, стремительную дугу, скольжение, пробегающее огнём по каждому нерву. Он стонет, несмотря на тихое гудение боли. Зрачки Луиса дрожат. Ещё одно прикосновение ножа заставляет его бедра дёрнуться, вставший член виден даже ему самому в его неудобной позе. Если бы он мог почувствовать возбуждение, скручивающееся в животе, то уверен, что уже утонул бы в этом чувстве, но в данный момент его желудок слишком занят другим, намного лучшим чувством. Луис двигает руками, баюкая что-то в нём, укладывая как-то иначе, устраивая под другим углом. Леону так плохо от желания, ощущения настолько сильные, что его едва ли не тошнит. Луис слегка ёрзает, но Леону этого достаточно, чтобы понять, насколько возбуждён Луис. — Ты тоже… — Леон задыхается, затем замирает, когда Луис прижимается к его животу. Луис вскидывает взгляд на его лицо, густые ресницы делают взгляд только более манящим. Он смотрит на него так, словно готов поглотить его целиком и ни разу не пожалеть об этом. — Леон, — он вздыхает, как будто происходящее абсолютно естественно, и подобный вопрос глуп сам по себе. Что-то в Леоне удовлетворенно поёт, когда Луис продолжает. —Конечно. Я имею в виду… ты идеален. И Леон ни разу не идеален, но он чувствует, что Луис мог бы переделать его по-новому, сшить каждое сухожилие симметрично, хорошо, правильно. Он мог бы сделать его таким. Остриё скальпеля задевает нерв, но не причиняет боли; а может, причиняет, но Леон уже слишком устал, чтобы это осознать. Его тело сотрясается, неглубоко толкаясь в воздух. Луис делает паузу, но не говорит прекратить движения, просто позволяет ему переждать волну ощущений. Леон тяжело дышит через нос, чувствуя мокрое месиво у себя в штанах. Он никогда не испытывал такого шквала эмоций, не чувствовал себя таким возбуждённым, каждый нерв напряжен до предела. — Ладно, cariño, — голос Луиса нежен и мелодичен, — остался последний рывок, а потом мы закончим. В его голосе звучит почти-сожаление. Леон знает, для чего они это делают, и он хочет избавиться от этой заразы так же сильно, как хочет… он хочет. Но он этого не скажет. По крайней мере, не вслух. Верный своим словам, Луис заканчивает удаление, нервно облизывая губы, когда отрывает от Леона то, что убивало его. Леон вздрагивает, когда крохотные осколки ощущений от плаги перекидываются на всё тело, и стонет, когда его член дёргается в штанах. Так близко, думает он, наполовину приподнимаясь над столом, столько движений, сколько ему позволено. Луис быстро бросает окровавленный отросток, — паразита, которого он носил в себе — в металлический лоток сбоку от стола, прежде чем снова засунуть в него пальцы. Его левая рука движется, окровавленная и горячая, пока не касается промежности Леона, и его прикосновение наэлектризовано. Леон никогда бы не узнал, как сильно ему хотелось, чтобы до него дотронулись, пока Луис не сделал этого. — Мхм, — Леон скулит, скрежеща зубами и зажмурив глаза, остро ощущая контакт в каждой его точке. — Давай, — шепчет Луис, почти до боли впиваясь пальцами в тыльную сторону ладони, — я держу тебя. Это всё, что нужно услышать Леону, чтобы застонать от подступающего оргазма, утонув в дрожи от прилива возбуждения и лихорадочного жара кожи. Боже, как бы ему хотелось поцеловать Серру, — он нервно облизывает губы, пытаясь приглушить свой голод. Кеннеди уверен, что люди попросту не созданы для того, чтобы чувствовать столько всего и сразу. Он трётся о руку Луиса, мелко, неглубоко, возможно, вообще почти не двигаясь, но Луис без проблем восполняет нехватку движений, обхватив пальцами его член и поглаживая края разреза на животе. Это так чудесно, так безопасно, что Леон отключается от происходящего, погружаясь в расслабляющую дымку. — Хорошо, — говорит Луис, затаив дыхание, — ты молодец. Леону жарко, он тяжело дышит, а кожа блестит от пота. Он всё ещё открыт и только сейчас по-настоящему осознаёт это, хотя никогда не смог бы полностью абстрагироваться от того, что лежит в операционной, наконец-то очищенный от монстра, терзавшего его нервную систему. Луис поспешно убирает руки от Леона. — Луис… — Просто, — перебивает Луис, — просто дай мне минутку. Именно тогда Леон замечает, что Луис сжимает операционный стол до побелевших костяшек пальцев и жмурит глаза, как будто ему физически больно. «О», — восхищённо думает Леон. Серре так же плохо, он борется с собственным возбуждением, почти дрожит. Леон хочет, чтобы Луис разделся, чтобы его можно было как следует рассмотреть, и трахнул бы его так, что будет невозможно разделить спутанные конечности. Трахнул бы его до тех пор, пока не почувствует ту же связь странную связь, что и Леон. Но Леон ничего не говорит. В свете того, что только что произошло, он готов на какое-то время оставить это без должного внимания. — Я вымою руки, — снова выдыхает Луис, почти дрожа, — а потом зашью тебя. Он делает, как сказал, поворачиваясь спиной к Леону, но тот всё равно ощущает его присутствие; его широкие плечи и узкая талия заставляют Леона чувствовать себя так, словно он может взвалить на них тяжесть всего мира. Он более жилистый, чем Леон, и всё же за этой спиной Кеннеди чувствует себя в безопасности. Что ж, он только что спас и его жизнь тоже. Когда Луис возвращается, руки у него мокрые, чистые, неиспорченные. Он заправляет выбившуюся прядь волос за ухо и берёт изогнутую иглу для наложения швов. — Ты всё равно не должен будешь этого чувствовать, — говорит он. — Я… — начинает Леон, — я понял. Он не может сказать, что хотел бы это почувствовать. Потому что после — всё будет кончено. Леон не намерен когда-либо ещё заводить паразита. Луис кивает, будто понимая, о чём тот думает, а затем начинает зашивать его. Как Луис и пообещал, он почти ничего не чувствует, кроме давления слишком тёплых рук, работающих над ним. Когда с этим покончено, Луис вытирает лоб тыльной стороной ладони. Линии разреза красные, уродливые, но швы идеально симметричны. Он знает, что рана скоро заживет, и тогда там не останется вообще ничего. — С тобой разобрались, — говорит Луис, кладя руку ему на живот, слегка сжимая пальцы, как будто хочет снова распороть его и заползти обратно внутрь. Леон жаждет чего-то, чему он не может дать названия. — Луис, — говорит он вместо этого, — спасибо тебе. Луис поднимает на его лицо тёплый и нежный взгляд. Он улыбается Леону так, что у того что-то судорожно сжимается в груди. — Не за что, прекрасный принц. Он наклоняется, — и его лицо так близко, что Леон может сосчитать каждую ресничку на его лице — прежде чем поцеловать его горячими растрескавшимися губами. Это разочаровывающе короткое прикосновение, и Леону ужасно хочется большего. — Dios, — ворчит Луис, отстраняясь, — не смотри на меня так. — «Так» — это как? — Как будто ты чего-то хочешь от меня. И Леон остаётся предельно честным, потому что эта операция вырвала из него всю борьбу и желание сопротивляться: — Я и хочу. Луис закатывает глаза, но на его лице всё равно расплывается солнечная мягкая улыбка. — Позже, — обещает Луис, — а пока ты пациент. Так что ложись на больничную койку.