Анатомия лжи

Адресат: ложь должна быть услышана или воспринята кем-то другим. Ложь может быть адресована отдельной личности или группе личностей. — Фруктовый мармелад. Он заглядывает ей в глаза, выискивая подвох. — Пардон? — Фруктовый мармелад, — повторяет она. — На ужин? — Ты сказал: что угодно. Я выбираю мармелад. Приготовь мне десерт, Лини. Адресат: Люмин.

***

Намерение: ложь начинается с намерения обмануть или манипулировать. Лгущий сознательно решает предоставить неверную или недостоверную информацию. Ветер сильный. Лини заставляет Люмин отправиться пешком за свежими пузыринами, зреющими среди деревьев цуйхуа. Ей повезло; сейчас сезон. Уже столькими до них протоптаны эти дорожки, что прогуляться до заплаток зелени не так и сложно. Но Люмин — закалённая путешественница; она порхает сквозь куда менее изученные воды и мимо редкой фауны, подбирая блестяшки и цветы, как жадный до красивых вещей охотник за сокровищами. У Лини все силы уходят на то, чтобы не отставать. Она бросает ему вызов. Может, она и не осознаёт этого, но, если он не справится, их осторожная не-совсем-дружба рухнет. Он флиртовал с ней до того, как отправиться под суд за убийство. Играючи флиртовал, разумеется. Острая на язык, она поспевала за всем, что ей прилетало. Пусть не из этих мест, Люмин обладала этой joie de vivre, не обременённая при этом назойливой докучливостью, присущей большинству фонтейнцев. Линетт — в своей манере — одобрила Люмин первой, ещё до того, как он подошёл к ней тогда. Приятным бонусом было то, что тогда она ни черта о нём не знала. Здорово было не притворяться изо всех сил. И казалось, что он понравился ей тоже. Он видел Люмин в первом ряду на их с Линетт представлении, видел, как она восторгалась его фокусами. Та его часть, что жаждала признания, расцвела от её внимания. И всё же то и дело она словно смотрела на него неправильно. Отмахивалась от его легкомысленных шуток и сосредотачивалась на минутных слабостях, которые он обычно успешно драпировал роскошным бархатным занавесом обмана. А потом — давала знать, что видит его насквозь. Хуже всего было то, что он знал: она делала это без злого умысла. Иногда даже казалось, что она смотрит мимо него, будто он невидимый. Иногда она стояла чуть поодаль, смотрела — как он подаёт Линетт порцию домашнего лукового супа, когда та забыла поесть, как дарит Фремине набор новеньких блокнотов в кожаных обложках; и краем глаза Лини замечал, как она морщит нос и стискивает кулаки. Он не говорит ничего о том, каким тоскливым делается её взгляд, когда она становится свидетельницей таких сцен. Он молчит. С полным до краёв мешком за плечами он шагает за ней след в след, когда она резко останавливается и восклицает что-то там про джем. Костяшки домино осыпаются цепочкой, и Лини падает прямо в раскатившиеся по земле пузырины. Как унизительно, думает Лини. У него колени в крови, одежда в грязи, и внутренности сплюснулись так, будто их сейчас выдернет прямиком из его бренного тела. Но хуже того: у него. В волосах. Сок. Люмин мигом оказывается рядом, помогает встать и тщательно осматривает, нет ли серьёзных ран. Словно он солдат на поле боя, а не просто мальчишка, вздумавший впечатлить девицу. — Я в порядке, спасибо, — отстранённо говорит он. Это ложь. Как он вымоет оранжевые пятна из светлых волос? Как оправится после такого позора? Пока они собирают фрукты, он будто со стороны видит, как набирает их в руки и начинает жонглировать, подбрасывает в воздух три, четыре, пять, шесть. Он запускает их так высоко, что хватает времени выхватить лук и сбить их горящими стрелами. Пузырины шлёпаются оземь, опалённые и понемногу сливающиеся с сухой почвой. Выражение на лице Люмин нельзя прочитать, если не считать чуть приоткрытого рта, и фокусник отвешивает поклон. — Та-дам.

***

До того, как он стал сыном своего Отца, до того, как за именами Лини и Линетт стало стоять хоть что-то, они прислуживали какому-то богатому уроду. Нет, серьёзно, у того был огромный крючковатый нос, и под левой ноздрёй — бородавка, которую Лини всегда хотелось использовать как мишень для практики. Лини помнит, как его впервые наказали. Три розги за «дерзость». Он никогда не держал язык за зубами. Ещё он помнит, как подслушал разговор между богачом и его столь же уродливыми дружками, когда те обсуждали Линетт, отпуская сальные замечания. Вообразите: вам двенадцать, и вы разливаете чай и готовите эклеры для взрослых, которые открыто обсуждают, как собираются надругаться над маленькой девочкой. Вы ещё не знаете толком, что все эти слова значат, но тон откровенно гадкий. Маленькая девочка — ваша сестра, и у вас нет никого, кроме неё, в этом гнилом отвратительном мире. Вообразите: вам двенадцать, и у вас больше не осталось лёгких способов спастись. Вам двенадцать, и вы начинаете планировать свой первый грандиозный фокус.

***

Он не знает, чего ждёт. Может, подспудно, аплодисментов. Может, чего-то более драматичного — что Люмин охнет, приложив ладонь ко лбу: «Sacr bleu! Mon dieu!». Ничего из этого она, конечно, не делает. Вместо этого она склоняет голову набок, озадаченная, словно не может его разгадать. — Ты такой странный, — вздыхает она. — Скорее сыграешь лихого трюкача, чем позволишь кому-то воспринимать тебя как человека. Он в ответ может только таращиться. Она подходит, сжимает его плечо. — Давай возвращаться. Ещё нужно джем для пюре приготовить. Он едва успевает прикусить язык, чтобы не начать защищаться от тех истин, которыми она в него швырнула только что. Едва. Намерение: Лини отчаянно не хочет, чтобы Люмин узнала — он всего лишь самую малость неудачник.

***

Он рассчитывает на полуночную встречу с мелкими сошками. Всякий фокус требует тщательной подготовки для успеха, и этот ничем не отличается от других. Он натягивает капюшон поплотнее, чтобы не было видно гладких щёк, и говорит на тон или два ниже, чем положено юнцу: — Как и обещал, я принёс достаточно золота за сонную одурь. Информатор не двигается и не отвечает. — Ты меня слышишь? — он вытягивает руку с фонарём вглубь тёмной аллеи. Тишина. — Сделка будет или нет? — Совершить убийство не так просто, и график у него плотный. Если не получится достать отраву здесь, у него есть ещё четыре варианта, которые можно попробовать вместо. Наконец информатор хмыкает и направляется ему навстречу широкими решительными шагами. И сдёргивает с него капюшон. — Ты всего лишь ребёнок, — говорит информатор. — Что ты собрался делать с беладонной? И не ври. Это проверка. Лини впадает в некоторое исступление, когда видит в бездонных тёмных глазах два кроваво-красных креста вместо значков. Над ним склонилась сама Арлекино; пугающая женщина, которой законы Фонтейна не указ. Большинство людей подчиняется и покоряется закону; те, кто отказывается — непредсказуемы и опасны. Не стоило ему потешаться над неаккуратной косичкой Линетт этим утром. Стоило отдать ей хрустящую округлую часть своего багета. Она даже не знает, где он сейчас, и вполне возможно, что они больше никогда не увидятся. Он проводит языком по пересохшим губам. — Фокус хочу показать. Арлекино вскидывает бровь. Хороший знак. Раз ей интересно, то он, может, проживёт на секунду-другую дольше. — Вот как? — Да. Я сделаю так, чтобы один тип исчез и никогда не вернулся.

***

Закрепление: иногда лжец считает нужным закрепить ложь через какое-то время, чтобы обеспечить её постоянство. Это может быть достигнуто через повторение ложной информации, вплетение её в другие нарративы, или с помощью подтверждения третьей стороной. Парочка детей преграждает им дорогу по пути обратно. Лини показывает им несколько трюков, совсем простых — «это твоя карта?» и «у тебя за ухом мора». Ничего сложного. У него есть внутреннее правило не повторять номера, но он готов пойти на маленькие уступки, стоит лишь наивному ребёнку с сияющими глазами посмотреть на него с искренним благоговением. И всё же, когда все фокусы заканчиваются и все запасные салфетки расписаны автографами, Лини чувствует, как тянет щёку от слишком широкой улыбки. Он заставляет себя чуть сутулить плечи. Совсем не автоматический он, этот переход от «артиста» к «человеку». Лини не то чтобы понимает, как вести себя, когда от него ничего не ждут, когда не ставят ему планку, которую нужно держать. Так что он поднимает руку, мешкает, но все же взъерошивает детям волосы. — Оставайтесь здоровыми и юными до нашей следующей встречи. Люмин — само изящество. У неё уже два леденца наготове. — Их в Мондштадте делают. Можно съесть сколько угодно, но зубы не заболят. — Это магия, — говорит малой. Люмин, улыбаясь, заправляет за ухо прядку. — Совсем нет. Их сделал мой хороший друг из сахара альтернативной молекулярной структуры, от которого зубы не портятся. У меня ещё есть, если встретимся опять. Дети осторожно принимают её угощение. — Спасибо, мадам. — У тебя врождённая харизма, — говорит он ей, когда дети убегают, и они выдвигаются дальше. — Вовсе нет. Ит… мой брат — он из нас двоих душевнее. Я всегда была как вепрь в посудной лавке, а он был дипломатом, который помогал сглаживать ситуации. Вот как. Теперь он понимает. Видит, как она силится восполнить отсутствие брата. К тому времени, как они наконец добираются до отеля, Люмин останавливается поприветствовать верховного судью, обещает Навии встретиться за чаем как-нибудь, машет Шарлотте, и чёрт, даже его брат-отшельник стеснительно кивает ей, когда они проходят мимо. Забавно; Лини жил здесь всю жизнь, но Люмин вливается в страну безупречно. Её плечи расслабляются с каждым встреченным знакомым лицом, и она держит голову высоко. А ведь она здесь всего пару недель-то, всемогущие всевышние. — Даже акцент у тебя безукоризненный, — говорит он. Действительно ли она путешественница? Куда бы она ни приехала, это всего лишь на время. Зачем привыкать к культуре и местным, если рано или поздно она всё равно уедет? Люмин косится на него. — В мире столько хорошего. Нужно просто открыться, чтобы получить всё. Возможно, это маленькая шпилька ему за то, что он верен Фатуи. Прежде чем он начинает защищаться, она продолжает: — Не знаю, знаешь ли ты, но ты иногда такой невозможно грустный становишься, когда заканчиваешь номер. Словно всё внимание — непосильное бремя, и ты будто не веришь, что зал в самом деле аплодирует тебе и оценивает тебя так, как тебе хочется. Он ухмыляется. — Если не буду всё время меняться, перестану быть интересным. Никто не придёт на шоу с пресной программой. Она говорит ему, что так жить — ужасно. Лини не то чтобы до конца понимает. Закрепление: Лини жил ложью изнутри и снаружи уже столько лет. Он уже не знает, как можно иначе.

***

Подача: важно то, как ложь подаётся. Это включает тон голоса, язык тела, выражение лица и выбор слов. Опытные лжецы могут умышленно изменять своё поведение, чтобы казаться убедительнее. Мотивация: люди лгут по разным причинам — к примеру, чтобы избежать наказания, получить выгоду, защитить свою репутацию, или чтобы манипулировать другими. Можно пролить свет на намерения лжеца, поняв мотив, стоящий за ложью. Они направляются в главную кухню. Сквозь застеклённые окна льётся солнечный свет, одинаково радушно целующий кожу любого, кто войдёт. И всё же, когда Лини смотрит на сверкающее белизной платье Люмин, на завораживающий блеск золотых волос, ему кажется, что у солнца есть свои любимчики. — Когда ты в последний раз открывался кому-нибудь? — Люмин встаёт рядом, чтобы промыть ягоды. Он опускает взгляд на закатники, которые режет. В червоточинах видно мёртвых муравьёв. Их ему жаль. Они всего лишь беспомощные узники кого-то вроде Люмин, решившей собрать немного фруктов. Она, наверное, унесла их откуда-то из солнечного Мондштадта, затолкала в рюкзак, и вот они в Фонтейне, безнадёжно далеко от дома. Вот что надо знать о муравьях: потерявшиеся муравьи могут погибнуть от истощения, пытаясь найти свою родную колонию. — Я же открываюсь тебе сейчас, разве нет? Он кожей чувствует её скептичное удивление. — Серьёзно? Это ты так открываешься? — Да. — Он смотрит, как муравьёв смывает в слив. Может, и его ждёт бесславный конец, если он и дальше будет поддаваться своему желанию следовать за Люмин, как мотылёк за огнём. К чёрту, можно пойти ей на уступки. Можно уступить ей парочку ключиц — не так важны эти кости. — Я, кстати, кошатник. — С таким же успехом ты можешь о погоде говорить. Давай. Поделись со мной пикантными подробностями, каких никто не знает, — поддразнивает она. — Глаз бога появился у Линетт раньше. Не то чтобы я завидовал — скорее, считал, что меня, слабого, отвергнут, и я больше не буду ей нужен. — Нет, ты всегда будешь ей нужен. — В голосе Люмин мольба, словно в этом разговоре для неё есть что-то личное. — Я пытался противиться судьбе как мог. Даже выпрашивал у Отца Глаз Порчи, но в итоге все же принял, что не паду так низко только ради того, чтобы остаться с ней рядом. — Он помнит долгие бессонные ночи, как планировал новый трюк или задание — и как жалел, что не может включить в своё выступление немного флёра стихий. — К тому времени, как я сжился со своим горем, пиро Глаз Бога спас нас на задании. Будто Селестия проверяла меня на прочность; будто только когда я смирился с беспомощностью смертных и не стал прибегать к другим, укорачивающим жизнь способам обрести власть над стихиями, я наконец был признан достойным. — Может, не в Селестии дело. Может, дело в том, что в глубине души ты хороший человек с собственным моральным компасом. Такой доброты он не получал ни от кого, кроме своей семьи. Он косится на неё, но в её широко распахнутых глазах лишь упрямая искренность. Сердце начинает отбивать удары в два раза чаще. Возможно, это лишь сиюминутный порыв, но он решает вытащить и отдать ей все рёбра заодно. Подаёт он это довольно беспечно. — Я впервые убил человека, когда мне было двенадцать, — признается он. — И я бы сделал это ещё раз. «Чтобы защитить своих», остаётся невысказанным. Лини часто прибегает к мелкой лжи, выдавая её за правду, но иногда он пользуется правдой, целиком рассчитывая, что ему не поверят. С таким подходом собеседники всегда могут только гадать, где истина. Он честен сейчас? Он лжёт снова? Если она поверит ему, то возненавидит. Он снова вернётся в проклятый Оперный театр на скамью подсудимых, только в этот раз она выступит обвинителем. А может, она просто нервно посмеётся над его заявлением. И все же… — Способ? — Яд, хотя я и думал использовать арбалет. Впрочем, стрелять как следует я научился, только когда Отец забрала меня, — задумчиво говорит он. Вот как. Он думал, что Люмин осторожно попятится, прежде чем развернуться и убежать. Но сейчас он смотрит на её пальцы в мозолях, заглядывает в глаза, которые словно видели сотни лет битв, и, может, понимает, почему она бы не сбежала. Она улыбается ему. — Я путешествую по Тейвату в поисках Итэра. Это уже пятая нация на моем пути. Она упоминала что-то о ком-то до этого. — Он старше или младше? — Я младше его на три минуты. Мы близнецы. Ох. Это многое объясняет. Он не говорит ей, что именно. Вместо этого: — Могу поспорить, он из-за этого несносный. Линетт младше меня на два часа и двенадцать минут, и я ей трижды в неделю об этом напоминаю. Она смеётся разливисто, как колокольчики, и Лини влюбляется ещё чуть-чуть сильнее. — Да. Ты мне его напоминаешь немного. Все, мгновение безнадёжно испорчено. Он навеки причислен к разряду родственников. — Омерзительно. Никогда больше не сравнивай меня с ним. — Прости. — Ей не стыдно. Это заметно. Она перекладывает нарезанные закатники в большую миску и начинает разминать их вместе с ягодами и сахаром. — Ты самый потрясающий человек, какого я встречала, и другим не потягаться с тобой харизмой и любовью к театральным жестам. Вопреки всему, он не может сдержать смех. Единственное, что получается — скрыть его за кашлем. Подача и мотивация: Лини ничего не может поделать с тем, что Люмин ему нравится. Он сделает все, чтобы понравиться ей — он будет смешнее, остроумнее, круче. Станет неестественно улучшенной версией себя, эволюционирует только ради неё.

***

Лучше всего он умеет готовить сладкое. Линетт — тоже. Изначально это было вопросом выживания. Все дети, жившие в особняке того богача, были обучены готовить десерты вроде эклеров и тирамису — как-то это было связано с тем, что маленькие руки хорошо приспособлены под создание изящных деликатесов. Тем не менее, Лини не особо любит сладкое. Однажды он захотел доставить уродливому богачу немного страданий. Он заменил сахар на соль в одном из рецептов. В тот день у него было особенно беспощадное настроение. Мелочная пакость, но богач выплюнул торт на глазах у важных гостей, которых в тот день принимал, и удовлетворение от успешно выполненного трюка согрело Лини изнутри. Он думал, что готов понести наказание: потерять всякое ощущение вкуса. И все же, как только в горло полилась горячая жидкость, он осознал, что безвкусный кипяток — это последнее, что он распробует на ближайшие недели. Линетт отругала его за импульсивность тогда. Иногда, когда компанию ему составляли лишь сверчки в кустах ранним утром, он прикрывал глаза и вспоминал жалость в её взгляде в ту ночь. Раньше она смотрела на него ясными фиолетовыми глазами. Но в тот раз, когда он впервые утратил идеальность, её глаза словно заволокло дымкой. Её мнение о нем было запятнано, и он мог бы попытаться вернуть своему образу прежнюю непогрешимость, но испачканный задник навсегда останется со следами, сколько его ни отскребай. Так что даже после того, как к языку постепенно вернулась чувствительность, Лини не особо доверял собственным дёснам и зубам. Он пробовал сладчайшие деликатесы, которые Отец привозила из Снежной, и мог только лгать, лгать, лгать сквозь металлическое послевкусие.

***

Люмин сидит у края кухонной стойки на табурете. Лини отправил её туда — сказал, что он главный по десертам, и что слишком много шефов на одной кухне запрещены законом. Она пригрозила подать на него в суд, но в итоге подчинилась. Сварив несколько порций разноцветного фруктового пюре, Лини наконец может начать формовать желейную субстанцию, податливую под пальцами. Между ними повисает комфортная тишина; редкость как для того, кто любит говорить. Но это ненадолго. — Так вот… если бы ты выступала, чем бы ты была известна? — Пела бы, — немедленно, без запинки. — С живым музыкальным сопровождением. Хотела бы выступать соло, но не против и быть сопровождением для чего-то на сцене, вроде пьесы. — Тогда у меня к тебе деловое предложение. — И что же ты мне предложишь? — Я думаю, что тебе нужно… — Да? — …нужно проверять микрофоны перед моими шоу. — …вау. — Ну, ты знаешь, есть специальные люди, которые поднимаются на сцену и говорят: «раз-два, раз-два, тест» перед началом представления. Они ещё… — О, оставь, не нужно объяснять. — Люмин стискивает краешек табурета до белых костяшек. Лини смутно мерещится обиженная черепаха, когда он смотрит на неё. — Можешь спеть для меня? — Это моя проба? — Да, но спеть нужно, ну, прямо сейчас. — Никакого разогрева голосом? А если я нанесу непоправимый вред моим бесценным связкам? — Твоя правда. Дам тебе пять минут подготовиться. Начинай, когда удобно. — Благодарю. Ты так великодушен. — Люди Фонтейна этим и знамениты. — А я думала, багетами. — И ими тоже. Лини обваливает кубики желе в сахаре. Его конёк — сервировка. Делить на равные порции, балансировать между контрастами и насыщенностью, чтобы взгляд заказчика падал ровно туда, куда и запланировано, и только потом на все остальное — эти универсальные навыки он освоил за годы. В конце концов, ими он теперь честно зарабатывал на жизнь. Он заканчивает украшать десерт, когда слышит, как Люмин начинает петь; сначала тихо, но вскоре набирается уверенности, и её можно слушать, не напрягая слух. Она напевает на языке чужого мира, которого он никогда не слышал, но слова так легко скатываются с её языка. Ещё одно напоминание о том, что она прожила не одну жизнь без него, и как мало он ей нужен. Её пение будит в нем чувство полного опустошения, хотя сама мелодия весьма лёгкая и обнадёживающая. Песня заканчивается. За прошлые несколько недель, что он узнавал её поближе, Люмин делилась частичками себя тут и там. И все же — то, что она сейчас спела, несло в себе самую обнажённую эмоцию, какую он только слышал. Пусть не на общем языке Тейвата, пусть он не мог точно знать, что она пытается сказать — но, кажется, Лини понял. Это было её сердце — спрятанное в её собственной клетке рёбер, которую она распахнула ему навстречу.

***

Последовательность: чтобы поддерживать ложь, лжец должен придерживаться целостности своей истории. Нестыковки могут породить подозрения и привести к раскрытию обмана. — Ваш фруктовый мармелад, мадемуазель. — Наконец-то, умираю с голоду. Я держалась как могла, но мне тоже нужно обедать, и… — Люмин замолкает, глядя на свой десерт. — Как красиво, Лини. — Она не удостаивает вниманием вилку, которую он так деликатно положил рядом, и берет кубик пальцами. — Спасибо. И ты угощайся. Он качает головой. — Это для тебя. Мне не нужно. — Ты даже не пробовал ничего, пока готовил. Я же видела. Лини думает об обожжённом языке, о металле, о кипятке. Но Люмин с ним здесь и сейчас; раньше её с ним не было. Он выбирает темно-оранжевый кубик. Мармелад на вкус как сахарное таинство. Ничего ближе к благодати Лини ещё не пробовал. Последовательность. Сказать по правде, Лини уже и сам не уверен, где лжёт, а где нет.

***

Вот из чего складывается анатомия лжи. Это самопричинённая жестокость, которая жила с ним с самой юности. Он препарировал каждый запёкшийся сгусток крови, и выдернул каждое тянущееся сухожилие, и вырезал все без остатка мерзкие внутренние ткани. С той же тщательностью Лини заучил все об адресатах, намерениях, подаче, мотивации, закреплении и последовательности лжи. Лини, в конце концов, живёт в тени им же созданной иллюзии. Лини думал, что скорее соберёт из себя всю гниль, вырежет беспощадно и затолкает обратно себе в глотку, лишь бы ни одна живая душа не нашла её снова, чем выставит её напоказ во всей уродливости, уязвимый и беззащитный. А потом он встретил Люмин.

***

Они проводят остаток вечера в ресторане при отеле, и едят нормальную, сытную еду, как и положено на ужин. Атмосфера стоит блаженная и спокойная, и Лини хочется словить её в шляпу и надёжно спрятать где-нибудь на память. Лини смотрит, как Люмин перебирает горох, как скатывает во рту плевательные шарики из бумажных обёрток для трубочек. Он чувствует себя младше, когда строит оборонные стены из своего пюре и защищает свою территорию на своей половине их общего стола. Они сидят в ресторане, пока не остаются последними посетителями. У Лини уже затекла задница, но он не может заставить себя встать и разрушить нежное мгновение. Но ничто не вечно. — Зачем ты положил их рядом с моим мармеладом? Он знает, что она про ламповые колокольчики — понурые цветы, означающие расставание. — Потому что ты не можешь остаться, — тихо говорит Лини. Она вздыхает. — А ты не можешь открыться. — Да, ты права. — Как насчёт побыть со мной откровенным для разнообразия. Ты хочешь, чтобы я осталась? Хочешь идти за мной, куда бы я ни отправилась? Лини, если говорить совсем прямо, лжец. Если выбрать слова помягче, он фокусник, развлекающий толпу. Он может приукрашивать свой титул сколько угодно, может агрессивно натирать до зеркального блеска хоть средством для полировки, хоть собственной слюной — будто вклад его биологии, нетронутой внешним миром, может стать спасительным ингредиентом, — но в конце концов, вот в чем дело: Лини нечестный человек. И все же, в кои-то веки, Лини открывает рот — и не лжёт.