я приглашаю тебя на танец

В гримерке после вполне себе хорошего питерского концерта на явно такой себе площадке постепенно уменьшается звук. Прекращают литься разговоры, ставятся на «стоп» обсуждения сегодняшних попаданий и промахов, организаторы перестают соваться по поводу и без. Дима уже на низком старте к черному выходу и ждущим в Москве детям с Катей, прощается со всеми возле двери закатыванием глаз, когда Сережа в неебически хорошем настроении бросает шутку про то, что двое гусей снова слились с безобидного отыгрыша в «Первом свидании». — Сереж, — Антон сворачивает лонгслив в рулетик, чтобы запихнуть в безразмерный рюкзак, и на вновь надетую футболку пялит худи, в сторону подъебщика не смотря совершенно. — Это вы там на «Большом шоу» с Позом, благодаря Дороху, привычные уже, видать, к лобзаниям. А мы с Арсом-то чего, простые люди. Арсений сбоку хмыкает и слабо улыбается на так просто и так правильно сказанном «мы», все-таки к уже собравшемуся Сереже оборачиваясь: — Но кому-то приспичило в трех ролях, как ужаленному, мельтешить со своим «соситесь!» Ей богу, как собака из мема. — Там было «ебитес», — машинально подсказывает Антон-мемный эксперт-Шастун, принимая в руки чужую аккуратно сложенную футболку. Вместо нее Арсений надевает ту, в которой приехал, а Антон, утрамбовав все вещи, застегивает рюкзак и цокает чему-то своему. Арс, будто читая мысли, отмахивается, и Антон в этом движении его голосом слышит: «Да, сентябрь на дворе, а я с голыми руками, но помолчи, нам до машины десять шагов». Даже если «нам» — очень размыто, десять шагов им до разных машин, все-таки караулить после концертов никто не прекращал, арсовы интонации стройнейшим образом вплетались в его собственные мысли, будто были там всегда. Просто последствия долгого концерта и множества парных юморесок в ролях. И второго года совместного проживания, пожалуй, но это точно не главное, ага. Сережа же, чертовски за десять лет изменивший воззрения, откровенно смеется и, прежде чем уйти, театрально кривится: — С этим вы и сами справляетесь, заебете, — с чем именно они справляются — с оживлением мема или с его содержанием — никто благоразумно решает не уточнять, интуитивно предполагая, что, по серегиным ощущениям, ответом будет: все вместе. — Давайте, пацаны, пошел. В коридоре слышится стук чьих-то туфель, то отдаляющихся, то приближающихся голосов, и за прикрытой дверью Арсений позволяет себе упереться лбом в плечо Антона. Тот, тактильно-эмоциональное солнышко, сразу лезет одной рукой зарыться в волосы, другой — загрести в объятие. Еще минутка, и они пойдут. Проходит минута, две, три, Арсений мягчает в антоновых поглаживаниях, и их одинаковые кошачьи улыбки прерывает только легкий стук в дверь. Уже даже не организатор, а бедная вечерняя уборщица. Точно надо ехать. Они отлипают друг от друга так же молча, как слеплялись, и Арс по пути к выходу довольно читает сообщение: — Сергей Борисыч уверяет, что можно не выебываться и ехать на мне спокойно, по холоду мало кто стоит, и те с другой стороны здания. Объедем. — Бля, не уверен, что стоит, — Антон чешет чуть отросшую щетину, высказывая сомнение. В паре должен быть один тревожный сырок, так вот это всегда он, хоть Арс тоже частенько эту роль на себя перенимает, не все ж Шасту ходить в одном и том же. На выходе их сопровождает потешного вида охранник, от чьего присутствия становится вновь смешно, хоть уже не на сцене. Да, Антону много не надо: его смешат арсовы добивки к шуткам, которые он мурлычет только ему в ухо с отодвинутыми микрофонами, и суровые шкеты-студенты в серьезных формах секьюрити. В курилке, даже когда становится ясно, что Сережа был прав, подстраховка вполне может ебаться конем, Антон отправляет Арсения в машину, а сам ждет свой бизнес, чтобы приехать на один адрес, мысленно соревнуясь, кто быстрее: Алексей, четыре и восемь личного рейтинга в приложении, или Арсений, сорок восемь палетов с рассадой по осторожности вождения. Дома Арсений за время спектаклей успевает навести порядки и даже оставить с последней доставки еды на вечер-утро, поэтому когда Антон стягивает в коридоре кроссовки и шлепает мыть руки, оставляя все кольца на стиральной машинке, кухня уже наполняется запахом разогретой картошечки, шумом чайника и выдвигающихся ящиков. Антона неумолимо в этом обнимающем со всех сторон пространстве тянет улыбаться так, словно не он два часа почти без остановки освещал смехом и улыбками зал на тысячу человек. Он проходит к кухне по-прежнему с поднятыми уголками губ, и не может не отметить, что это мимическое движение сильно отличается от сценического. Нет, концертный Шастун — не наигранный ни капли, не в том суть, просто в квартире, где совершенно трогательно разом и собранный, и рассеянный Арсений, мягко пританцовывая только ему известной мелодии, колдует над двумя кружками чая, Шастун чувствует наконец плотный занавес между ними и зрителями. Выдыхает и никак не может стереть с лица очевидное удовлетворение. На покер действительно можно было и не ездить, а в рекламах сниматься в другие дни, но воссоединение после вынужденного расстояния всегда того стоит. Вчерашний вечер в московском доме и слегка сонные реакции на протяжение дня вплоть до концерта — отличное подтверждение правила. — Слушай, — Арсений спиной чувствует антоново присутствие и говорит как-то тихо, неуверенно, будто непредсказуемой в реакциях сахарнице перед собой, а не Антону, который любую арсову придурь с полуслова всегда поддержит. — Как тебе наш вальс? Он наконец поворачивается, чтобы поставить чай на стол к тарелкам. Телек не включают, хватило шума с головой. Антон смотрит на Арса, и аж останавливается посреди кухни в недоумении, потому что не может его прочитать. А когда берет чужую руку в свою и ставит Арсения впереди себя на расстоянии шага, резко озаряется: — Хочешь повторить? Видя в глазах напротив немой ответ, подходит почти вплотную, как не мог на концерте, когда, чем ближе становились по сюжету герои, тем больше становилось физическое расстояние между ними. Сложно играть поцелуй, когда знаешь, каково целовать человека по-настоящему. Что насчет танцев? С ними выходило органично, хоть по-прежнему комично куда более, чем романтично, смотрелись они вдвоем, к гадалке (в твиттер) не ходи, хорошо. Интуитивно ловить движения друг друга, понимать, куда клонит партнер, и поддерживать взятый курс — это всегда про них. Так и сейчас кивок Арсения и правая рука Антона на его талии посередине кухни без единого аккорда музыки из колонки с остывающей картошкой на столе — про них. Арс кладет свою левую руку Антону на плечо, сразу оккупируя территорию от макушки до предплечья, потому что обтроганным должно быть все, а правую свою ладонь надежно скрепляет в замок с левой ладонью Антона. И это правильно, да. А когда Антон, ведомый вторым круговым покачиванием из стороны в сторону, начинает тихонько на приятных низах напевать о том, как мир был в огне и что там желания заставляют делать глупых людей, Арс натурально плывет. Он невероятно гордится своим музыкантом, и в машине под невышедшие даже трэки прыгает так, что впору о потолок биться, но этого не случилось еще ни разу, а вот залипание на чужом голосе без тюна и искривленных для шоу интонаций — постоянно. Поэтому он льнет ближе и сам мычит в тон песне, им не нужна музыка, чтобы ее — и друг друга — чувствовать. Руки в замке расцепляются, чтобы собраться в новые: замочек на талии и замочек на шее. Слабые покачивания чуть замедляются, Антон вдруг стискивает Арсения в руках крепче и смеется ему в плечо: — Нет, плохая песня. Арс гладит его шею от отросших волос до ворота футболки, задумываясь одновременно обо всем и ни о чем. — Почему? — Припев. Я не буду петь тебе припев. Антон поднимает голову, смотрит Арсению в глаза так тепло, так по-родному, пока тот прокручивает в голове куплет с самого начала и доходит до упомянутых строчек. Улыбается и стирает оставшуюся между ними дистанцию. — Уверен? — Без шансов, — сигаретное дыхание оседает на губах, табачный запах успевает за столько лет войти в число плацебо-успокоительных и для Арсения тоже, поэтому, ну и из-за самих слов, безусловно, он улыбается-улыбается-улыбается. И губами, и глазами, и всем тянущимся к Антону телом. — Я хочу. Собственно, и уже. — Упал? — по-ребячески трется носом о нос. — По самое не балуйся, Арс, — Антон вырисовывает круги на спине под руками и гипнотизирует то глаза, то губы того, в кого упал давно, глубоко и надолго. И с большим удовольствием сделал бы это снова. Арсений перемещает левую руку на негладко выбритую щеку и, прежде чем поцеловать наконец, шепчет: — Я тоже. На следующий свой танец они составляют целый плейлист с полностью подходящими припевами и так же ругаются в пустоту, разогревая еду заново. Совсем не страшно, когда остывает всего лишь ужин.