Кажется, никогда

Помимо гула двигателей машин, изредка проносящихся за окном расположившегося на окраине Токио дома, тишину в затхлом помещении маленькой квартирки нарушало разве что шипение закипающего чайника да собственное дыхание. Годжо начал было стягивать с себя толстовку, но гуляющая по ногам прохлада убедила его подождать какое-то время. По крайней мере, пока в желудок не плюхнется горячее пойло, отдаленно напоминающее нормальный, привычный большинству черный чай. Гето всегда отличался странными вкусовыми пристрастиями. С завидным постоянством коллекционировал на кухонных полках травяные отвары всех мастей, растягивая чайный ритуал, как жевательную резинку — тягуче и со вкусом. Годжо терпеть эту солому не мог. Кривился, выплескивая налитое в дорогой сервиз, нареченный Сатору бабкиным, плюхал в чашку пакетик дешевого черного, купленного по пути к Сугуру, сдабривал тремя ложками сахара и... — Мерзость, — морщил нос Гето, отхлебывая напиток из очередных ромашек и зверобоев. Годжо всматривается в темноту неубранной кухни и почти что видит, как двигается кадык на тонкой шее. Свист чайника выводит его из транса, пар клубится над носиком, Сатору вытряхивает в заварник крафтовый пакетик чего-то, отдающего мятой, а потом досыпает сверху содержимое собственного смятого зиплока, выуженного из кармана брюк. Льет кипяток, ждет, постепенно улавливая начинающиеся раскрываться в воздухе ароматы. Кухня, на самом деле, действительно выглядела плачевно. Гето всегда держал свое жилище в практически хирургической чистоте, не оставлял грязной посуды, раставлял утварь и баночки специй по положенным им местам, скрупулезно вытирал капли жира с плиты, проветривал помещение. Всегда выверенно, с неизменным спокойствием, следующий собственному привычному плану действий. Годжо смеялся над его педантичностью, предпочитая порядку хаос, но теперь, находясь среди толщи пыли, с заставленным посудой гарнитуром, столом, покрытым рассыпаными травами, крупицами белого порошка и гуляющим из расшатанных створок окна сквозняком, заставляющим ёжиться, он чувствовал себя неуютно. Будто это место больше не принадлежало Гето. Будто оно никогда не было насквозь пропахнувшим надоедливым запахом ароматических палочек, будто никогда в этих стенах не звучал их смех, а Сугуру никогда не ворчал на Сатору за неубранные в мойку кружки. Теперь блондин оставлял грязную посуду там, где приходилось, и укором ему была лишь неприятно давящая на уши тишина. Где был Гето? Сатору почти успевал ухватиться за причину его отсутствия, всплывающую на задворках его памяти, но каждый раз, стоило ему приблизиться к ответу, как в голове неприятно гудело, а зрачки в небесно-голубых глазах расширялись так, словно черноглазым был не Сугуру, а сам Годжо. — Эй, — хрипло произнес он, прочищая горло. — Ты бы видел, какой тут бардак. Заваренный им напиток был готов к употреблению, Сатору, захватив вместе с чайничком относительно чистую чашку, расположился на диване, пахнувшем сыростью и пылью.

— Проклятия на вкус как сырые тряпки, — жаловался Гето, растирая шею.

Руки Сугуру сменяли его собственные, Годжо аккуратно, но с нажимом проходился пальцами вдоль чужих позвонков, разминал шейные мышцы, сразу после этого оставляя поцелуи на раскрасневшейся коже. Зарывался пятерней в распущенные волосы, мягко терся кончиком носа о мочку гетовского уха.

— Ты вообще меня слышишь? — с наигранным возмущением ворчал брюнет, спуская домашнюю футболку с одного плеча.

— Угу, — Сатору прихватывал зубами нежную кожу над его ключицей.

— И что я сказал? — почти что мурчал в ответ Сугуру, с тоской думая о том, что если они вновь не успеют даже дойти до кровати, завтра у него, помимо шеи, отвалится еще и отбитая об пол поясница.

— Что у тебя во рту будто кошки нассали, — саторовский юмор возвращает Гето с небес на землю.

— Ебло тупое, — выдыхает он, пихая Сатору локтем.

— Да нет же, ты очень симпатичный, — прыскает голубоглазый, готовясь к новому удару.

На самом деле, Гето никогда не был просто симпатичным. Он был по-настоящему красив. У Сатору не было сомнений в собственной привлекательности, но Сугуру всегда выглядел как его погибель. Луна над тонущим «Титаником». Красота, помноженная на обреченность. Если бы Сатору умел, непременно слагал бы ему стихи. Посвящал оды. Но Сатору не умеет, а образ Гето стирается с каждым днем. Мутнеет. Чушь, конечно. Годжо выпивает кипяток почти залпом, морщится, когда ему обжигает сначала горло, а затем желудок. Прикрывает глаза, падая в диванные подушки. Осталось совсем немного подождать. В действительности, образ Гето был выжжен на его веках — и это было достаточно романтично для сюжета поэмы, но невероятно удручающе, когда чужие глаза преследовали его всякий раз, когда тот пытался уснуть. Годжо достаточно мучился, прежде чем обреченно смирился, доставая то тут, то там сильнодействующие стимуляторы, позволяющие не спать по ночам. Едва ли это имело смысл. Когда эта дрянь, попадая в кровь, учащала его сердцебиение, а конечности, будто становясь тяжелее и наливаясь свинцом, переставали толком слушаться своего владельца, Сатору мог лишь почти бездумно полулежать, вглядываясь в пустоту. И Гето все равно был повсюду. Дело было даже не в том, что ноги несли его по протоптанным годами тропинкам к квартире, принадлежавшей брюнету, а в том, что разницы было, в общем-то, никакой, оставайся Сатору у себя или вновь добавляя бардака в чужую обитель. Чужую ли? Дом Годжо всегда был там, где был Сугуру Гето. Где теперь был его дом? Под прикрытыми веками расходились яркие круги, похожие на вспышки, сквозняк, пробирающийся сквозь щели в оконных рамках, перестал ощущаться — на смену зябкому ощущению прохлады пришел липкий жар, покрывающий тело чем-то, похожим на пленку. Годжо чувствовал, как поднимается температура, а вместе с ней на лбу и спине проявляются капельки пота. Не раскрывая глаз, на ощупь стянул ставшую внезапно такой тяжелой и влажной толстовку. Не глядя отшвырнул ее в сторону. По правде говоря, Годжо уже давно ничего не чувствовал. Ощущения в теле просто казались своеобразными маркерами, указывающими на то, что его организм все еще функционирует. Все еще живет, если это можно было назвать жизнью. Голод, холод, жар, сонливость — все это легко устранялось, а после вновь наступало ставшее таким привычным ничего. Люди со смазанными лицами, голоса, доносящиеся будто бы из под воды, ничего не значащие фразы, отмененные планы. Сатору не помнил, когда последний раз говорил с людьми. Когда что-то, кроме клубящегося дыма над чайником Сугуру, имело значение. Блондин утыкается лицом в подушку, укладываясь на диван всем телом. Подтягивает ноги к животу, как огромный младенец в позе эмбриона, ждет, когда Гето скрипнет дверью, щелкнет кнопкой на стене, включая тусклую лампу, не тревожащую воспаленные глаза небесного цвета, в комнате, служащей одновременно и кухней и гостиной. Сатору почти что видит, как он двигается — мягко, не суетливо, по-кошачьи. Взмахивает шелковыми волосами, цепляет длинными пальцами низ теплой водолазки, обнажая подтянутый торс, испещренный тысячами невидимых саторовских поцелуев. Почти незаметно смущается, ловя в глубине комнаты вспыхнувший взгляд шести глаз сразу. Сумасшедшая бестия, заражающая своим огнем и возбуждением за жалкие наносекунды. Дерзкий плут с раскосыми глазами, податливо подставляющийся Годжо во влажных простынях и фантазиях. Смущается. Драгоценный.

— Сатору, — медленно выдыхает он, растягивая гласные, — отвали.

Едва успевает просунуть голову в домашнюю футболку, как пальцы Годжо расстегивают пуговицу на тонких брюках, бесстыдно спускаясь ладонью ниже.

Гето вздрагивает, мешкается на время, решая — оттолкнуть или поддаться, перехватывает запястье Годжо, слегка царапая кожу ногтями, щурится, а Сатору уже видит, как черти пляшут в бездонных в своей черноте глазах.

Если глаза Сатору Сугуру звал утренними небесами, то его собственные были бесконечной бездной, глядя в которую Годжо терялся, не в силах сопротивляться этому почти что мазохистскому притяжению.

К Гето влекло маяком, светящим посреди штормящего океана. Снова — лирика, но Годжо давно привык, что от Сугуру мозги киснут, а выдержка превращается в заставляющее дрожать нетерпение.

— Я скучал, — Годжо прижимает его к себе, не оставляя путей к отступлению ни своей честностью, ни обвившими родное тело руками.

Гето было дергается, но больше для порядка, а потом — мягко расслабляется в крепких объятиях.

— Тогда не надо было меня оставлять, — ворчит он с неприкрытой обидой.

— Но это же ты оставил меня, — бормочет Годжо в подушку, чувствуя, как от мерцающих под веками кругов начинает подташнивать. Только не сейчас. Только не сейчас, когда присутствие Сугуру стало почти осязаемым, почти что можно протянуть руку — коснуться бархата кожи, оставить несколько смазанных багровых следов на безупречных молочных плечах. Нет. Нет. Сатору не позволит лишить себя этого удовольствия. Переворачивается на спину, распахивает глаза, жмурясь, словно комната действительно освещена, а не одна только крохотная лампочка над раковиной напоминает о том, что квартира не опустела окончательно. Шарится по карманам брюк, выуживая по очереди опустевшие прозрачные пакетики. Не то, не то. Нужная россыпь пилюль находится не сразу, и черт ее знает, что это за дерьмо — Секо пришла бы в ужас, увидев количество непонятных препаратов, исчезающих в глотке Годжо. Но Годжо давно плевать на собственное здоровье и, если честно, на Секо. Об остальных нечего и говорить. Единственным человеком, заполняющим все пространство вокруг Сатору — был Сугуру. Это аксиома. Где теперь его искать? Блондин раздавливает желатиновую капсулу зубами, морщится от горькости порошка, покрывшим его язык белым налётом, добавляет еще, проявляя невиданное терпение — несколько бесконечно растянутых минут и в потяжелевшем теле, изнывающем от поднявшейся температуры, разольётся удивительная легкость. Почти что невесомость. Похоже на прикосновения Гето — невесомые. Нежные. Слишком нежные для кого-то столь собранного и застегнутого по самую верхнюю пуговичку привычной иссиня-черной формы. Слишком нежные, чтобы касаться еще кого-либо. Принадлежать кому-то еще, кроме Годжо. Когда дело касалось Сугуру — Сатору превращался в чрезмерно ревнивого мальчишку, пускай в этом совершенно не было необходимости. Когда Годжо отводил от него взгляд, бездонные глаза Гето пожирали блондина опоздавшим ответом. Секо смеялась, наблюдая за этими забавными играми в гляделки. Беззлобно подшучивала, ероша своим мальчикам шевелюры. Когда же все это было? Сколько жизней назад? Годжо с трудом ловит ускользающие от него мысли, превращающиеся в тихий фоновый шепот, этакий белый шум. Вспышка. Вспышка. Тишина. Азбука Морзе, отстукивающая траур по оставшемуся позади. Тому, что больше, кажется, никогда. — Никогда, — у Сатору еле ворочается язык, но он пробует сказать это слово вслух. У него привкус обречённости. И сырых тряпок. Оно, на самом деле, страшное. Страшнее всех самых жестоких и замысловатых проклятий. Как прыжок в бездну, уволокивающую тебя в бесконечную темноту без конца и края. А ты все еще надеяшься повернуть время вспять. Увидеть свет. Сатору Годжо. Сильнейший маг. Такой же слабый перед негаснущим огоньком надежды, как любое живое существо, испытывающее боль. Какая ирония. Был ли смысл нести этот груз, если, в конце концов, эта сила отбирала у него все самое лучшее, что было в его жизни? Сатору, если честно, чудовищно устал от этой жертвенности. И сильнее, чем когда-либо, понимал, от чего под глазами Сугуру больше, чем десятилетие назад поселились черные круги усталости. Перед Годжо — тысячи вещей, которые он не сделал. Фраз, которые не сказал. Он ведь, наверное, мог все изменить. Выслушать, притянуть к себе, разобраться в причинах трещины, раз и навсегда поделившей их привычный мир напополам. Если бы не был так слеп и так опьянен собственной исключительностью. В чем ее смысл, если теперь он — исключительно одинок и ничтожен? Но пальцы Сугуру аккуратно стирают влагу с его белесых ресниц. Приятная прохлада вечно холодных рук остужает горячую кожу. Подушечки пальцев проходятся по векам, мягко оглаживая. Годжо страшно их разомкнуть — прикосновения слишком реальны, чтобы он смог пережить осознание случившегося миража. — Как всегда завалился ко мне без спроса, — привычно растягивает гласные Сугуру, — а теперь еще и сырость разводишь. Гето хрипло посмеивается, но в его голосе — ни капли насмешки. Только тень беспокойства. И Сатору словно падает с обрыва, слыша звук родного голоса. Это поражает его первее, чем спешащая вдогонку мысль о том, что всего этого вообще не может происходить. Гето не может быть здесь. Гето мёртв. Сатору убил его своими руками. — Эй, — Сугуру окончательно обеспокоено тормошит блондина, но замолкает, не успев вновь открыть рот. Пальцы Годжо судорожно смыкаются вокруг его запястий, так сильно и крепко, что Гето не сомневается — останутся следы. Сатору не нужно открывать глаза, чтобы видеть — брюнет замер, опустившись на колени перед диваном. Годжо видит его всеми шестью. Они не могут врать. Но Годжо все равно сжимает в ладонях теплое тело, чувствуя пальцами стук чужого пульса. — Сатору, тшш, — голос Сугуру зовёт его, призывая проснуться, — это просто дурной сон. И Годжо распахивает глаза, тут же падая своими небесными в его бездну. Сугуру. С парочкой выбившихся из аккуратного пучка прядок, расстегнутым воротом джемпера, и сдвинутыми бровями. Немного уставший, привычно бледный, медленно хлопающий длиннющими ресницами. — Все в порядке, — вернувшееся в его голос спокойствие оказывает почти терапевтический эффект. Хватка Сатору ослабевает, он почти отпускает чужие запястья, но Сугуру ловит одну из его ладоней, притягивая к своим губам. — Заварить тебе что-нибудь успокаивающее? — тихо спрашивает брюнет, по очереди касаясь губами каждого длинного пальца. Сатору чувствует его поцелуи — едва уловимые, и от того настолько волнующие. Пронизывающие. — Нет… — во рту жутко пересохло и Годжо все еще с трудом ворочает языком, — побудь тут еще немного. — Да хоть целый вечер, — усмехается Гето, — если на диван пустишь. Сатору тут же двигается назад, вдавливаясь телом в спинку дивана. — Ложись, — бормочет он, все еще пытаясь осознать реальность происходящего. Это не было сном — тепло тела улегшегося ему под бок Сугуру реально настолько же, насколько реальна мягкость пледа, лежащего в его ногах. Гето подтягивает его повыше, укрывая их обоих. — Если усну — не буди, — наказывает он. — Устал. И Годжо, аккуратно, словно хрустальную вазу, обвивает его руками со спины. — Отдыхай, Сугуру, — шепчет он в ответ. Но Гето не спешит — ёрзает, словно змей, устраиваясь поудобнее в объятиях Годжо. — Ты как кипяток, — подмечает он, ощущая чужие ладони на своем животе под джемпером. — Приболел, поэтому такой? — Угу, — соглашается Сатору, утыкаясь носом в сугуровскую шею. Горькость трав, свежесть стирального порошка, легкий цитрусовый аромат его шампуня. Гето ощущался в каждом сантиметре витавшего вокруг воздуха. Это не могло быть миражом. — И меня пришел заражать, а? — беззлобно цыкнул языком Сугуру. — Какой же ты дурень. Сатору улыбнулся, смаргивая вновь покатившиеся слезы. — Угу, — вновь повторил он. Гето на секунду замер, а потом, дернувшись, развернулся, почти утыкаясь носом в грудь Годжо. — Сатору? — позвал он, вздернув подбородок. — Да? — отозвался блондин, глядя прямо в его глаза. — Что-то случилось? — Сугуру нахмурился, сразу давая понять — ложь не пройдет. Годжо не спешил отвечать, крепче сжимая Гето в своих объятиях, словно тот мог — должен был — исчезнуть. Скользить пальцами под мягким джемпером — пересчитывая его позвонки, опускаясь ниже, к пояснице. Ощущать. Ощущать. Ощущать. Черные глаза едва уловимо вспыхивают знакомым огоньком — все-таки, Сугуру действительно устал. Но он ведется на ласку — поднимает выше одну из рук, сложенных на саторовской груди, касается угла челюсти, покрытой мягким пушком волос. Трогает подушечками пальцев нижнюю губу, поднимается выше — к скуле, снова опускается вниз, очерчивая родное лицо. Сатору почти не дышит, наблюдая за его действиями. Собственные руки давно замерли, согревая чужую кожу, только грудь аккуратно вздымается, не выдавая учащенный ход сердечного ритма. — Сугуру. — Сатору. Годжо, не удержавшись, расплывается в улыбке — впервые за вечер, и натянутые в грудной клетке канаты, норовившие лопнуть, как будто бы слабнут, отпуская почти осязаемое напряжение. — Да, что ты…? — Я люблю тебя, — выдыхает Сатору, и его внезапно становится очень много. Сугуру не успевает уловить момент, когда оказывается вдавленным в диван, а Сатору нависает над ним, упираясь ладонями в мягкость обивки по бокам от Гето. Сводит белесые брови, тяжело дышит. И это он сейчас похож на загнанного зверя, пускай и Сугуру — тот, кого удерживают под собой. Прежде, чем Гето успевает вновь открыть рот, отчаяние Сатору обрушивается на него сотней поцелуев. Смазанных и глубоких, невесомых и оставляющих под собой багровые следы, резких, нежных, хаотичных и последовательных, спускающихся ниже, поднимающихся обратно. Веки, скулы, уголок рта, подбородок, шея, мочка уха, ключица, плечо, снова плечо, куда-то летит мешающий Годжо джемпер, расстегиваются брюки, и поцелуи Годжо становятся жарче и глубже, Гето чувствует себя кислородом, в то время как Сатору кажется ему обезумевшим утопленником, дорвавшимся до берега после борьбы со смертью. — Сатору, — рвано выдыхает брюнет, утопая в удовольствии. Пальцы путаются в белоснежных волосах, бедра, будто сами по себе, вскидываются вверх, пока ногти Годжо оставляют на них красноватые полосы. Полосы — на внешней части, следы от поцелуев — на внутренней, и это доводит Сугуру до полнейшего исступления. Мысли в голове смазываются, веки тяжелеют, и хочется, чтобы это удовольствие никогда не кончалось, но Гето успевает увидеть, как несколько крупных капель слетает с саторовских ресниц. Когда Сугуру просыпается, первое, что он видит перед собой — глаза, цвета утреннего неба в начале мая. Когда еще не то чтобы по-летнему жарко — но все уже живет и цветет, напоминая о бесконечности цикла увядания и возрождения. — Сколько я спал? — Гето потягивается, замечая, что за окном все еще темно. — Не больше часа, — улыбается Годжо и, хоть он и выглядит несколько более умиротворенным, тревога за него не утихает на душе у брюнета. — Объясни, наконец, чего на тебя нашло? — хмурится Сугуру, не теряя момента. — Честное слово, будто хоронить собрался. Годжо вздрагивает. Он в действительности собирался его хоронить. Правда собирался. Правда… каждый раз собирался с духом, но замирал у дверей холодильных камер, словно если предать Гето земле — он действительно больше никогда не сможет его увидеть. — Я… — Сатору мнется, прежде чем ответить хоть что-то. — Я просто ужасно по тебе соскучился. Мы не виделись вечность. — Мы утром вместе спалили завтрак на этой самой кухне, — приподнимает бровь брюнет. — Утром? — Годжо неверяще хлопает большими глазами. — Дружище, тебя Секо по голове ударила? — Гето бодает его лоб своим, оставляя быстрый поцелуй на кончике вздернутого носа. — Или ты опять переел сладкого? Гето давно мёртв. Сатору убил его своими руками. Эта квартира — пуста. В ней не может быть ничего, кроме самого Сатору и гуляющего по полу сквозняка. Тогда почему это именно Гето сейчас выжидающе смотрит на него глазами-угольками, надеясь получить внятные ответы на свои вопросы? Он ведь виделся ему раньше. Приходил во снах, мимолетных галлюцинациях, спровоцированных ставшим хроническим недосыпом и смеси нелегальных препаратов в его желудке. Сатору видел тени, отражения, силуэты… Сатору пытался поймать их, удержать, остановить, но они проходили сквозь него или исчезали в темноте. Годжо почти привык, почти перестал дергаться, сердце почти перестало пропускать удары, а дыхание — сбиваться. Почти. Но этот Гето был настоящим. Из плоти и крови. Живой. Словно и не собирался исчезать. Словно, завидев его страдания, небеса смилостивились и вернули Сатору его драгоценность. Такое ведь могло случиться? Они ведь, в самом деле, были настоящими магами. Это же могло просто произойти? Они оба видели столько странных и необъяснимых вещей, что и подобное ведь могло...? Он ведь не сошел с ума, обезумев от горя, не ползает сейчас в собственной рвоте и слюнях, дергаясь в наркотической передозировке, вызванной смесью различной дряни в его организме? Сугуру действительно был здесь и совершенно точно не мог быть миражом воспалённого сознания и слетевшей с катушек нервной системы, от которой и так остались последние клочки? Правда ведь? Правда? В глазах запульсировало, разноцветные круги, словно мыльные пузыри, казалось, были повсюду, тело пробила крупная дрожь, а в ушах засвитело так сильно, что хотелось врезать самому себе по ушным раковинам, лишь бы не слышать этот омерзительный, тревожащий душу свист. Громко. Ярко. Изображение в глазах расплывается вместе с лицом Сугуру, становясь нечетким. Вспышка, вспышка. Темнота. Только свист, нарастая, превращается в самый настоящий гул, напоминающий звук всеобщей тревоги на случай военных действий. Мягкость дивана обращается падением в бездну, как то мгновение перед глубоким сном, когда тебе кажется, что ты падаешь, но Сатору не кажется — падение слишком реально. Его тошнит, как в детстве тошнило от поездок в автомобиле, и хочется открыть окно — продышаться, но он ничего не видит — только бесконечную темноту, больше похожую по ощущениям на космическую черную дыру. Еще немного — и его точно вырвет, а еще он больше не видит Гето и не слышит его спокойный, убаюкивающий голос, и это пугает еще сильнее, чем тело, пытающееся вывернуться наизнанку, и бесконечная темнота вокруг. Когда гул в ушах начинает причинять настоящую физическую боль и Годжо практически ощущает теплоту крови, тоненькими струйками текущей из лопнувших барабанных перепонок, тело медленно теряет в весе, а все неприятные ощущения мягко растворяются, оставляя лишь эту странную освободительную невесомость. Внезапно обрушившаяся на него тишина становится облегчением — и Сатору практически хочется улыбаться. Годжо распахивает глаза. Под его щекой — измазанная в его собственных слюнях подушка, в ногах — сбившийся плед, и какие-то шмотки Сугуру. На прибранном столе впереди — пара чашек, остатки пирога на уродливом сервизе. Чайник, грозясь лопнуть, свистит, противно давая по ушам. — Да не визжи ты так, — раздраженно цыкает Сугуру, распахивая дверь ванной. На нем черный халат, белые тапки — Годжо когда-то стащил их из очередного отеля, радостно вручая Сугуру вприкуску с чернушной шуткой —, длинные влажные волосы высоко собраны заколкой. Гето почти проходит мимо дивана прямо к кухонному гарнитуру, но внезапно замирает, ловя своим взглядом заспанное лицо Сатору. — Сатору? — его голос звучит так, словно это не Годжо, а сам брюнет встретил призрака давно покинувшего его человека. — Сугуру? — вторит ему Годжо. — Какого чёрта ты вообще здесь делаешь? — тонкие брови собираются у переносицы, а лицо будто озаряет вспышка мрачной догадки, недоступной к пониманию Сатору. — Где?