Хотя бы твои глаза не врут

      – Это плохая идея.       – Это одна из лучших моих идей, Юн, – парировал, докончил в ответ Чонгук, стоящий в метре от друга, глядя в упор на светловолосого продюсера-тире-товарища, сидящего прямо напротив крепкого чонового тела, и сложил руки в уверенной донельзя позе. Да, это продюсер для его поп-музыки. Как бы тупо это ни звучало.       – Окей, то есть по-твоему электроника войдёт в пару с медным духовым? – обернувшись на секунду, Мин посмотрел с нескрытым недоверием.       – Ещё как войдёт, даже не почувствует боли, – улыбнувшись великолепными, смазанными бальзамом губами, Гук хохочет, видя это побагревшее пятнами недовольства лицо человека, занимающий пост поглавнее его. Но это только формальности. – Успокойся, я имел в виду в ушах, гений.       Вокруг них целая просторная звуковая студия новейшего времени. Твори здесь искусство, разноси здесь стены, оглушай соседей, чего не позволяет неплохая звукоизоляция, а этаж – сказка для вдохновения, наблюдая закаты сквозь окно с растеленным на ладонях горизонте. Эти двое парней – друзья, лучшие считай, состоят в одной музыкальной группе из, собственно, двух человек, да славятся собой они только так и за край много. Такой гениальности стоило занимать у Юнги с детства, всё музло лежало на его плечах, а Гук писал тексты, исполнял, пел, выступал. В развалочку прошагав до катающегося на колёсиках стула, Чонгук упал в него с наслаждением и предвкушением скорой победы, во-первых, над нравами Мина, а во-вторых, в достижении одного мальчика. Да, именно маленького милого мальчика, мальчишки, крошки, великолепия с мизинец...       – Тебя пиздец не переубедить и не перевоспитать, чёрт с гнилыми яйцами, – с закатанными глазами произносит блондин, разворачиваясь с уставшим, мёртвым видом к монитору, который всё это время горел для них, чтобы всё-таки что-то да покликали в нём.       – А ты мне кто? Отец? – Гук кидает ногу на колено другой, руки на подлокотники, а кисти свисают, пока пальцы от волнения теребят тяжёлые кольца. Волноваться есть за что, ладошки потеют и адреналин в кровь пускается. Вот что делает этот мальчишка. – Перестань читать нравоучения, я и без тебя...       – Я тебе их ещё не читал, одноклеточное, а ты уже нашёл, – спиной к Гуку перебивает Юн, чувствуя на себе взгляд, – мы попробуем твою затею, но больно, блять, не зазнавайся, – поворачивается к нему наконец, смотрит в глаза, но во взгляде уже нет злости на плохую, неуместную чонову шутку. Они не смотря ни на что отличные друзья. – Раскатал как-то ты губу о нём, думаешь, что не пойму? Просишь добавить саксофон в песню, когда лишь раз вживую услышал звучание? И где? На улице у играющего за милостыню парня? Знаю слишком долго твою сраную больную голову, чтобы не уяснить всё наперёд по твоей тошнотно-приторно-извращённой интонации.       Гук вскидывает бровь, играет в дурака, а предательская улыбка рвётся на губы, молчание затягивается, и Юн вновь без призрения совести отворачивается да щёлкает мышкой. Да, да, прав он, прав.       Грёбаный саксофонист, этот творец неподвластного Гуку искусства, но звучащий он в сочетании с длинными пальчиками да с подпиленными ноготками сногсшибательно в прямом и переносном смысле всю неделю проедал и сейчас проедает все мозги, и ведь этот пушистый комок дойдёт прямиком и точно одним своим существованием до сокровенного, нежного, отзывчивого чонового члена, что тот тоже должен будет съесть. Тяжёлый вздох сходит с губ, как и улыбка, ведь слишком много Чонгук думает, не заметив и того, как обе ноги упираются каблуками туфель в пол, будучи расставленными широко врозь. Стул полностью стал им оккупирован, взгляд устало скользит по отделанной современно комнате, стуча кончиком обуви по полу в такт новой песни, звучащей в голове.       – Дай себе минуту после того, как он сюда зайдёт, и у тебя даже малейших сомнений не останется. Там всё готово?       Внимание потихоньку начинает уходить к работе. Как бы творчество не хотелось называть этим страшным словом, а правда лежала заметно на поверхности невзгод. Приходится прилагать труд, изливать половину души и восстанавливаться после, радовать народ, ждать критики, которую Чон любит, как бодрящий холодный душ, чтоб разнёс по телу мурашки, а в жилах кровь кипела бурными пузырями. Он называет это жизнью, горением. Для него всё лучше, чем скучное тление.       Чонгуку двадцать пять с мизерным хвостиком и он всё ещё богат холостым званием на плечах, но вот в мире стабильностей не существует – обязательно найдётся причина расторжения контракта с одиночеством в случае парня, втрескавшегося в другого. Другого из другого мира, из отличающихся душевных домиков, совершенные противоположности. Зато лучше некуда подходящие для, как говорил Юн, больной головы Чона, а на самом деле у неё есть другое название – слишком огромный склад воспоминаний взрослых сценариев на различных интересных сайтах. Точнее говоря, вкусов Гука, на самом деле, внушительно сдержанных, между прочим.       Тиканье часов, счастливое пение птиц за окошком с уходящим солнцем и почти что храп одного из парней прервал шум тихого стука в дверь, будто костлявой лапкой попытались добиться к себе внимания. Гук почти вскакивает с грохотом стула на пол, но, сгорбившись, ловит его, чтобы сию же секунду обратно статно выпрямиться и повернуть голову сначала к зеркалу во весь рост, оценивая бегло и волнительно сидящие на нём синие джинсы и откровенно открывающую бугорчатые, рельефные руки чёрную майку с непонятным красно-белым принтом, а потом уже и дверь наградить взглядом. Они всё время до окончания работы приглашённого к ним гостя ждали того, ведь следовало обсудить условия контракта, попрактиковаться, удостовериться, что они оба профессионалы своего дела и что вступить в него дуэтом будет хитом. Дуэтом в мир музыки.

🚬

Right Here – Chase Atlantic

      Одним дождливым днём поздней осени Гук бежал в забытый Богом переход, спешил скрыться от заносчивого ливня в ещё более прохладном месте низов мегаполиса, спустившись по крутой лестнице и мимолетно шарясь по карманам пальто в надежде не достать оттуда промокшую пачку сигарет, будто не может позволить себе купить другую схожую отраву в ближайшем ларьке. Всё он мог, но ведь их купил ему сам Мин Юнги… То есть они были ценным, очень ценным подарком. Как по щелчку пальцев от возбужденных плохой погодой и волнением мыслей его вырывает остановивший тело звук. Он натыкается моментально на мелодию чудесной, чистейшей игры духового инструмента – саксофона. Глаза не без интриги поднялись вверх, люди вокруг стали серой, прозрачной массой, а один парень в бежевом пальто ниже колена, длинном шарфе, лакированных чёрных туфлях и кудрями на такой же тёмной голове – центром света в этом помещении. В нём не было ни грамма грязи, одежда сидела по стройной фигуре, глаза прикрыты за любимым, блаженным делом, руки с бережностью держат инструмент, что плавает в воздухе, как задумает это мастер, тихонько качаясь вместе с ним в стороны. Там было прекрасно всё, что связано только с ним. Чон как вкопанный и изуродованный дождём, мокрый до ниточки в своём чёрном – будто бы противопоставленном цветом к тому парню – пальто пялится на того с засунутыми в карманы руками из-за люто холодных капель, хоть и внутри всё мокрое. Нельзя описать восставших из мёртвых тогда чоновых чувств. Как одурманил разум этот бесподобный паренёк, ввёл в транс музыки, будто на запретный плод искушения смотрел Чонгук, и ведь тот даже не подозревал, что один влюблённый слепой симпатией Гук так восторженно пялит на образ и лицо его. Кончилась мелодия, веки удовлетворённого собой парня распахнулись, а первое ему посчастливилось увидеть именно коротко подстриженного незнакомца в чёрном пальто, переместившегося прямо напротив него.       – Вы потрясающе играете, – первое, что смогло вывалиться из уст, когда Чонгук наконец смог соображать после недолгих секунд их взаимного взгляда глаза в глаза. Музыкант был пониже.       – Ох, спасибо Вам...       – Как Вас зовут? – хотел было саксофонист снова заиграть, очевидно и чрезмерно заметно замявшись от внимания такого мужчины перед ним, но его глазки, вновь уязвимо поверженные вопросом, поднимаются вверх и глядят с недоумением в бездонные чёрные, где он бездумно теряется. Так же, как и в ответах. – Я, наверное, должен первый? – с всплывающей улыбкой начинает Чон, из-за которой парень уже стремительно тает. Убрав чёлку назад, Гук раскрыл тому себя, показал острые брови и прокол в одной из них. – Чон Чонгук.       – Тэхён... Ким, я Ким Тэхён... – это ужасно, ужасно, ужасно, но почти неморгающий парень свой взгляд оторвать не может от представителя его идеалов в лице подошедшего мужчины и одновременно с этим не может убрать подавленное лишь временно, насколько его только хватит, желание броситься либо отсюда прочь, либо тому в руки. – С Вами приятно... Точнее, просто приятно познакомиться, Чонгук.       Произнёс так, словно на языке сладко прокатил, вкушал, впервые пробовал, довольствовался и не верил, что там, где он стоит, водятся такие по всем параметрам красивые, ухоженные, сексуальные люди. Ну, а что? Эти мокрые волосы, пирсинг и подведённые глаза кружат ему развращённую голову. Ким не верил, что однажды его прекрасный наряд и игру оценит кто-то, кого и самому захочется оценить. Только и ожидать нельзя было, что протянутая рука Чона тоже окажется столь же сексуальной, как и выраженные черты мужского лица. Та такая широкая, сильная, венистая, холодная. За такую надо хвататься при любом случае, и Тэхён в этом себе не отказывает.       – Очень жаль, что я не слышал Вашу игру раньше. Давно этим занимаетесь? Меня просто поразило, как долго Вы не смотрели перед собой на свой заработок, – он намекнул на те деньги, что лежали в чехле инструмента, куда прохожие с замиранием сердца кидали то мелочь, то купюры, – а просто наслаждались.       А Тэхён и ответить не может, ведь с ним говорят на «Вы», всё ещё крепко жмут руку, в то время как он еле находит в себе силы тоже слегка пальцы сжать на чужой промёрзшей. Проветренные губы с колечком, принадлежащие человеку с холода, двигаются за словами, а Ким двигается по ним. Визуально, мысленно, конечно.       – А?.. – хотелось Чону совершенно по-детски ответить перебивающее «Б», но Тэ опередил. – Да, да, конечно, я... Мастер? Актёр точнее. Ой, музыкант, Боже, что несу... – уже шёпотом добавляет под конец парень, впервые за такой долгий контакт опуская глаза и даже жмуря их, понимая, что что-то их молчание затягивается. И руки не расцепляются. – Вы... так и будете?       – Что?       – Руки...       – Руки? Какие руки? – и даже крепче Чонгук сжал их рукопожатие, то ли издевательски, то ли радостно улыбнувшись.       – Ох, Господи...       Это кошмар. Чонгук хрипло смеётся, отпускает красивейшую ладонь, а Тэхён чувствует в ней покалывание, будто неземное благословение ему в руку положили, раскалённым золотом облили. Гук не отходит больше, глядит на золотистые кнопочки инструмента и забывает о них сразу, только стоило увидеть это лёгкое движение рукой, когда Ким смахнул пальцем чёлку с лица. Тот раскрыл его Чону, дал увидеть полностью ангельское в нём. Тот сделал то же действие, что и Гук, только по-своему.       – Сыграете ещё? И тогда я возьму Ваш номер, – сказав это Чонгук, Ким не то, что дрожание в пальцах ощутил до степени наступающей слабости в них, но и говорить больше не смог, самыми беззащитными глазами смотря в чоновы, пока дёргается его кадык из-за нервного глотка. Он будет для того играть, сейчас только для него.

🚬

      Чонгук понимает, что это явно не надоедливый рекламщик, не "Верите в Бога?", наверное, или доставка. Это пришёл он.       – Да блять, открой уже, – мямлит за столом Юн, поворачиваясь лишь тогда, когда послышался эхом разошедшийся щелчок двери.       Это Тэхён. Мальчишка вновь в бежевом пальто, на теле его белоснежная рубашка и под цвет верхней одежды брюки, а в руках перед собой музыкальный инструмент – тот самый саксофон. Глаза его моментально устремились на человека напротив, видя не обманувшего Чонгука, из-за чего улыбка уже рвётся к губам. Эта квадратная форма столь искренней эмоции заставила Гука повторить её, заразиться ей.       – И снова здравствуй, Тэхён, – Чонгук тому не просто руку протягивает, как было на первой встрече, а тянется полноценно обнять, заключить того в свои цепкие руки, ощутить чужие маломерные габариты уже больше, чем просто глазами. Да только он встречает эту ужасно большую преграду в чехле перед Кимом, из-за чего планы рушатся, и неловко отступает, просто так пропуская внутрь. – Проходи, здесь сегодня мы поработаем.       – Здорова, – Юнги же давно уже на диване валяется, время коротает в дремоте, а тут нарисовался их желанный гость, из-за чего теперь приходится нагретое покинуть. – Тебя Ким Тэхёном звать, да? – встаёт так, словно у того все кости хрустят и сыпятся. Он сам рассыпается в своём здоровье, как дед. – Я Мин Юнги, здешний продюсер, можно просто Юн, – а вот теперь низкий парень оказался возле незнакомца, что потихоньку вливается в их небольшой коллектив.       – Здравствуйте, продюсер Юн, – тем временем Ким уже опустил саксофон на пол, глядя на, получается, и своего продюсера тоже, кланяясь.       – Забудь как обращаться формально, за это у нас здесь штрафы лепят, – кинул Юн, уже отходя к столу за настройкой всей аппаратуры, пока у Кима в ноги душа упала.       – Блять, Юн, без этого, окей? Твой юмор ужасен, – с нормальным для этих друзей тоном заступился за Тэхёна Чонгук.       Ким стоит, не зная разуваться или нет, теряется в чужих разговорах, мнётся с ноги на ногу, но взгляда своего от Чонгука не отрывает совершенно. Сколько бы он уже слюней отдал этим рукам, что без преград открыты его взгляду и вальяжно большими пальцами всунуты в карманы джинс, пока с запястьев вниз норовят сползти браслеты. У него лёгкий ступор и сконфуженность от всего, что окружило его, а особенно встретивший его Чонгук, что почти даёт разглядеть не только крепкие завлекающие мышцы рук, из-за силы которых язык прошёлся по губам, но и рёбра по бокам туловища из вырезов майки. Он всё ещё как в тумане, не в силах сказать ни слова, а к нему снова повернулись.       – Не замёрз по дороге? Если надо, то можем сначала выпить горячего, а потом...       – Нет, нет, спасибо огромное, со мной всё хорошо... – говорит, а в голове бардак из взорвавшихся чувств от выстрела чоновой заботы, постоянно глазами исследуя чужие. Это у них взаимно. – А мне... – и глядит резко себе в ноги.       – Разувайся.       Звучало мягко, будто Чонгук маленькому объясняет, а сам дотрагивается руками до плеч чужих, что останавливает Тэхёна во всех функциях, разворачивает спиной к себе, почти что слыша совершившее кульбит сердце паренька, и помогает пальто с того снять. Настоящий джентльмен.       – Спасибо... – это пока всё, что вырывается, а иначе Тэ не может. Он находится в уязвимом положении перед Чонгуком, наивно стоя к нему задом.       – Это будет, бля, долго... – вздыхает понимающий как никто другой эту ситуацию Юн, подперев голову рукой и пальцами волосы расчесав.       Чонгук проходит к двери, что за собой имеет небольшое помещение: кабину с микрофоном и наушниками, всеми нужными проводами и комбиком в углу, стульями наподобие барных и непосредственно удобствами к записи их звука. Чонгук – певец, автор песен, и вот настал день первой его попытки сделать творение вместе с кем-то, записать музыку не в одном лице, ведь не зря судьба подкинула ему это чудо. В комнатку входят оба парня, которые выглядят со стороны как две противоположности, Юн оглядывает их через плотное стекло и усмехается незаметно от них. Чонгук подключает свою незаменимую электрогитару глубокого бордового цвета с алыми струнами, вешает ту на себя с помощью ремня, а после постоянно бегающие в сторону Кима глаза наконец-то полноценно устремляет на того. Без пальто малец стал ещё более маленьким, хрупкие плечи округлились, шея стала выглядеть тоньше, рубашка велика, хотя и размер небольшой. Тот компактный и до ужаса правильный с застёгнутыми самыми верхними пуговицами.       – Давай помогу, – Гук хватает небольшой микрофон на прищепке, дабы установить на обыкновенный саксофон его правильно и плотно, а расстояние между ними двумя сократить. Невозможно не заметить боковым зрением этот пялящийся взгляд. Так Чон и не отошёл от того, пододвинув стул да сев так, что почти что тёрся об Кима. – Мы готовы.       Юн их слышит, они его – нет. Показав пальцем на инструменты через стекло, Мин намекнул на проверку, а Чон тут же подхватил и разок провёл пальцами по струнам. Голова повернулась к Тэхёну, всё ещё ища любой повод глянуть на того, пока Тэ же в намёках совсем ничего не понимает.       – Сыграй мне что-нибудь, – в груди Кима пронеслось знакомое чувство, в голове вспыхнуло воспоминание, и он даже заулыбался, когда подумал об этой чоновой фразе. Играть для него в несколько раз приятнее, чем для записи, и у Тэхёна нет шанса не сделать этого.       Любая музыка прекрасна, но саксофон заполнил весь чонов разум. Сейчас в этой комнате двое профессионалов, сомнений больше нет. Тэхён прислонился своими вдоволь облизанными губами к мундштуку, потихоньку нажимая грациозными пальцами на кнопки и пропуская через трубу струи воздуха, превращающиеся в захватывающее творение, в усладу для ушей, души, в гипноз. Либо это Чон неопытен, либо это Тэхён заставляет себя так ощущать, слушая выливающиеся ноты, а глазами уставившись в последующие мягкие движения. Тот блядски нежен. Всем своим видом ещё с самого начала показал черту пушистого чуда, невинной овечки, мягкотелый и почти что тающий от пронзительного заслуженного взгляда. Тэхён не просто играет по заученной теории свою композицию, но вкладывает частицу себя в эту передачу чувств звуками, показывает отличительные черты собственной духовности, выкладывает все карты о себе человеку, который либо поймёт его, либо нет. Спокойная, медленная мелодия начинает звучать, Ким перебирает фалангами пальцев, нажимая на клавиши и тем самым воздух внутри трубы заставляя извиваться, превращаться в различные звучания, быть чем-то творческим и могучим, томным.       И Чонгук того понимает. Смотреть на Кима оказывается его слабостью, вблизи наблюдая эту выпуклую на шее венку, слегка надутые щёки и дрожащие ресницы. Тот взволнован, по-любому боится ошибиться, хочет показаться Чону в лучшем своём свете да дело преподнести своё в таком виде, чтоб мужчина возле него восхитился им, сказал, что он умничка, талант, чтоб остался с ним и не передумал дальше работать вместе, творить вместе и продолжать проводить время вместе, даже если под предлогом работы. Тэхён готов на всё.       А Чонгук, нагло пялясь, втайне течёт в липкую лужу от этого чёртового тэхёнового саксофона.       – Всё? – тихонько спрашивает Тэ, открывая глаза и осматривая двух людей, только один сидит настолько близко, что создаётся и чётко чувствуется ощущение, как тот мастерски влез в его личное пространство и разрушил для них двоих.       Юнги за стеклом показывает жест пальцем вверх, чем очень даже одобряет такие таланты, кивает, брови вверх выгибает и губой нижней на верхнюю давит, что уголки опускаются заметно и создаётся на его лице эмоция большого удивления от такого внезапно хорошего исполнения. Если Юну понравилось, значит всё в силе до конца.       – Было слышно, что ты играл для меня, – Чонгук находится даже не в метре от него, Юна тоже ничего, видимо, не смущает, который уже хочет попросить их сосредоточиться на нотах, которые он писал для обоих целую ночь и кинул Гуку в лицо перед встречей в этой студии. Не надо было того просить сделать всё так быстро, но ведь для Тэхёна...       – Чон... – Ким смущён, Бог милостивый, как пубертатный и неопытный подросток, хлопая ресницами и отводя взгляд в сторону, куда-то в угол комнаты, где всё ещё стоит комбик, усиливающий звук гитары, и ведь незаметно врёт, что возмутился такому откровенному заявлению. И неважно, что ему нравятся уверенные в своих словах и действиях люди. Мужчины.

🚬

      И всё же многое трогало сердце как предвкушением, так и волнением. Они так мало знакомы, так мало времени провели наедине, совершенно не знают даже обычной бытовой жизни друг друга, где живут и чем занимаются, когда скучно, какие фильмы любят и как отдыхают: ходят в клуб или лежат за просмотром сериала дома? Мелочи, а секретов уйма, что делает их ненормально близкий контакт уже так скоро с момента знакомства очень пылким, страсть овладевает разумом, окунает в неё сердце, топит в этом влечении, но Гук точно понимает, что это всё не глупо. Тэхён не выглядит как типичный горб на спине, не зол на окружающий мир, не погряз в мире денег и не погиб на поле боя общества. Тот излучает тепло, с ним приятно находиться, его речи и игру приятно слушать, а когда их партии заходят в дуэте, так сразу становится видно со стороны, как души их переплетаются, наивно вырываются из грудей и оголёнными нежничают друг с другом, гладят и спиралями скручиваются. Гук видит это именно так.       И Ким так же. Сколько уже раз глаза раскрывались, чтобы они друг друга увидели, передавали этим взглядом свои слова, адресовали партию тому, на кого смотрели, и просто кокетливо засматривались. Сыграв уже несколько раз, записав всё, Юн открывает дверь в их комнатку, где в шумоизоляции сидели вдвоём очевидно влюблённые парни, но не утонувшие в чувствах и безответственно не отдавшие себя симпатии, а полностью совместившие эти два понятия для нежного слияния.       – Я устал, – выдал Мин, ставя на пояс руки с обгрызанными ногтями, будто от нервов и бессонных ночей ставшие такими, а сам же оглядел поближе эту парочку. Ему даже не хотелось больше мешать этой «идиллии». – С тебя завтра обед на двоих по полной программе за мои мучения.       Ткнув пальцем в Гука, Юнги расставил приоритеты и вышел так же незаметно, как и вошёл, схватил свою куртку и теперь же без «прощай» оставил молодых для друг друга. И эта ужасная неловкая тишина почти затянулась на минуту, даже ни мухи не пролетело, ни машины не послышалось на высоком этаже, если бы не Ким, что сперва глубоко вдохнул. Видимо, для уверенности.       – Ты очень красиво играешь на ней... – Тэхён опустил глаза на электрогитару, с которой не сводил и не смел сводить взгляд очень долго, пока Чонгук на ней умело водил пальцами, напрягая их и вынуждая все венки вылезать повыше, и даже сейчас очи скользнули по ним, а не по красным струнам. Он соврёт, если скажет, что ему это не нравится.       – Я это уже давно понял, малыш, – вырвалось совершенно случайно обращение к малознакомому парню, на что Тэхён же резко поднимает глаза и смотрит с каким-то тупым ступором. Это по-настоящему вызвало смех Гука, такой уже усталый и хриплый под ночь, но повлёкший за собой продолжение после молчания. – Сколько тебе лет? Двадцать?       – Мне? – Ким как защиту держит вплотную к груди свой саксофон, обнимает фактически, что замечает Чон и без скрытого мотива улыбается, смотря на это по-доброму, что Тэ тут же инструмент опустил на пол и ладошки потные положил на его место – бёдра. – Мне тридцать два, Чон, но спасибо за... комплимент?       И сколько же глубочайшего удивления на сей раз отразилось в округлившихся глазах Чонгука, поменявшись эмоцией с Тэ.       – Тэ, ты… ты вот… серьёзно? Нет, погоди, Тэ, ты не врёшь мне? – он скользит по Киму, он осматривает структуру кожи, цвет, стиль, тонкие ножки, что видны сквозь натянувшиеся по ним в сидячей позе брюки, возвращается к лицу и не замечает ничего из признаков старения или хотя бы образно из категории «постарше». А Тэ в свою очередь закусывает слегка губу и старается выпрямиться, пока его оценивают, очень захотев выглядеть самым желанным и красивым в глазах Чонгука, мотая головой на вопрос.       – А тебе? – они всё ещё сидят рядом, Тэхён почти что касается коленом чужого, до которого осталось только расслабить свои ноги и дать тем слегка разъехаться по сторонам, а ему так хочется сегодня чего-то особенного. Да, так быстро и незамедлительно.       И красивее сочетания не найти, чем сдержанный Ким снаружи с ужасными мыслями внутри.       – Мне всего двадцать пять. Я не верю, что ты старше... хён?       И теперь разговор становится более необычным, зато раскрепощённым. Они зашли за тему возраста, это же означает, что им уже пора встречаться, заводить общий дом и семью?       – Ох, Гук, не называй меня так... – Тэхён осматривает эту комнату, чтобы дать себе время на обдумывание дополнений к своей речи, замечая и тёмно-фиолетовые стены, кои тут везде, и кучу чёрных проводов на полу, и слабое освещение, ведь кроме напольной лампы в углу ничего тут больше не является источником света. И только после натыкается снова на Гука, что будто, гад, ждёт того, что Ким хочет сказать. Вынуждает, чёрт, сквозь всё неподдельное переживание за итог сказанного, поэтому Ким переходит на тон потише. – Называй меня дальше так, как ты до этого назвал.       Чонгук ослышался? Сейчас в его голове перевернулось несколько моментов, одно из них чётко осело на языке, чего он не смог не сказать, даже не подумав.       – Мне продолжать тебя называть малышом?       И Тэхён отвернулся. Блять, да, малышом, и чтоб обходились с ним подобающе, иначе невозможно быть кем-то ещё в компании Чонгука, что располагает к себе этой сильной аурой власти и развязанного языка, присуще медийной личности, которой подобающе давать всё и не перечить, как было писано в голове у Кима. Он дал лёгкий толчок на то, чтобы их интимная встреча могла запомниться лучшими воспоминаниями и Гук совсем себе ни в чём не отказывал. Поджав ноги друг к другу и сделавшись ещё меньше, Тэхён с поджатыми губами и ускорившимся сердцем постарался спрятать улыбку, но ему требовалось ответить. Его ладони протиснулись между своих бёдер.       – Можно так, да... – и теперь смотрит на Гука из-под порхающих ресниц, с кем выходит минимальное количество диалогов, зато максимальный зрительный контакт и некая неозвученная просьба, повисшая между ними в воздухе. И её хранит в голове Тэхён, ощущающий откровенно сжигающее его тело тепло, жар, лихорадку рядом с Чоном.       – Хах, ты странный, – и теперь расслабленно распластался на стуле Чонгук, слегка отодвинулся от Кима корпусом, будто сейчас встанет и пойдёт по делам своим неотложным, и наклонил голову набок, думая о чём-то своём. Ему нравится, что с этим парнем не нужно искать бесконечные темы для разговоров, ведь им достаточно для понимания одних лишь взглядов.       – Стой.       Ким резко дёрнулся. Ладонь его уверенно из-за необдуманности вышла из плена ляжек и переместилась на чоново бедро, сжала его и оставила сидеть парня и дальше рядом с ним на стуле, глаза теперь смотрят в чужие и Тэхён очень, очень хочет что-то сказать, выдать наконец правду, ну или хотя бы эмоции за сегодняшний вечер.       – Я интересуюсь экспрессионистской, глубокой музыкой, давно ей увлекаюсь и... Я музыкант большого стажа, – выдал хоть что-то, лишь бы не ничего, а сам понял, что после просьбы называть его слишком неформально-пошло, звучало это не очень. А рука вцепилась намертво и тут же ослабла, стоило ему задуматься, что под джинсами сильные, крепкие мышцы. Он обожает, когда эта часть наделена необыкновенной мощью. И это, конечно, никак не связано с сексом.       – И мне поэтому называть тебя малышом, Тэ?       Блять. Чон никак теперь не успокоится да на руку на своём бедре смотрит с усмешкой, ведь Ким в самом деле ужасно милый сейчас. Особенно, что уходить он не собирался вовсе и останавливать его не надо было.       – Да... – на выдохе произносит, и как же это, сукин сын, неловко. Он не может, не хватает ему ещё духа, нет обстановки подходящей и момента такого, чтоб озвучить всё. Наверное. Хотя бы то же самое восхваление не только чужой музыкой, но и прочим. Прочее, что он как минимум лапает.       – Тэхён, – Гук теперь полностью разворачивается к парню, которого в силу возраста очень трудно таковым назвать, но и мужчиной не поворачивается язык обозвать, из-за чего они в такой близости, что одурманенный нехорошей мыслью Тэ, имя коего звучало так строго от Чона, начинает в щеках розоветь, – ты хочешь что-то сказать? У тебя какая-то ко мне просьба? Мы одни, говори всё, что угодно, Юн не услышит, если ты его захочешь обозвать. Я уверяю, что это будет вечной тайной.       – Давай займёмся сексом?

Make me feel – Elvis Drew

      Чон замолчал. Его застывшее лицо, глаза на чужих глазах, всё тело, как будто и не вздымается больше грудь в потребности дышать, ведь Ким не видит ничего из шевелений. Гук стал подобен статуи, изредка моргает, но его непоколебимая лёгкая хмурость и чёткий взгляд выбивает сейчас Тэхёна из колеи. Не просто из колеи, а всё из-под ног рушит в этом помещении, сердце начинает прыгать бешено в груди, паника застилает его разум и брови быстро поднимаются вверх, ломаются в форме домика, он сразу же испуганно вскакивает со своего места и отпускает чужое бедро, поправляет на себе брюки, краснея ещё пуще. Теперь это стало видно на его смуглом личике.       – Извини, Чонгук, извини, пожалуйста, я... Ты знаешь, я не хотел говорить такое, ты выкинь из головы, всё вздор... Боже, ох, глупый, глупый... Не подумал, случайно всё, позор...       И последние свои слова он адресовывает себе, винит свою душеньку и такую бездумную чушь из своих уст, ведь кто же будет предлагать секс на второй встрече? Деловой встрече, ко всему прочему, в студии, откуда вот-вот вышел их коллега и есть риск его возвращения, а хуже всего, что Ким выставил себя таким доступным, оказавшимся не таким, какой он на внешний вид: белая рубашка уже не означает чистоты, идеально выглаженные брюки, видимо, уже не для простой ухоженности, а застёгнутые верхние пуговицы не делают людей паиньками. Так засуетиться после не полученного ответа мог только неуверенный в продолжении Ким, такой наивный и без преувеличения глупый, за что хочется себя по губам ударить, и он это от накатившей неловкости делает. Уже выглядеть хуже, чем сейчас получилось, некуда, поэтому он может ещё чем-нибудь опозориться и окончательно упасть в чужих очаровательных глазах. А ведь он просто увидел в них ответный огонь...       Чонгук резким, неаккуратным движением встаёт с пошатнувшегося стула, чтобы за секунду припечатать отвернувшегося Кима лицом к закрытой двери этого небольшого помещения, ведущую в основную часть студии, больно вжавшись сзади в спину всей своей массой и сразу услышав ответ в виде неожиданного тихого поражённого полустона. Он запросто смог толкнуть собой такого лёгкого Тэхёна, забрать возможность вылезти из этой клетки, а все свои опасения выкинуть к чёртовой матери из совершенно не невинной головы, давя на мягчайшие ягодицы бесстыже твердеющим членом, стоило лишь коснуться там Кима и заставить того заново охнуть на низкой ноте от резкости и приятной боли в полувозбуждённом органе, которого беспощадно вдавили в дверь. Тэхён уже давно мучается от желания, а Гуку для этого стоило его лишь встретить в этом наряде, заботиться о нём, петь и играть на гитаре. Главное, что тот давал себя вблизи рассмотреть. Чонгук ладонью протиснулся между их телами и с наслаждением своей преобладающей над Кимом силы надавил на поясницу, чтобы тот волей-неволей выпятил задницу, напряг живот и выпрямился, выгнулся.       – Что ты сказал, Тэхён-и, повтори?       А Тэхён-и уже звёздочки перед глазами ловит, ведь никогда в простой жизни не было у него партнёра, который бы так просто его вогнал в тупик, зажал бы, как будто задержал злой полицейский, без смущения даёт прочувствовать процесс выпрямления чужого члена местом, куда и должен тот скользко входить, а сверху, как вишенка на торте, заставляет смущаться, покорно выгибаться, повторять все самые стыдные вещи, которые он уже выдал, а ведь они даже не дошли до чего-то большего. У Кима маленькая выдержка, маленький опыт с мужчинами и крайне ужасные, мерзкие фетиши. Он скоро упадёт на дрожащие колени, если так продолжится и они не сменят место. Дыхание сходит с ума вместе с ним.       – Ничего... Я не... не это имел в виду, – нагло врёт.       Чонгук того второй рукой берёт за острый подбородок, поворачивает голову к плечу, наклоняется так, что чужое лико опаляет горячим воздухом дыхания, всматриваясь в поплывшие глаза. Его голову кружит, что тот старше, а дышит Ким уже рвано, смотрит, как на высшее существо, сглатывает громко, стоит только метнуться глазам к проколотым чоновым губам. И всё становится предельно ясно, когда в зрительном контакте Тэ моментально уводит взгляд, не выносит, знает, что врёт, и подтверждает этим догадки чоновы.       – Хотя бы твои глаза не врут.       Чон снова прав. Он во всех действиях и словах прав, он одним своим существованием остаётся правым, и Тэхёна кроет с того, как человек может настолько хорошо справляться и попадать в уязвимые точки, будто они уже давно знакомы и знают тела друг друга хорошо, чего про Тэ сказать невозможно. Он привык подчиняться правилам, человеку сверху, поэтому и искал всегда таких, как Чонгук, чтобы изучали с восхищением его, а он же только дарил покорность и ответные любые ласки, о которых только попросят. На возбуждённую голову придёт абсолютно всё, что возможно, а Ким просто ненормальный извращенец, если член его встанет.       – Давай немного проясним, – Чон не привык спать с любым встречным и Тэхёна таким он называть не желал, поэтому хотелось уделить время на разговоры и посмотреть, как долго можно изводить Кима, чтобы тот признался и попросил сам о необходимом для него. Рука с подбородка переходит на завитый затылок, мягко входит пальцами в локоны, расчёсывая их, ведёт по коже головы и вынуждает Кима самому изгибать шею, а за закрытыми веками закатывать радужки. Взяв за корни волос крепче, Гук тянет их назад и открывает себе изящную, чистенькую шею. – Мы с тобой сейчас потрахаемся, – и Тэхён низко скулит, когда в сочетании этих слов Гук присасывается к сонной артерии, – ты не находишься в отношениях?       – Иисусе, нет!.. – восклицает. Сколько обращений к Богу уже звучало, а ведь на шее под рубашкой у Кима мотается освещённый крест. Тот ужасно грешный верующий.       – После этого мы обязательно серьёзно поговорим, – Чон оставляет засос в приятнейшем, эрогенном местечке лебединой шейки, слова его отчётливые и ясные, в то время пока разум у Кима – нет. – Я не слышу.       – Да!.. обязательно... – и слегка качнул бёдрами из стороны в сторону, убеждаясь, что Чонгук от него твердеет, а между ягодицами хочет втиснуться немаленький размер.       – Отлично, – Гук перемещает руку с гибкой поясницы на бок, сжимает покрепче, когда разворачивает мягкого Кима к себе лицом и лишает возможности шаловливо играться с ним. Он грубым движением впечатывает того к двери, а руку в волосах использует для того, чтобы ни в коем случае тот не ударился затылком об неё. – Как ты любишь, малыш?       – Я... Как угодно... – он отдаёт свои предпочтения человеку, который решил взять над ним весь контроль, ведь иначе признаться в том, чего не знаешь и не пробовал, прямо в глаза Тэхён не мог. – Не знаю... У меня, – и ведь продолжает мямлить, пока беспрерывно смотрит в пылающие глаза напротив, где скопилось столько жажды, – мало опыта в... этом. Но я уверен, Чонгук, уверен, что ты знаешь... – и не выдерживает больше этих глаз, пытаясь закинуть голову и спрятаться, но Гук не давал никак пошевелиться своим крепким кулаком в волосах, фиксируя так, как будет угодно ему. Тэхён же отдал Гуку эту честь – честь быть доминантом.       – Значит, грубо. Мне так нравится.       Чонгук не собирался того насильно принуждать к чему-то сильному, бешеному, он не хотел тугого брать на сухую и пытать своим хотением, но если им двоим это понравится, то он не остановится в желаемом. Губы вновь двигаются к шее, запах чужой кожи и парфюм смешиваются отлично, лёгкие феромоны придают Киму его собственный отличительный аромат, который Гук пробует на вкус. Как мокрый язык смачивает, зубы покусают, не решаясь пока на большее, кроме одного засоса, так и руки не держатся в узде. Как же быстро рубашка поползла из-под чужих брюк, невзирая на ремень; Чон длинными и чересчур холодными для разгорячённой кожи пальцами взялся за талию и скрутил в животе кимовом узел дичайшего возбуждения. Тэхёну нравятся предварительные ласки, хочется, чтобы им наслаждались, пробовали полностью, а не глупо использовали. Чонгук дал надежду, что после они не разойдутся, а оттого мысль заняться с ним сексом стала в несколько раз привлекательнее, а его повиновение – ярче.       Ким же никуда руки деть не может. Опустил их на чонову шею, почувствовал короткие волоски на чужом загривке и не смог долго оставаться там, поднимаясь выше к затылку. Его тело стоит с Божьей помощью, бёдра так стыдливо со стороны выглядят, когда совсем сжались вместе, ведь не может он дольше игнорировать свой член и не пытаться хоть как-то сжать его в тесноте. Наказание наступает, когда Гук это замечает шевелением чужого тела, прижатого к нему вплотную. Тогда острое колено его начинает давить меж стройных ног и, не видя никакого сопротивления, запросто раздвигать тощие ляжки, вместе с чем и стопы Кима разошлись для опоры с направленными носками друг к другу; с резким стоном полного долгожданного, но мучительно больного наслаждения и восторга стонет, почти воспевает на всю эту студию, встав на носочки и покрывшись полностью краской от уверенного и сильного, непрекращающегося давления на мошонку, что меньше и меньше оставляет места в штанах для длины и всё больше и больше давит на орган к тугому кожаному ремню.       – Чонгук!.. – впервые прозвучало это имя в такой громкой интонации удивлённого паренька, который стал метаться и почти ползти вверх по двери лишь бы ослабить это чёртово адское давление. – Чон... хватит, прошу, давай, да, я согласен, только не здесь... Не здесь, Бог мой, там... на диване...       Задушенно говорит, не соображает, как уже начинает жарко умолять, и такое унизительное поведение ему помогает, он добивается своего и колено чоново отпускает тело, что встало нормально. Правда только, что в боксерах уже мокрая лужа вытекшего предэякулята, как и у Чона.       – Сразу заприметил это место, как вошёл сюда? – усмешка слетает с сексуально полуоткрытых губ, придерживая двумя руками чувствительного Кима и шагая вместе с ним до софы, которую выбрал сам зоркий Тэ. – Ты похабный мальчик, – Чонгук повалил их обоих, сразу устроился в выигрышном положении сверху, хватая ещё сведённые вместе кимовы колени ладонями, намереваясь их для себя развести, – сегодня заставлю тебя исправиться передо мной.       Как только его открытые майкой руки напрягаются, ноги Тэ сами бездумно раздвигаются врозь. Всегда, когда наступал момент дома позабавляться с самим собой, Ким не мог позволить себе широко и откровенно пошло ноги положить по бокам от себя и побыть в самой уязвимой, открытой позе, ведь он же взрослый мужчина, всё-таки рамки брали верх над ним и не позволяли побыть слабым. А ещё он жутко смущался. Никто не видел его, но когда он думал, что это возможно, то моментально сводил их обратно. И только Гук с нетерпеливостью начал звенеть бляшкой кимового ремня, шуметь молнией, стягивать пониже брюки и достигать того, как он вместе с носками бросает эту лёгкую одежду на пол, он же резко ножки не типично раздвигает, а, подхватив под колени, ещё и к туловищу сгибает, из-за чего Ким отвернул голову в сторону.       – Стой, Чонгук... – где-то он уже слышал это, и последующие слова его тогда обрадовали. Может, сейчас тоже поднимут настроение? – Я хочу... Я могу побыть сверху? Нет, нет, то есть... я хочу поскакать. Попробовать... На тебе попробовать поскакать, Чонгук-а, научи меня.       Гук остановился, выслушал тяжело дышащего и тяжело соображающего Тэхёна, выжидая пока того возьмёт стыд за сказанное, молча начиная ухмыляться и смотреть на того свысока. Ким понимает, что уже устал ждать, он не может долго терпеть, он в жалком виде и как же странно выглядит в застёгнутой рубашке с промокшим бельём. И поэтому он наконец направляет взгляд на Чонгука, смотрит, как тот улыбается, а сам брови не может выпрямить, жалко наблюдая, что от него ждут этого унизительного поведения, чтобы малыш показал наглядно свою роль и всё-таки доказал, что заслуживает его благословения.       – Пожалуйста, папочка?..       И как же рвёт крышу Чонгуку этот невозможный парень. Сейчас же они меняются местами с помощью неуравновешенного Чона, по вине которого они чуть не рухнули с грохотом на пол, – ни за что после не встав бы и начав прямо там их сладострастные скачки, – и ладони его крепко продолжают держаться под колени кимовы, что теперь расставлены по бокам от лежащего, а Тэ сел чуть выше паха, как бы восседая, как на добросовестном буйном коне. Тощая фигура выглядит бесподобно на чужом сильном, только Гуку ещё не выпадал шанс рассмотреть её.       – Раздевайся.       Несколько часов назад Чонгук с нежностью говорил тому разуваться, бегал за ним с благими намерениями, помогал и был радушен, а сейчас тот строг и властен, указывает самому вынимать из петель пуговицы и не вздумать отказаться. Он знает, что тот просто этого не сделает. Ким с дрожащими пальчиками, на которые Гук залипал и продолжает прямо сейчас, расстёгивает эту идеально выглаженную с утра рубашку, мятую на данный момент, открывает больше участков своей кожи и после оставляет вещь на себе, пока туловище показалось в свет. Под тугой резинкой боксеров серьёзный бугор, натянут невозможно, а он ничего не делает без чужого приказа. Чонгук не глядя снимал в это время свою майку, швыряя её вдаль вместе с кимовым верхом, что тот побоялся без разрешения сам скинуть. И глаза обоих спустились ниже, чем их лица. Рассматривания длились недолго, но как жадно и какие последствия за собой повлекли, когда Чонгук беспрепятственно схватил в ладони ягодицы, что ещё у двери опробовал, всеми расставленными широко пальцами мягкости вдавил и насильно спустил ниже тельце на свой закрытый член.       – Оближи пока меня, – Гук несёт за словами действия: помутневшего рассудком Кима за шею спереди наклоняет к своим ключицам, проверяя и наблюдая, как Тэхён раскрыл в немом стоне губы и спустил мычание уже в кожу, засосав острую косточку. Тому понравилась дерзкая грубость.       Пошли вниз чоновы джинсы вместе с бельём сразу. Осточертело ему уже ждать чужого зада, он до колена опустил плотную ткань, а дальше ногами поволок до пят, и там всё следом падает на пол. Гук оказался раздетым, ожидающим и конкретно замучившимся от своего красного органа в районе мокрой головки. Хочется Кима полностью взять и одним толчком посадить на него, чтобы чувство наполненности того поразило; правильный, глубокий угол дал сполна насладиться и слов похвалы и просьб не было отбоя, желание повторить душило бы, если долго не происходило между ними секса. Они выбрали отличный метод познакомиться поближе.       – Давай, м-мх, Чонгук, начнём... – с ниточкой слюны оторвавшись от Гука, Тэхён вновь невнятно мямлит и опускается лбом на излюбленное место ключицы, чтобы взглянуть на то, как отлично он рассеялся на чужом теле, где к его закрытому паху ведёт дорожка из чужих лобковых волос, вздутых вен, по бокам таза не сильно выраженный пояс Аполлона Чонгука, а прямо под кимовым телом зажат чонов шикарный член. – Я обещаю, я приму... Скорее только, быстрее... – не может взглянуть на Гука, пока говорит это, закидывая голову и гортанно произнося дальше пошлости, – ох, вставь в меня, Господи! до конца, я полностью растянут, Чон, я хочу его!.. Я… хочу тебя!       До этого скромный, не разговорчивый, боящийся смотреть в глаза и ужасно недотраханный Тэхён сейчас молит о том, чтобы ему все потребности закрыли наилучшим средством, чтобы рот закрыли тоже так же, а руки в нетерпении снимают сразу же боксеры, неловко каждую ногу вытаскивает, тело покрывается лёгкой испариной, ведь теперь они голые и горячие в жаре возбуждённых чувств и членов у друг друга.       – Ты готовился к этой встрече? Ужасный, какой же ты ужасный, Тэхён.       Говорит и давит рукой тому на спину, заставляет потихоньку ложиться на него сверху, а ему же открывать виды на две округлые половинки после отличных изгибов талии, ведущие к ним. Тэхён голый, готовый, просящий, он бешено дышит и лихорадочно хватается за чоновы плечи, уже в который раз хныча от неудовлетворения и чужой привлекательности. Он горит щеками, но больше не смущается правды, вздрагивая с крупными мурашками с настолько желанного момента, когда мокрая, страшно горячая головка больших чоновых размеров находит его дырку и начинает беспрерывно давить. Зря он вякнул про растяжку, когда глаза его встали на мокрое место, ощутив быстрый, но плавный, нежный вход в него до самого небритого основания, как Тэхён и просил. Стоны в унисон вылились из обоих парней, Чонгук с выдохом облегчения наконец-то оказался внутри гладких стенок, ощутил маленькое сопротивление и прошёлся почти всей своей длиной по простате парня, что готов был в три погибели выгнуться, чувствуя, что сегодня он сорвёт свой голос.       Член с осторожностью стал выходить почти до конца, его вторая плоть растянулась из-за пульсирующей внутри крови так сильно, что больше не мешала, а входил тот теперь лишь до половины, чего Киму так же хватало для стимуляции нежнейшего комочка. Чон в своём виде был потрясающим: его вспотевшая выпуклая грудь была подушкой для Кима, поднималась так же часто, как дышал его партнёр далеко не на одну ночь, ноги приняли позу удобнее, ступнями встав на поверхность и обеспечив этим стул для чужого зада, а руку собственнически положил на кимову шею сзади, обхватил и с непередаваемой аккуратностью гладил, щекотал нежностью, второй же не постеснялся схватиться за задницу, присвоить всё это тело себе, везде потрогать и красными пятнами от сильных пальцев пометить. Гук выглядит, сияет как бриллиант в глазах Тэхёна самым идеальным для себя активом, лучше которого уже будто бы не найти никогда. Его уже везде полапали, в него вошли, он упивается стонами и лелеет себя за смелость предложить секс с этим бесподобным человеком. Ему чертовски повезло.       – Глубже хочешь? – и в ответ довольному Чонгуку звучит это тяжёлое звонкое «да», ушедшее куда-то в шею, которое с блядским наслаждением растягивается, пока Гук лишь слегка толкается дальше, самую ничтожную малость. – Ещё? – издевается, сам же на волоске от бешенства и обещанного грубого секса, но ждёт, пока сломается Ким полностью, и слышит следом повторяющееся «да, да, да». Тэ чувствовал уже с самого начала над собой повеление повиновения, а сейчас откровенные издёвки, ведь Чон двигается так медленно и так мало. – И ещё? – Тэхён пускает в ход ненастоящий плач, психует, когда не может сам сесть из-за чоновой держащей его руки за сочный зад, и отвечает дальше капризное «Боже, да!» – А попросить, малыш?       И только Ким впервые при нём сматерился простым и измученным «блять», Чонгук сразу взмахнул тазом вверх. Тэхёна пронзило насквозь, всё его тело как молнией прошибло возбуждение и улыбка вылезла, как доказательство его необъяснимо большого удовольствия. Он давно хотел член, давно хотел кого-то, кто согласится с ним спать несмотря на возраст, станет править, а не возбуждаться от идеи лечь под взрослого дядю, кой и сам с удовольствием делает это, только под молодых парней. Таких, как Чонгук.       Темп с дикостью стал ускоряться из-за буйного Чона, вцепившегося в Тэхёна, как во вкусное мясо на ужин, отбивая быстрый ритм толчков об чужие ягодицы, бёдра, стал создавать звонкие удары кожи друг об друга и такие же столь яркие, наполненные восхвалением и превозношением всех способностей и великолепных мышц Чона стоны в паре с закатанными глазами на прыгающем от мощи тех самых крепких бёдер, которые Ким заприметил точно не ради секса и того, как он сейчас подлетает с Гука вверх и держится на нём благодаря исключительно рукам его чудесного парня. Его же теперь можно прозвать своим?

🚬

      Как же неловко Тэхёну ехать вместе с Чоном в обыкновенном автобусе, отказавшись сегодня от приглашения поездки в машине Гука (по известным только ему причинам неудержимого и пошлого характера, которого не давал себе развивать в силу их малого знакомства), но сколько же улыбок между ними теперь всплывало. Любой взгляд и уже кокетливая и самая широкая улыбка растягивалась на всё лицо, выходил тихий смех сам по себе, даже если ни слова не было сказано, а сидеть вплотную, чего они не могли себе позволить во время записи их дуэта, стало чем-то совершенно нормальным, приятным, даже нужным.       – Ты не говорил, что верующий. Я это понял, когда твой крест мне всё лицо окрестил, пока ты был надо мной.       Тэхён легонько того в бок пихнул локтем, с полуулыбкой вновь и вновь разглядывая да оценивая Чонгука рядом с собой. А этот чертёныш ещё и наклонился вперёд, чтобы впритык быть. Гад.       – Гук, я просто люблю во что-то верить.       – А в меня веришь?       Тэхён мельком взглянул за окно за Чоном, увидел улицу, даже рядом не находящуюся со своим родным домом, а после уже взгляд направил и на самого Чонгука. Сейчас рядом с ним вновь это полыхающее чувство невозможной влюблённости и некой преданности проснулось, ведь все свои предпочтения Тэхён уже отдал этому парню, всю уверенность в продолжении долгого общения, а, может, и чего-то гораздо большего. Глаза его щурятся, Тэ переваривает чужой вопрос на сонную счастливую свою голову, слегка покачиваясь при торможении транспорта на пару с Гуком. Им это не мешает.       – В тебя? Верить в человека, который почти что всего добился?       – Я ещё не добился тебя.       И начавшийся из-за Гука поцелуй их на задних сидениях вышел мягким да настолько непринуждённым, совершенно лёгким. Нежнейшее слияние и любимое чоново проявление внимания человеку, затянувшего его в пучину ярких человеческих чувств. Ничто не прервёт этот значимый момент, рука легла на затылок Кима, придерживает и плотно впивает их губы друг в друга. А ведь затылок-то и волосы там, по жалобам Кима, болят до сих пор!       За это следует наказать Чона свиданием.