Это хочу, это нужно (This Want, This Need)

Пятнадцать лет

      Дазай не доверяет Чуе.       Не то чтобы он много кому доверял, но опять же: большинство людей не являются его напарниками в Мафии.       Он не доверяет Чуе, потому что сам Чиби не доверяет ему, и Дазай на самом деле не может его за это винить — он понимает. Конечно, это не означает, что он не хочет изменения ситуации: иметь напарника, которому ты не можешь доверять, даже немного, означает, что ты должен быть готов к внезапному предательству. Дазаю, конечно, это не сложно, но ему ведь приходится беспокоиться и о множестве других вещей: миссии, Мори-сан, подчиненные, полиция… Ничто не идеально.       Ситуацию нужно изменить, потому что они напарники, и потому что состоять в Мафии уже само по себе достаточно тяжело.       Дазай не доверяет Чуе, но он действительно волнуется о нём — потому что должен. Вот почему, во имя их партнёрства, он решает попытаться заставить Чую понять, что тот может ему доверять. Осталось только выяснить, как это сделать.       Спустя два месяца их партнёрства Дазай вынужден признать, что у него нет ни малейшего представления о том, как заставить кого-то доверять ему. К счастью, осознание сопровождается внезапным открытием, что Чуя не обязан доверять ему, он просто должен вести себя, словно он это делает. Он знает, что всё должно быть не так. Но в Мафии многое работает так, как не должно.

***

      Еще слишком рано для их привычного подъёма, но они должны подготовиться к миссии. И Дазай нагло врывается в квартиру Чуи.       — Чуууу-яяяя!       Его напарник выглядит так, словно только что вылез из постели.       — Что? — рявкает он.       — Как-то грубовато с твоей стороны, Слизняк. Пожалуй, я оставлю кофе себе.       Он этого не сделает. Дазай не пьёт кофе — не его тип наркотика. Он покупает кофе, потому тот нужен Чуе, и потому что ему нравится заставлять людей думать, будто у него есть слабость. Правда, он забыл учесть возможность, что люди могут посчитать его слабостью Чую, а не кофе.       — Черта с два я тебе позволю, дай его сюда!       Дазай вручает ему эспрессо. Чуя с подозрением оглядывает стакан и лишь затем делает глоток.       — За кого ты меня принимаешь, Чиби? Я знаю, что ты пьёшь.       — Ты много чего знаешь, грёбаный Дазай. А значит, ты можешь принести мне что-то, что точно мне не нравится, — замечает без особой злобы Чуя.       Он не знает, почему, но это причиняет боль. А не должно.       — Мне что, даже кофе нельзя доверить?       — Только идиот станет доверять Демоническому Вундеркинду.       — Ты меня обижаешь, Чиби, — надул губы Дазай.       — Как будто это меня волнует. Ты раздражаешь и никогда мне ни хрена не рассказываешь. Так что я не обязан тебе ни добротой, ни уж тем более доверием.       Он прав.       Дазай хотел бы сказать ему, что он не должен принимать это близко к сердцу. Дело не в том, что Дазай ничего не рассказывает Чуе — он никогда и никому ничего не рассказывает. Это самый безопасный образ действий в их сфере деятельности. Он не рассказывает ему своих планов, не рассказывает о встречах с Мори-саном, не рассказывает о людях, которых ему приходится пытать. Будет лучше, если Чиби не узнает.       — Но Чуу-я, Босс не хочет, чтобы я тебе что-то рассказывал! Не будь таким букой!       Это тоже правда. Мори-сан Чуе не доверяет.       — Я не… — в замешательстве моргает глазками Чиби. — Я не об этом говорил, грёбаная Скумбрия.       — О чем ты тогда?       — О твоей жизни, — пожимает плечами Чуя. — Чем любишь заниматься, какая музыка нравится — о подобных вещах. Ты же знаешь, что нравится мне.       Дазай чувствует, как воздух покидает его легкие. Что ему нравится? Его любимые вещи? Ему хочется рассмеяться. «Как будто Мори-сан может позволить мне иметь подобное.» Что Слизняк хочет знать, по сути… это — кто такой Дазай. Нельзя. Это только сильнее все испортит.       Чуя никогда не должен узнать.

***

Шестнадцать лет

      Дазай старается держать дистанцию, он правда старается, и это мудрое решение. Конечно, они хорошо работают вместе: они даже научились доверять друг другу на поле боя. Но на этом всё. Личные отношения — обуза, в Мафии — рычаг давления, и ничего больше.       Он пытается, но это так трудно. Рядом с ним никогда не было человека, подобного Чуе, и это… опьяняет. Если бы Дазай был способен что-то чувствовать, он бы почти подумал, что счастлив быть половинкой Двойного Чёрного. Но он не чувствует. Что, на самом деле, к счастью, потому как он не очень хорошо держит дистанцию — по крайней мере, недостаточно хорошо, чтобы скрывать это от Мори-сана. Мори-сан недоволен, он видит потенциальную проблему во взаимоотношениях Дазая и Чуи. Дазай тоже её видит. Боги, он старается. Хорошо, что он ничего не чувствует, потому что он не знает, как бы в противном случае он воспринял разочарованный взгляд Чуи и жестокие предупреждения Мори.

***

      Они ночуют в гостиничном номере в Нагое. Это не входило в их планы, но все прошло не так гладко, как должно было, поэтому теперь им придется остаться ещё на день, это нормально. Мори не глуп, он знает, как всё может обернуться. Он оплатит комнату.       Уже половина первого ночи, и Дазай остро осознаёт, насколько Чуя устал. Эти пара дней выдались тяжёлыми. Он тоже устал, и как бы сильно ему ни хотелось не спать, он не собирается проводить ночь за чтением или за компьютером: Чиби тогда не заснёт. Он не знает, почему его это волнует, но предпочитает не обращать на это внимания.       Дазай берёт свои вещи и направляется в ванную.       — Собираешься спать? — немного невнятно спрашивает Чуя.       Дазай утвердительно мычит, закрывая за собой дверь.       Он старательно избегает смотреть на себя в зеркало. Он чистит зубы с закрытыми глазами и надевает безразмерную футболку и спортивные штаны, которые использует вместо пижамы. Не меняя бинтов — с этим придется подождать. Кровь начала просачиваться, но нигде не видна, и это хорошо. Дазай подтягивает повязку на глазу и выходит из ванной.       Чуя сонно смеётся над ним и бормочет что-то наподобие «нелепо» и «Демонический Вундеркинд». Дазай швыряет в него подушкой, чем вызывает весьма унизительный взвизг.       — Спи уже, шляпная вешалка.       Чуя бормочет «Спокойной ночи» и следует совету.

***

      Дазай не может уснуть. Он проводит несколько часов, обдумывая детали их следующей миссии (к счастью, в Йокогаме), что помогает игнорировать боль.       Вся его спина пульсирует от последней встречи с Боссом, и, возможно, у него вывихнуто запястье, а может, и нет. Состояние не идеальное, но он справится — если не будет думать об этом.       Чуя ворочается во сне, и это отвлекает. Дазай изо всех сил старается не обращать на него внимания, но затем он слышит приглушенный крик, и внезапно вешалка для шляп рывком просыпается.       Дазай встает так быстро, что едва не падает ничком, включает прикроватную лампу и пытается оценить ситуацию.       Чуя тяжело дышит и выглядит одновременно испуганным и растерянным.       — Ты в порядке, Чиби? — тихонько спрашивает Дазай.       Чуя вздрагивает, но затем кивает.       — Кошмар?       — Наверное, — дыхание всё ещё сбито. — Не помню.       — Ладно. Хочешь, расскажу тебе, как Расёмон подправил Гин-чан причёску, потому что Акутагава-кун ни хрена не контролирует свою способность?       Чуя кивнул.       Дазай погружается в рассказ и, когда начинает описывать выражение абсолютного ужаса на лице Гин, понимает, что делает это не ради миссии или их взаимоотношений. Он делает это, потому что не хочет расстраивать Чую. Он бы пнул себя, но ничего не поделаешь: ему не всё равно. Не сильно, не постоянно, но он беспокоится. На самом деле это глупое решение, и он уверен, что они оба за него заплатят.       К концу его рассказа дыхание Чуи нормализуется, а глаза — начинают закрываться.       — … Дазай, — бормочет он.       — Что?       — Прости, что разбудил. Тебе… определённо надо поспать.       В груди Дазая теплеет, но этот факт он собирается проигнорировать.       — Я и так не спал, Чиби. Не стоит так об этом переживать.       — Не спал? Почему?       «Потому что символы, вырезанные Мори-саном на моей коже, горят. Потому что тебе нужно поспать, а я провожу ночи в криках. Потому что сон предназначен для людей, а не для монстров. Потому что моё запястье не перестаёт пульсировать, и это больно. Всё болит.»       — Не мог заснуть.       Слова звучат фальшиво даже для собственных ушей, и Чуя вздыхает с разочарованием на лице.       Всё правильно. Он не должен узнать.

***

Семнадцать лет

      Что ж, возможно, Дазаю не всё равно. Возможно, Дазай счастливее, чем был когда-либо — что всё ещё означает, что ему действительно чертовски грустно, но, по крайней мере, он не одинок. Возможно, он подошёл слишком близко, но кого это, чёрт возьми, волнует? Потому что Чуя смотрит на падающий снег так, будто это самое прекрасное, что он когда-либо видел, и он выглядит таким счастливым. По крайней мере у одного из них должно это быть.       У них весь день — выходной. На дворе третье января, и идёт снег.       Они ввязались в самую масштабную битву снежками, в которой Дазай когда-либо участвовал — благодаря Элис, которая убедила каждого найденного ею члена Мафии присоединиться. Таким образом, по меньшей мере тридцать человек провели утро, формируя команды и кидаясь друг в друга снегом. Это было… весело.       Чуя победил, что очевидно. Дазай просто крутился и обнулял способности.       Они уже идут по улицам с горячим шоколадом в руках, и шляпа Чуи полна снежинок, как и его волосы. Он улыбается и поворачивается к Дазаю, чтобы что-то сказать, и именно в этот момент Дазай понимает, что тоже улыбается. Он чуть не подавился глотком горячего шоколада, который только что сделал. Следующие десять минут Чуя смеялся над ним, но, по крайней мере, он не увидел улыбки Дазая. Улыбок с ним случаться не должно.

***

Восемнадцать лет

      «Кровь. Столько крови. Она окрасила его одежду. И его душу. И его руки. Боги. Его руки.»       — Дазай.       «Неужели его руки всегда были так запятнаны? Когда красный превратился в чёрный?»       — Дазай, скажи что-нибудь.       «Может, она всегда была чёрной? Может, он и сам всегда был чёрен? А его слёзы — они тоже были чёрными? Он не помнит.»       — Скумбрия, ты реально выводишь меня из себя!       «Вероятно, да. Хотя — а монстры вообще способны плакать?»       — Дазай, чтоб тебя! Пожалуйста, скажи мне, что случилось?       Дазай смеётся.       Он смеётся. Пока не становится невозможно дышать. А затем — смеётся ещё.

***

      Он сидит на диване Чуи и не знает, как там оказался. Не может вспомнить абсолютно ничего — кроме, конечно, крови Одасаку. Она была повсюду. И он сомневается, что когда-либо перестанет её видеть.       — Почему я здесь? — спрашивает он.       — Дазай, что произошло? — Чуя выглядит уставшим. И беспокойным.       Дазай думает, что снова начнёт смеяться, потому что всё настолько неправильно, что это почти смешно. Но не смеётся. Он закрывает глаза и откидывает голову назад.       — Слушай, Скумбрия… Ты не можешь просто так заявляться ко мне на порог, насквозь промокший в крови и… Чёрт, скажи мне, хоть что-нибудь.       Мило с его стороны не упоминать тот факт, что Дазай также плакал и дрожал. И всё же он не знает, что сказать — не знает, как это сказать. Честно говоря, он не знает, почему он здесь. Навряд ли Чуя смог бы это исправить.       — Чуя, — начинает он, он не знает, как продолжить. — Чуя… — снова пытается он, но как вообще говорить о чём-то подобном? Он не может.       Он позволяет своей голове упасть Чуе на плечо и чувствует, как со спины его нежно обнимает рука.       — Чуя, — шепчет он. — Чуя, Чуя, Чуя.       Он произносит это, словно заклинание, которое способно всё исправить. Он повторяет имя напарника, потому что это единственное, что он знает. Единственное, чему доверяет.       — Чуя, — умоляет он. Зная, что все безнадёжно.       Чуя же просто обнимает его.

***

      Через два дня Дазай покидает Мафию. Он никому об этом не говорит и не даёт никаких объяснений. Мори-сан узнает, но это нормально.       Он не хочет оставлять Чую, правда. Он больше не может оставаться, а Чуя — не должен знать. Просто нельзя. Потому что, если Дазай расскажет ему, он…       Дазай не может остаться.       Он уходит, не попрощавшись, и ему больно, очень больно, это разрывает его сердце на части, но он не может. Если бы он увидел Чую…       Нельзя.

***

Девятнадцать лет

      Телефон Дазая звонит.       Это единственный телефон, который он сохранил. Потому что он единственный, о котором Мори-сан точно не знает. На самом деле, о нём не знает никто. И он вполне уверен, что никто о нём не сможет узнать.       Если уж и быть честным с самим собой, чего он не делает, он оставил его, потому что это единственный телефон, на который Чуя когда-либо звонил ему. Точнее, по вопросам, не относящимся напрямую к миссиям. Дазаю не нравилось, когда он трезвонил, потому что это означало, что Чуя либо ранен, либо в беде, и не хочет, чтобы кто-либо узнал.       Он звонил ему дважды на этот номер, прежде чем Дазай ушёл из Мафии. Теперь рингтон звучит каждый субботний вечер.       Дазай никогда не поднимает трубку — не может. Он не может поговорить с Чуей. Не может почувствовать, как-то, что звучит в его голосе, становится реальным, чтобы потом решить вернуться. Ему нужно залечь на дно, исчезнуть.       Ему следовало уничтожить этот телефон, но вместо этого он проводит субботние вечера, слушая сообщения, которые Чуя оставляет на его голосовой почте. Ему действительно следовало избавиться от голосовой почты.

***

      — Дазай, грёбаный ты ублюдок. Я знаю, что ты это прослушиваешь.       Он обращается к нему только по фамилии, что само по себе душераздирающе.       — Я чертовски тебя ненавижу. У меня новая машина.       Это хорошо. Как раз вовремя.       — Я её перед каждой поездкой проверяю на наличие бомб. Это на твоей совести, сволочь.       Чёрт, это слишком печально. Завтра Чуя точно об этом пожалеет. Похоже, он пьян.       — Зачем ты это сделал, кстати? Это хреновый способ попрощаться.       Дазай тоже пьян. Он знает, что это плохая идея. Но последствий-то всё равно особых не будет.       — Ты вообще-то мог бы и попрощаться, знаешь ли. Ты действительно мог, чёрт тебя подери, это сделать.       Больно. Боги, как же больно.       — Знаешь что? Ты также мог бы и ответить на грёбаный звонок, Дазай. Хоть раз.       Он не может.       Он проводит ночь на диване, слишком усталый и грустный, чтобы добраться до своей постели. Это довольно обычное дело для его субботних вечеров. Чтобы уснуть, он плачет.

***

Двадцать лет

      Дазай избавился от телефона. Ему изначально не следовало его оставлять. В любом случае, он старается двигаться дальше. Действительно старается. Он надеется, что Одасаку одобрил бы это.       Если получается, он не думает о Чуе, потому что это причиняет боль. Однако, когда думает, обычно это происходит субботними вечерами, он никогда не вспоминает о старых добрых временах (по крайней мере, об их версии добрых времён). Всё, о чем он может думать, это: «Если бы он был тем, кто ушёл, а я — тем, кто остался. Что бы я сейчас чувствовал?»       И ответ был оставался неизменным. Беспокойство. Страх.       Потому что, если бы Чуя исчез с лица земли, и внезапно единственный номер, который он держал активным, оказался внезапно отключён, то первое, что подумал бы Дазай: он мёртв.       Он действительно надеется, что Чуя перестал думать о нём к этому времени, потому что он не может дать ему знать, что жив. Сейчас он даже не может за продуктами сходить. Ему нужно полностью исчезнуть, если он хочет вернуться.       «Пожалуйста, забудь меня», — думает он. — «Избавь себя от разбитого сердца.»       «Я всё равно никогда подобного не стоил.»

***

Двадцать один год

      Фукудзава иногда встречается с Мори. Дазай узнаёт об этом ещё в первую свою неделю в Агентстве, и хотя это явно не секрет, большинство его коллег об этом не знают.       Рампо, конечно, знает, но опять же — он настоящий детектив. Дазай подозревает, что тот также знает и о его прошлом, но пока у него не было возможности проверить.       Дазай знает об этих встречах и может найти ряд причин, по которым они происходят, но он всё ещё не может осмыслить тот факт, что Директор хочет встретиться с Мори-саном — они настолько принципиально разные, что Дазай задаётся вопросом, возможно ли вообще, чтобы они о чём-то договорились.       Тем не менее, он восхищается стараниями Директора: явно не Мори-сан прилагает наибольшие усилия, а иметь с ним дело — весьма утомительно. Дазаю ли об этом не знать.       Возможно, именно по этой причине, спустя месяц после прихода в Агентство, он предлагает пойти с ним. Дазай может справиться с Мори, и, самое главное, Мори знает, что у Дазая нет проблем с взаимодействием с ним. Конечно, его прошлый босс творил ужасные вещи, как в отношении врагов, так и по отношению к нему лично, но Дазай его не боится. Он понимает Мори, потому и не боится. И никогда не боялся.

***

      Солнечным июньским днём Фукудзава принимает его предложение. Они встречаются с Мори в торговом центре, что является хорошим выбором: Мори не любит причинять вред гражданским, а в случае необходимости можно легко раствориться в толпе.       Директор сидит на скамейке, а Дазай стоит в нескольких метрах — рядом с цветочным магазином. Он здесь не для разговоров — он здесь, чтобы хорошо выглядеть и заставлять Мори-сана чувствовать себя неловко, чем ему поистине нравится заниматься. Рампо тоже последовал за ними, потому что ему нужно запастись сладостями. В данный момент он изучает полки кондитерской напротив.       Дазай наблюдает, как его бывший босс присаживается рядом с Фукудзавой и обменивается любезностями. От него не ускользает, как на мгновение сужаются его глаза, когда тот замечает его рядом с лилиями, что очень приятно. Он в ответ машет рукой.       Дазай на самом деле не обращает внимания на разговор, он просто проводит время за любованием цветами. Сложно вспомнить, когда он в последний раз проводил хоть несколько минут, просто наблюдая за чем-то, без скрытых мотивов.       Он как раз пытается решить, стоит ли ему купить кактус, когда улавливает кое-что из сказанного Мори.       — …Элис-чан, конечно.       Он совершенно не скучал по Элис.       — Она настояла. Хочет прикупить парочку новеньких платьиц.       Что ж, приятно осознавать, что она не изменилась.       — Конечно же, я не мог позволить ей ходить по магазинам в одиночку, а потому попросил одного из моих Исполнителей сопровождать её.       Мори смотрит прямо на Дазая, его губы изгибаются в лёгкой улыбке.       На кратчайшую долю секунды Дазай замирает. А затем — бежит.

***

      Он сидит за искусственным растением, рядом с одним из выходов. Он думает, что растение настоящее, потому что времени проверять свои предположения у него нет: он просто пытается дышать.       «Чуи здесь не должно быть. Что он здесь делает? Почему он согласился на это? А если он увидит меня?»       Он сейчас не сможет разобраться с Чуей. Он не сможет смотреть на него. Не сможет поговорить.       «О Боги. Я ушёл. Я оставил его. Я ему так и не сказал, почему. Даже не попрощался.»       Правда в том, что Чуя должен ненавидеть его. Дазай знает, что значит быть ненавидимым своим бывшим напарником, и он не хочет этого видеть. Сейчас он бы этого не вынес.       «Он меня ненавидит. А как он может меня не ненавидеть? Я же чудовище! Просто взял и бросил его.»       Дазай не любил чувствовать себя виноватым из-за чего-то.       Он не может сделать и вздоха. Что, если Чуя найдет его? Как смотреть ему в лицо? Что он ему скажет? «Привет, вешалка для шляп, давно не виделись. Помнишь, как я свалил, никому ничего не сказав? Да? Что ж, и дня не проходит, чтобы я не ненавидел себя за это! А у тебя как дела? Но да, я в самом деле провожу ночи, думая о тебе и ощущая огромную пустоту, и это действительно пугает, знаешь ли!»       Теперь он плачет, и это просто превосходно. Он плачет настолько сильно, что его трясёт. Он всё ещё не в состоянии дышать. «Пожалуйста, не дайте Чуе меня найти! Пожалуйста, не надо.»       Чуя не находит его — он даже не ищет его, а Дазай спрятан за растением. Однако это не мешает другому человеку заметить его.       — Это из-за мистера Модной шляпки, — говорит Рампо, глядя на него любопытными глазами, и Дазай не утруждает себя подтверждением. Он слишком занят попытками набрать в лёгкие воздуху.       — Я не подготовлен к решению подобных проблем. Я позову Куникиду-куна. С тобой всё будет в порядке.       Дазай очень в этом сомневается, но он навряд ли смог бы сказать об этом Рампо. Да и всё равно детектив уже ушёл.       Он так и не смог вернуть своё дыхание под контроль, когда к нему приближается Куникида. Похоже, тот бежал.       — Дазай.       Он отказался от уважительного суффикса после первых двух недель. Дазай втайне в восторге от этого. Он поднимает глаза на своего напарника и видит, что тот сидит перед ним на корточках. Чёрт, почему он не может дышать? Куникида кажется невозмутимым, что странно успокаивает.       — Ты знаешь, где ты?       Дазай кивает.       — Это хорошо. Кажется, у тебя паническая атака.       Голова идёт кругом. Паническая атака? С каких пор это у него панические атаки?       Куникида медленно поднимает одну руку и кладет её на предплечье Дазая:       — Так нормально?       Он снова кивает. Нормально. Было бы ещё лучше, если бы он ещё и дышать нормально мог.       — Хорошо. Знаю, тебе кажется, что не хватает воздуха, но это не так, иначе ты бы уже потерял сознание.       Это… логично.       — Всё с тобой будет нормально. Вдыхай медленно через нос.       Дазай пытается. Это сложно, но ему удаётся набрать в лёгкие немного воздуха.       — Вот так. А теперь медленно сделай выдох через рот.       Не то чтобы медленно, и не особо похоже на выдох, но как-то ему это удаётся.       — Хорошо, — невозмутимо кивает Куникида. — Теперь ещё раз: вдох через нос…       Дазай не знает, сколько времени они проводят за растением, но он почти уверен, что Директор уже вернулся в Агентство к тому времени, когда он снова начал нормально дышать.       — Хочешь поговорить об этом? — уточняет Куникида.       Он не знает, как это сделать. И уж точно он не собирается рассказывать своему напарнику, что состоял в Мафии. Он вздыхает.       — Я… причинил боль одному важному для меня человеку. Я… я скучаю по нему, а он ненавидит меня, и у него есть на это полное право, но я не могу… — Он не собирается опять плакать. Нет уж. — Мне невыносима мысль, что этот человек будет смотреть на меня с одной лишь ненавистью в глазах.       — А ты не пробовал сказать об этом тому человеку?       — О чём?       — Что сожалеешь? Что скучаешь?       Дазай смеётся. Он не заслуживает говорить такое Чуе.

***

Двадцать два года

      Дазаю удаётся избегать Чуи больше года, но он знает, что они обязательно снова увидятся. К тому времени, когда он позволяет Мафии схватить себя, он уверен, что справится с их воссоединением.       — Снова, что-то замышляешь, Дазай, — произносит Чуя. И Дазаю ещё никогда так сильно не хотелось вырваться из кандалов.       Но пока рано.       Его бывший напарник подкрадывается всё ближе и ближе, пока они не оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга. А затем он приподнимает голову Дазая, больно дёргая его за волосы. И это должно быть действительно больно, потому что Чуя не нежный, но это не так. Дазай скучал по ощущению пальцев Чиби в своих волосах. Он соскучился по его коже. Боги, зачем он постоянно носит эти дурацкие перчатки?       Чуя отстраняется — слишком рано, слишком рано — и, конечно, он знает, что это было намеренно, конечно, он знает, что Дазай здесь по собственной воле. Дазай скучал по тому, чтобы его знали. Он никогда ничего не рассказывал Чиби о себе, и всё же никто не понимает его так, как Чуя. Ему хочется плакать.       Внезапно Дазая швыряет в ближайшую стену. Отражать атаки Чуи — для него привычка, ему не нужно думать об этом, он просто уходит с траектории ударов. Что неимоверно радует, поскольку единственное, о чём он сейчас способен думать, это — Чуя, Чуя, Чуя.       Он не знает, зачем хватает Чую за руку, но он это делает, и он не хочет отпускать её, но и не хочет, чтобы это было заметно. Вместо этого он бьёт его кулаком — в итоге, они дерутся.       Чуя отправляет его в полёт, и это нормально, потому что Дазай ожидал этого. Он поднимается только для того, чтобы снова быть сброшенным на землю — он забыл, насколько болезненны удары Чуи, когда достигают своей цели. Дазай задыхается, когда Чуя прижимает его к стене, сжимая шею. Он тянется к руке, которая удерживает его, и крепко сжимает её, чтобы удержать на месте. Он не хочет, чтобы Чуя отпускал его, но он не может сказать этого ему, потому что так было бы нечестно. Поэтому он просто сжимает руку своего бывшего напарника, как будто пытается заставить его ослабить хватку, и Чуя сжимает сильнее. Но всё в порядке, всё нормально. Именно этого он и хотел — этого он и заслуживал. Что ещё он может сделать? Сказать ему: «Эй, Чуя, я избегал тебя последние три с половиной года, и я сожалею, но мне просто невыносима мысль о том, что я увижу тебя теперь, когда мы больше не напарники»?       Это больно. Дазай скучает по Чуе, но так же не может находиться с ним в одной комнате. Жаждет его прикосновений, но не может принять их. Потому что он ушёл, потому что Чуя ненавидит его, потому что Дазай ненавидит себя, потому что они больше не напарники, а всё это похоже на большую шутку.       Так что нет, он не может сказать Чуе ничего из этого: не может сказать ему, что скучает по нему, и как сильно от этого больно, не может сказать ему, что сожалеет, не может сказать ему, чего он хочет — всего, он хочет всего.       Чуя заслуживает лучшего.

***

Двадцать два года, всё ещё

      Дазай обнаруживает, что сражаться сейчас бок о бок с Чуей так же опьяняюще, как это было, когда им было по пятнадцать. Настолько опьяняюще, что он почти забывает остановить своего напарника, прежде чем его способность уничтожит его.       Его хватка на руке Чуи крепкая, но не тугая.       — Отдохни, Чуя, — говорит он, а затем наблюдает за тем, как Чиби падает на землю. В момент, когда глаза Чуи закрываются, Дазай понимает, что не может этого сделать — он не может здесь остаться. Если он останется, то больше никогда не уйдёт.       Он вызывает спасательную машину с телефона Чуи и ждёт, пока та приедет. Потому что он отказывается оставлять Чиби одного, когда тот так уязвим. Но затем он удирает.

***

      Два часа спустя он всё ещё думает о Чуе.       Дазай добрался домой, позволил себе упасть на пол, прислонился к двери и больше не двигался. Его пальто разорвано в клочья, бинты окровавлены и покрыты пеплом, спина болит, затылок кровоточит. Но всё, о чем он может думать, это — Чуя, просыпающийся на заднем сиденье машины, в муках боли и в одиночестве.       Дазай знает, что не имеет права звонить ему, но всё равно звонит. Чиби отвечает почти сразу:       — Какого чёрта? — рычит он, но усталость слышна слишком явно.       Сердце Дазая сжимается от боли.       — Можно мне приехать?       Он слышит вздох Чуи, который звучит более похожим на принятие, нежели на раздражение.       — Да.

***

      — Как ты себя чувствуешь, Чиби? — шепчет Дазай, потому что у Чуи начинаются ужасные головные боли, когда он использует Порчу.       Они сидят за кухонным столом Чуи, и оба пытаются влить в свои тела немного воды. Стакан Чуи наполовину пуст. Стакан Дазая — нетронут.       Дазай считает, что порой даже сделать глоток воды — титаническая задача. Он так устал.       — Я в норме, — пожимает плечами Чуя. — Просто вымотался.       — Кстати об этом, — Дазай делает пробный глоток, после чего ему приходится подавлять рвотные позывы. — Прости. Мне следовало остановить тебя раньше.       — Ага, — проморгавшись отвечает Чиби. — Больше так не делай.       Больше. У Дазая перехватывает дыхание. А будет ли этот следующий раз?       — Ты в порядке? — спрашивает Чуя. — А то Лавкрафт тебя пару раз отправил полетать.       Дазай хочет сказать ему, что ему не стоит беспокоиться, что он в порядке — надо лишь отоспаться, и всё будет хорошо. И он открывает рот, чтобы сформулировать всё это в небрежном «Да, конечно». Но внезапно всё начинает болеть. И ему приходится опустить голову на стол Чуи. Потому что он больше так не может. Он так устал.       — Да, — удаётся выдавить ему, в то же время морщась от того, как слабо он звучит.       Чуя с подозрением оглядывает его.       — Хочешь повторить?       — Я в норме, — повторяет Дазай. Потому что, ну не умирает же он, в конце концов.       — Ладно. Может, тогда пальто снимешь?       — Бог ты мой, Чуя! Прямо так сразу?       Однако, он всё же сбрасывает пальто. Он не видит причин, почему бы этого не сделать.       — Итак, Скумбрия. Не хочешь рассказать, почему ты считаешь, что в порядке?       Ладно, может его бинты и пропитались насквозь кровью. Но это же не значит, что он не в порядке.       Вздох.       — Снимай их, Дазай.       Ага, конечно.       — Спасибо, не надо.       — Ладно, — поднимается с места Чуя. — Тогда это сделаю я.       «Нет», — вопит разум Дазая. «Нет-нет-нет-нет-нет. Не позволяй ему прикоснуться к тебе. Не дай ему увидеть. Ему нельзя знать.» Он отшатывается, и Чуя замирает.       — Я не стану подходить ближе, — мягко произносит Чуя. — Но я и вправду полагаю, что тебе стоит сменить бинты, Скумбрия.       Конечно же он прав. Дазай кивает.       — Ладно, ванная в конце коридора. Я пока вздремну. Разбуди, как закончишь.       Дазай не понимает. «Он не должен быть так добр ко мне. Не должен доверять настолько, чтобы спать, пока я здесь. Не должен переживать о моих бинтах.»       Он добирается до ванной. В шкафчике рядом с раковиной лежит куча рулонов бинтов. «Почему у него их так много?»       Он снимает с себя одежду и начинает разматываться, что занимает некоторое время. Он смотрит на себя в зеркало и содрогается. Всё его тело усеяно синяками и порезами. Выглядит отвратительно. Дазай закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он не может этого сделать. Вряд ли он сможет перевязать все свои раны — их слишком много. Он не может так долго смотреть на своё тело.       — Чуя, — шепчет он. Он дрожит. Боги, как же хочется исчезнуть. — Чуя, — снова, потому что он серьёзно, в самом деле не может этого сделать. Но Чуя не должен знать, Чуе нельзя этого видеть. — Чуя, — произносит он, словно может черпать из этого силу. — Чуя, — потому что он растерян и хочет. Никогда в жизни он не хотел чего-то так сильно. И он пытается вести себя тихо, пытается паниковать беззвучно, но ему больно, и у него едет крыша, и, черт возьми, ему нужен… — Чуя!       Ему на плечо легла рука.       — Эй, Скумбрия.       Он открывает глаза. Чуя выглядит обеспокоенным. «Чёрт. Это моя вина.»       — Поговори со мной, Дазай.       Но что ему сказать? С чего начать? Как объяснить потерю? Как объяснить желание? Как объяснить боль?       Он не знает. Не может. Но также, он устал. Последние восемь лет Дазай провёл, скрывая от Чуи всё подряд. Больше он не может.       — Сати, — выпаливает он. — Я иногда слушаю его Гимнопедии. Приятно звучат.       Глаза Чуи расширяются, его пальцы на расстоянии вдоха от лица Дазая. Он опускает руку и медленно наклоняется вперёд, закрывая глаза, пока его голова не оказывается на груди Дазая.       — Чтоб тебя, Дазай, — шепчет он ему в грудь, а затем отстраняется. — Ходячая ты катастрофа.       Что правда, то правда. Дазай кивает.       — Что тебе нужно?       Ты. Ты, ты, ты.       — Пожалуйста, я не могу… моё тело, я… — он снова не может дышать. Почему он снова не дышит? — Помоги мне, пожалуйста.       Улыбка Чуи по-прежнему самая красивая вещь, что Дазай когда-либо видел.       — Я уж думал, ты никогда не попросишь.