Последствия

Кап-кап Капли воды стекают по обнажённому телу, разбиваясь о ледяной кафель. На полу под босыми ногами начинают образовываться лужи, перерастающие в целые реки. Уборщица будет ругаться на неё за это. В полуметре от ног лежит полотенце, насквозь промокшее и уже не спасающее ситуацию с потопом на полу. Кап-кап Солёные капли стекают по щекам и безвольно падают в реки, превращая их в солёные моря. Недосмывшаяся тушь отдаёт остатки пигмента, но цвет кафеля под ногами, залитого речными морями, непременно остаётся белым. Кап-кап В голове тоже что-то капает, но она не знает, что. То ли мозговая жидкость медленно заливает собой нервную проводку, порождая импульсы головной боли, то ли сосуды не выдержали перенапряжения и лопнули, окропляя мозг и полости красными каплями, то ли яд, вылившийся на неё, добрался до центра управления и медленно капает на каждую извилину, запуская апоптоз клеток. Тук-тук Мимические мышцы поддались влиянию яда и сокращаются два раза в минуту – сначала дважды дёргается правый глаз, затем левый уголок губ, после него – левая щека, и так по кругу. Мышцы словно пытаются изгнать чужеродную жидкость, разливающуюся по организму и нарушающую его работу, но получаются лишь бесполезные судороги. Тук-тук Сердце в груди, противоположно процессам на лице, ускорилось, но забарахлило им под стать – два удара, пауза, два удара. Она более чем уверена, что это не вписывается в рамки нормы, но это понятие на «н» относительно своего организма она потеряла в феврале две тысячи двадцать второго. Тук-тук Капли из недавно выключенного душа капают на пластик душевой кабины, оглушая её в пронзительной тишине комнаты. Они словно задают ритм пытающемуся работать сердцу и пытающимся выжить мышцам. В тон им с волос, хаотично разбросанных по холсту её кожи в идеальной картине жанра абстракционизм, капли падают на её кожу, окутывая её противным ощущением влажности. Забавно, что только они ей неприятны в этом ключе. Окутанное паром помещение душит своим жаром, но сил сдвинуться с места в ней уже нет, поэтому она стоит посреди ванной комнаты, выслушивая все эти кап-кап и тук-тук, пробивающиеся сквозь кричащие в голове строки того отвратительного текста, который она прочла… а чёрт его знает, сколько времени назад – ход стрелок её не интересовал. Вместе с каплями, ползающими по её телу, по коже и под кожей по венам, артериям и нервам разливается отвращение. Отвращение к себе. Усталый карий взгляд, затравлено вглядывается в каждый сантиметр тела, постепенно проявляющегося на поверхности запотевшего от жара зеркала. Ей бы протянуть руку и вытереть стекло, чтобы увидеть всю картинку целиком, но так, наблюдая за медленно рождающимися из размытого пятна очертаниями её кожи и изгибов тела, словно лучше. Лучше видно, что стерва права. Сначала в зеркале появляется её лицо. Тусклые глаза, теряющиеся на фоне глубоких синяков под ними, продолжают разливать солёную воду вместе с тушью по щекам, рисуя на них картинку в чёрно-белом цвете – вся кожа лица побледнела и начала отдавать болезненным сине-зелёным. Щёки, на которых во время широкой улыбки появляются, если верить её самому близкому человеку, невероятной красоты ямочки, кажутся слишком крупными и обвисшими. Налипшие на лоб мелкие волоски раздражают взор, но не сильнее, чем открывающееся дальше полотно. На зеркальной поверхности проступает её шея. Всегда идеальная, грациозная, лебединая, сейчас она видится широкой и слишком короткой. Набухшая на левой боковой поверхности вена раздражает так сильно, что хочется разрезать плоть и вырвать её к чёртовой матери – она и так ловит себя на мысли о том, что черты лица и шеи неровные, а треклятый сосуд ставит жирную точку в этом предложении вместо того, чтобы перечеркнуть его. Это только начало. Её первый раз тошнит от самой себя, когда взору открываются плечи, верхняя треть рук и грудь. Первые кажутся сгорбленными и расширившимися, вторые – увеличившимися в диаметре минимум в два раза, третья – не её собственной. Она никогда не жаловалась на свои формы, но аккуратная грудь воспринималась правильно и спокойно. Сейчас же она с непониманием осматривает округлившиеся полушария, кажущиеся в два раза больше, чем прежде. Около подмышек, на месте ранее гладкого перехода туловища в верхние конечности, расположились симметричные складки, подчёркиваемые лямками белья, к её ужасу, сильно выделяющиеся и без него. Платья прошлого года уже либо не налезают, либо удушают в области груди и плеч. На снятии мерок для новых тот же эффект оказывают удивлённые глаза и вздохи швеи. Она и сама знает – придётся переделывать выкройки, заменять чашки бюстгальтера, вшиваемые в наряд, и заменять декольте платьев. С бельём появился отдельный вопрос – детские топы и бюстгалтеры малых размеров, которые она всегда выбирала, стали трещать по швам, уже когда она просовывала голову сквозь ткань. Потрясение и слёзы преследовали её на протяжении всех полутора часов, когда мама помогала ей определять новый размер её бюста и водила чуть ли не за руку по магазинам белья. Горячий пар окончательно остыл и опустился на пол, каплями стекая с поверхности зеркала. Камила опустила взгляд с груди на живот. Ранее предмет её гордости – абсолютно плоский, с выделяющимися линиями пресса, подчёркнутым рельефом мышц и соблазнительным загаром, сейчас был перечёркнут несколькими мелкими складками кожи. Изящная талия округлилась и стала менее заметной, бока слегка увеличились. Глаз задёргался активнее в такт вновь и вновь всплывающим в голове фразам-ножам, бьющим в спину. Камила пошатнулась, на мгновение потеряв ориентацию в пространстве из-за жуткого головокружения, и оперлась на раковину. «Мне кажется, Камиле просто надо похудеть…» Слёзы активнее закапали в раковину. Камила глубоко вдохнула обжигающий горло и лёгкие воздух, пропитанный отравой, и оттолкнулась от раковины, впиваясь взглядом в своё тело. «Хочется видеть ту Камилу, которая была раньше…» Перед глазами заплясали разноцветные точки платьев её программ, закручивая её в водоворот воспоминаний о том, какой она была раньше. Тонкая, воздушная, невесомая. Она чувствовала саму себя в разы легче; такой лёгкой, будто она – пёрышко. Сейчас же ей было тяжело на себя смотреть, как минимум из-за размытого зрения и кружащейся на сломанной карусели картинки перед глазами. Руки опустились на живот и болезненно сжали кожу в одну складку, проливая на неё горькие слёзы. По бокам пробежались острые ногти, оставляя после себя красные полосы. Справа около рёбер выступили капли крови. «Очевидная прибавка в весе, знаю, что девочки не любят об этом говорить, сложно держать вес, но нужно…» Она держала. Держала всеми своими силами – не ела целыми днями, заменяя еду на воду и воздух, оставалась на дополнительные тренировки, выползала из зала последней, полностью исключила из рациона сладкое – свою последнюю отраду во враждебном мире вокруг. Весь последний год после начала пубертатного периода, о котором заговорили ещё на контрольных прокатах постолимпийского сезона, она сдерживала себя в базовой физиологической потребности, как никогда – никакого сладкого, мучного, солёного, жареного и всего, что другие спортсмены ели, не задумываясь. Не она была против диеты и удержания веса до пятидесяти килограмм, что по словам врачей при её росте и физической нагрузке катастрофически мало, а её собственное тело. И противиться природе она пыталась всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Мама чуть было не повела её за руку к психиатру, когда увидела на прикроватной тумбочке Камилы китайские таблетки для похудения. – Камила, ты понимаешь, что это отрава? – Чуть ни плача, спрашивала Алсу, посадив дочь перед собой и поставив перед ней злосчастную баночку. – Ты просто убиваешь свой организм этой химией, ты осознаёшь это? – Да, мама. – Тогда зачем ты это делаешь? – Потому что ничего не помогает. Вместе с едой из её жизни ушёл сон. Каждый вечер проходил по одному и тому же сценарию: она отказывалась от ужина, убеждая маму, что успела поесть по дороге с тренировки, запиралась в комнате, вставала на весы, плакала и ложилась в кровать, мечтая, чтобы ушли и лишние килограммы, и аппетит, и липкий холод, ползающий по телу и концентрирующийся в области желудка. Ночным серенадам органа пищеварения позавидовали бы оперные певцы. А ещё, лёжа в кровати, Камила мечтала о том, чтобы её сон продлился дольше, чем привычные четыре-пять часов. Сон напоминал кому – абсолютно бесцветный и словно безжизненный, никакой бодрости он не доставлял. Каждый час она просыпалась в холодном поту, чувствуя скручивающую её пополам боль в желудке, выпивала глоток воды и закрывала глаза, жмурясь от раздирающих всё её нутро ощущений. Никаких сил наутро, конечно, не было, но она выпивала чашку горького чая без грамма сахара, съедала половину порции овощного салата и отправлялась на лёд. «Для жизни сегодняшняя форма Камилы прекрасна. Но для спорта эстетика и формы нужны-то другие» Камила провела трясущейся ладонью по лицу, растирая чёрную краску. Искусанные губы вновь закровоточили, добавляя в палитру её лица красный. На руках расцветали точечные синяки – в попытках вырвать из-под кожи ненависть к самой себе, она полюбила щипать себя за предплечья и бёдра с внутренней стороны – достаточно больно для отрезвляющего эффекта, помогающего продержаться ещё какое-то время, и наиболее скрываемо от чужих глаз. – Прекрасная форма, – едва слышно для самой себя, прошептала Камила, надломленно ухмыляясь. – Увидела бы ты меня сейчас. «Для меня эстетика и форма имеют значение в фигурном катании, извините. Есть целый ряд публичных профессий, требующих определённых качеств. В спорте это состояние тела и мышц в том числе. И обсуждение этой темы — это обсуждение не внешнего вида как такового, а обсуждение соответствия качеств выбранной профессии» По утрам в зеркале она видела прежнюю себя, о которой так мечтала Рудковская – бледную девушку-скелет, пытающуюся удержаться на трясущихся ногах с распускающимися на них цветами-синяками. Стоило в её организм попасть кружке чая, и в зеркале появлялась её новая форма, пугающая и заставляющая плакать. – Ненавижу минуты, когда тебя вижу, – выплёвывала она своему отражению каждое утро. Её лучшими подругами стали голодовка, бессонница и паранойя, вызванная критическим истощением нервной системы. На глазах не высыхали слёзы, губы кровоточили практически без остановки, синева кожи под глазами начинала приобретать толерантность к консилеру. «Мы говорили с Леной Радионовой и сошлись, что Камила стала очень сексуальной…» Камила считает эту фразу гвоздём в крышку своего гроба. Её «сексуальность» доводит маму до тихих слёз, когда дочь в очередной раз врёт о том, что она ела, и обе понимают – это ложь; а саму Камилу – до тошноты, головокружения и потери сознания по несколько раз на дню. «Ну, хотя бы аппетита пропал» – подумала Камила, когда поняла, что несколько недель вес стоит на месте, но цифры её всё равно не устраивают. В момент появления той мысли до контрольных прокатов оставалось полтора месяца. Она понимала, что после приближающейся диспансеризации о её весе узнают тренеры, уже несколько месяцев не проводившие взвешивание для неё, и тогда начнутся расспросы. Но проблемы возникли еще до окончания диспансеризации – окулист попросила её пригласить в кабинет маму. Камила нахмурилась, но, разумеется, пригласила Алсу – та выразила желание быть с дочерью на случай выявления проблем со здоровьем, наличие которых она предполагала. Мама оказалась права, но не в том направлении, о котором думала – Камила толком ничего не поняла, но из разговора родительницы и врача уловила лишь обрывки фраз – «разрыв сетчатки», «может возникать на фоне сильного стресса и серьёзных нагрузках на организм», «требуется срочное хирургическое вмешательство с применением лазера» и «нужно ограничить занятия спортом: никаких наклонов, вращений, поворотов и прыжков». Вес снова начал расти. Первый день контрольных прокатов прошёл как во сне. Сейчас, пройдя ежевечерний ритуал самобичевания, Камила лежит в кровати, сжимая в руках чёрную плюшевую кошку с голубыми глазами. Ссадины, оставленные собственными ногтями на рёбрах, неприятно зудят от прилипшей к ним спальной футболки, правая рука рисует последний цветок ногтями на левом предплечье. Камила понимает, что тонет. Голова последние дни кружится даже во сне, хотя это кажется невозможным ни с медицинской, ни с адекватной точки зрения. Возможно, сказывается восстановительный период после операций, но внутренний холод подсказывает Камиле, что дело вовсе не в этом. Тук-тук Камила лежит с закрытыми глазами в темноте номера у открытого окна – сентябрьский прохладный ветер, задувающий в помещение, не может соревноваться с морозом внутри. После тихого стука она распахнула глаза, пытаясь понять, что же стучит – её сердце, решившее подать признаки жизни, ветка растущей у окна ели или не закрытая до конца вода в душевой. Тук-тук Для сердца и ели слишком часто, для воды – слишком громко. – Ками, открой, пожалуйста, – добавляется к стуку тихий голос, который Камила узнает всегда и везде. Голос, обладательницу которого она сейчас боится и жаждет увидеть сильнее, чем маму. Камила вздрагивает всем телом, когда до заторможенного сознания доходят умоляющие и… плачущие нотки голоса Лизы. Внутри что-то оживает и тянет её к двери, вот только тело слишком тяжёлое, чтобы поднять её за несколько секунд. Лиза воспринимает отсутствие ответа по-своему: – Маленькая, я понимаю, что сейчас с тобой происходит, но ты не понимаешь. Мне… – она заминается, словно не хочет раскрывать свой туз в рукаве. Камила в это время собирает все силы в кулак и поднимается с кровати, едва перебирая ногами в сторону двери. – Мне звонила Алсу и… Камила замирает, и сердце в груди, и так бившееся слишком медленно, кажется, останавливается. Помимо уже привычного головокружения по вискам бьёт одна-единственная мысль, выбившаяся из общей стайки слишком громким стуком – Лиза знает. Она открывает дверь раньше, чем Лиза закончит предложение, поэтому та так и не договаривает, теряя дар речи от открывшейся перед ней картины. – Боже мой… – Тихо выдыхает Лиза, прикрывая рот ладонью. – Нет, всего лишь секс-символ женской одиночки по мнению Рудковской, – хрипло шепчет Камила. Она делает полшага назад, открывая Лизе проход в номер, но ослабшие ноги подводят, и она спотыкается. Лиза успевает подхватить её практически у пола и аккуратно садится, удерживая её на руках. На лице Камилы проступает боль – она подхватила её за туловище ровно в местах царапин. – Прости, прости, пожалуйста, – шепчет Лиза, толком не зная, за что она извиняется. Но её руки всё ещё лежат на злополучных ранах. – Прошу, отпусти меня, – Камила вновь плачет, но сейчас к ненависти к самой себе за внешний вид и слабость добавляется что-то ещё, и она никак не может идентифицировать эту эмоцию, пока не натыкается на взгляд Лизы, направленный в её глаза. – Я не отпущу тебя, Ками, как бы ты ни просила, – уверенно отвечает Лиза. – Ты не понимаешь… – Нет, понимаю, я… Камила не выдерживает обжигающую боль и быстро убирает руки Лизы со своего корпуса, поднимая футболку и демонстрируя ей воспалившиеся ссадины. – Камила… И Камила понимает, что это было… – Я всё расскажу, только умоляю, не жалей меня. Страх жалости к себе. Лицо Лизы озаряется пониманием, и она отодвигается от Камилы на десяток сантиметров. Камилы прикрывает глаза и глубоко дышит. В голове воюют две стороны: одна требует рассказать правду Лизе, вторая – соврать, укрыть истину за новыми слоями лжи, которыми она накрывала их отношения на протяжении нескольких месяцев. Голова уже не могла соображать, поэтому в схватку с тёмными мыслями, рождёнными явно не её собственным голосом, вступило сердце, кричащее о том, что это Лиза – её девушка, её самый близкий и любимый человек после мамы, та, которая была рядом, пусть и на расстоянии, в самые тяжёлые периоды и от которой Камила закрылась, боясь… её жалости? Воспалённый разум уступил победу, ровно как она сегодня в борьбе с чёртовыми мыслями. Один-один. – Я… я, кажется, схожу с ума, – прошептала Камила, поднимая глаза, пролившие её боль на щёки, на Лизу. – Я больше не могу бороться с собой. – Тогда позволь мне, – тихо ответила Лиза, протягивая руку к её щеке и замирая в нескольких сантиметрах от неё. – Я боюсь, – шепчет Камила, заглядывая в штормящее море. «Спасай меня!» – Вопит остывший и лишившийся сахара горячий шоколад. Лиза знает, что с ней происходит. Знает, потому что в её истории была эта глава, но она проходила её одна. И она не позволит своей девочке попасть в этот смерч. Вернее, вытащит её за руку из закружившей её хрупкое тело стихии. Камила не двигается несколько секунд, выискивая в глазах Лизы фальшь, которой, и она понимает это, в них быть не может, но яд уже проник в клетки мозга, извращая её представления обо всём вокруг. Глубокое море в глазах Лизы за долю секунды вошло в штиль; оно успокаивает своей кристальной чистотой, и Камила привычно ныряет в тёплые воды: подаётся слегка вперёд, укладывает её руку на свою щёку и льнёт к ней, как бездомный котёнок к ногам спасающей его новой хозяйки. Камила утыкается в её шею, не убирая одну руку Лизы со своей щеки, и Лиза бесшумно выдыхает, разрешая единственной слезе пробежаться по щеке – она строго-настрого запретила себе плакать, пока щёки и глаза Камилы не высохнут. – Прошу, давай пройдём к твоей кровати, – тихо просит Лиза, невесомо поглаживая её макушку свободной рукой. Волосы под её ладонями тонкие и неживые. Как и Камила. Камила не отвечает, и Лиза склоняет голову к уткнувшемуся в её шею лицу – Камила спит. Лиза позволяет себе слабый стон и прикрывает глаза. – Сколько же сил ты потеряла, моя маленькая девочка? – Едва передвигая губами, шепчет Лиза, изо всех сил борясь с подступающими рыданиями. Алсу предупреждала её о тяжести ситуации, но Лиза не могла и в страшном сне представить, что всё настолько плохо. Да, она, разумеется, видела, что с Камилой творится что-то неладное, но ни в одном диалоге, ни в одном сообщении, ни при одной встрече малышка не раскололась и не подала даже невербальный знак о том, что она тонет. Лизе хочется кричать от того, какой слепой она была и как её ломает изнутри происходящее, но она не потревожит эти мгновения отдыха Камилы – Алсу рассказала ей и про проблемы дочери со сном, которые не могли остаться незамеченными обеспокоенной матерью. Алсу понимала, что она бессильна, и Лиза в который раз чувствует уважение и глубокую любовь к этой чудесной женщине за то, что она нашла в себе силы нарушить обещание, данное Камиле, о молчании. – Мам, не говори ничего Лизе, – тихо просит Камила, когда мама поглаживает её волосы, роняя тихие слёзы на тренировочную форму дочери. Камила упала на тренировке и, не найдя в себе силы остановить скольжение своего тела по льду, влетела в борт, ударившись головой. Тренеры быстро среагировали и вызвали к потерявшей сознание девушке врача, который тяжело вздохнул – случай был не первым –, оказал ей первую помощь и наказал отдохнуть несколько дней. Алсу, которая находилась на арене – после первого такого происшествия она посещала все тренировки дочери –, сразу проследовала в медицинский кабинет. Она сидела рядом с дочерью, поглаживая её бледную ладонь, роняя горькие слёзы на бессознательную девочку. Алсу уже взяла в руки телефон, чтобы вызвать помощь в лице Лизы, когда Камила открыла глаза. – Камила, я… – Мама, – прервала её дочь, вглядываясь в обречённые глаза матери. – Прошу. – Хорошо. Алсу плакала, когда звонила Лизе, и только сейчас она поняла, почему. Вернее, насколько всё плохо. Внутри, рядом с тянущейся за линию горизонта болью, крепло ещё одно чувство, впервые вспыхнувшее, когда Лизе на глаза попались, наверное, самые отвратительные слова, вылетевшие изо рта Рудковской. Ненависть. Ярая, жгучая, болезненная, ломающая кости и сжимающая лёгкие в тиски, не дающая ровно дышать, придавливающая этими тисками и сердце в придачу. Лиза выступала в шоу у Плющенко и была знакома с его супругой, однако с настоящей Яной Рудковской она познакомилась, когда услышала её первые язвительные комментарии в адрес Камилы – дело было во время одного из стартов, где Камила обошла Сашу Трусову. В тот период Лиза испытывала к Камиле только зарождающуюся симпатию, однако уважение к ней, как к спортсменке, имела большое, и те слова продюсера решительно отвернули Лизу от неё. Последующие комментарии Рудковской в сторону Камилы, крепчающие с каждым новым стартом, сворачивали уши Лизы в трубочку, зарождая внутри неприязнь к женщине. Сегодня её чувства окончательно определились с вектором: первым толчком было хамское отношение к Камиле, ставшей единственной фигуристкой, которой Рудковская показательно не похлопала во время представления; вторым – её интервью, после которого Лиза хотела отвесить женщине хлёсткую пощёчину, наплевав на статусы, имиджи, охрану и так далее. Лиза молча поглаживала свою маленькую девочку, кажется, в разы уменьшившуюся в её руках, стараясь сдержать бурлящий внутри гнев. Камила первостепенна, а насчёт остального у неё уже появились мысли. Шеф не похвалит, но она твёрдо решила, что сделает. Камила в её руках вздрогнула и распахнула глаза, судорожно хватая ртом воздух. – Тише, маленькая, я с тобой, – Лиза крепче прижала её к себе, бережно поглаживая – она не знала, какие ещё повреждения пережило её тело. – Пойдём в кровать? Камила кивнула и попыталась встать, но потерпела неудачу. Лиза приподняла голову в потолок, закатывая слёзы обратно, и встала на ноги, поднимая Камилу на руки. – Я тяжёлая, отпусти, – попыталась возразить Камила, но Лиза отрицательно покачала головой, целомудренно прижавшись к её губам своими. Во рту появился металлический привкус, и Лиза тяжело сглотнула – как же быстро один вкус может вернуть её на шесть лет назад. Лиза мягко опустила дрожащую от холода Камилу на кровать, укрывая её одеялом. Она быстро дотронулась до ледяных ног ладонью, вздрогнула и стянула с себя носки, одела их на Камилу и укутала её в свою олимпийку. – Ты же замёрзнешь, – простучала зубами Камила, глубоко вдыхая родной аромат, пропитавший ткань кофты. Только с тёплыми носками Лизы на ногах она почувствовала, насколько ей было холодно. – А я сделаю вот так, – шепнула Лиза с улыбкой и юркнула в кровать к Камиле, уклыдавая её голову на свою грудь. Ноги переплелись, руки Лизы обхватили спину Камилы, мягко поглаживая. Камила расположила свои руки на груди Лизы, ощущая, как внутри забилось её сердце, не болезненно, а в такт сердцу Лизы под её руками. Они замолчали, вслушиваясь в самые приятные звуки – тишину, дыхание и стук сердец друг друга. Камила начала отогреваться. Впервые за год. – Ли, я… – Нет, постой, – осторожно прервала её Лиза, целуя по очереди каждый палец на её руках. – Позволь я расскажу тебе одну историю, хорошо? Камила кивнула и приподняла голову, заглядывая в глаза девушки. В её любимом море поднялись волны. – Когда-то давно, когда одна чудесная кареглазая девочка только начинала свой путь в фигурном катании, – Лиза щёлкнула Камилу по носу, – была в российском женском одиночном девочка, закрепившая за собой звание «вундеркинда» – в свои двенадцать лет она прыгала тройной аксель и каскад лутц – тулуп три – три. Для тебя это сейчас звучит, как детский лепет, но в те времена это был верх сложности. Камила хотела возразить, но молчала, предоставляя Лизе возможность рассказать определённо свою историю без поправок. – И всё у этой девочки шло в гору, она выигрывала турнир за турниром, изредка уступая тем девчонкам, которых называли олимпийским надеждами России перед Играми в Сочи. В неё толком не верили, сомневались в том, что она сможет достичь место на олимпийском подиуме, но она старт за стартом доказывала обратное. Камила прекрасно знала, что последует за этим, потому что она знает свою девушку и её историю. Но знает не всё, и именно это Лиза собирается ей открыть. – На горизонте уже маячил Олимпийский огонь, когда всё внезапно пошло на спад. Провальный Чемпионат России, десятое место и опустившиеся руки. И всё бы ничего, впереди ещё столько вершин, да и до следующих Игр всего четыре года, но, несмотря на крайне удачный постолимпийский сезон, случилось то, что должно было произойти рано или поздно. Переходный возраст и резкая прибавка в весе. Камила шумно втянула носом воздух, пряча покрасневшее лицо в плече Лизы. Старшая замолчала, предоставляя Камиле время справиться с восприятием этого страшного для неё слова на букву «в», принёсшего столько проблем. – Девочка растеряла все свои прыжки, едва находила в себе силы доехать произвольную и потеряла мотивацию к тренировкам, потому что каждая из них приносила только боль от наблюдения за прогрессирующими конкурентками. И тогда она решила, что вся проблема в весе. Потому что ей так сказали. И в ход пошло всё: голодовка, китайские порошки, диеты, составленные псевдо-врачами, и многое-многое другое. Она не слышала тренера, который хотел ей помочь и постоянно пытался вывести на разговор, она отмахивалась от мамы, видевшей, что что-то происходит, но не понимающей, что творится с её драгоценной дочерью, она оказалась совершенно одна на поле заведомо проигрышной битвы, потому что пошла на сражение с пустыми руками. И она проиграла. Плечо Лизы намокло, но она лишь погладила Камилу по волосам, впитывая боль, которую она выпускала. Лиза ценит то, что Камила не боится плакать при ней –, улыбаемся мы каждому встречному, но плачем исключительно с самыми близкими людьми. – Знаешь, почему она проиграла? Потому что не верила, что выиграть вообще возможно. Она пыталась бороться с тем, что нужно было принять, она рвалась в бой с противником, с которым нужно было подписать мир ради победы, она слушала близких, но не слышала их. Если бы я могла вернуться в прошлое, я бы попросила её только о том, чтобы она остановилась. Лиза замолчала, всё же роняя несколько слезинок, и вслушивалась в рваное дыхание Камилы, обжигающее её кожу. Юное тело постепенно переставало трястись, но это ещё не означало победу. – Как… как она победила? – Прохрипела Камила, боязливо поднимая взгляд и встречаясь с всеобъемлющими поддержкой и любовью в морских глазах. – Полюбила себя. – Но… – обречённо простонала Камила, поджимая задрожавшую губу. – Но… – Я не говорю, что это легко и быстро, родная, – с улыбкой провела по её щеке Лиза, стирая мокрые дорожки. – Но у той девочки не было человека, который бы любил её так, как она заслуживает, а у тебя есть. Я буду держать тебя, даже если небо начнёт рушиться, – кроткий поцелуй в лоб. – Я никогда не оставлю тебя одну на произвол судьбы, – такой же поцелуй, но уже в щёки. – Я покажу тебе, как начать жить заново и залечить все эти шрамы, – Лиза невесомо провела пальцами по её рёбрам, – если ты позволишь мне. Камила понимает, что она тонет, но сквозь толщу солёного моря к ней пробивается луч света, плавно опоясывающий её тело прочными путами и постепенно вызволяющий на поверхность. Камила знает, что Лиза не отпустит её ни на сантиметре этого пути. Камила знает, что Лиза будет с ней здесь и сейчас, завтра и навечно. Камила знает, что Лиза поможет ей спастись. *** Проснувшись на следующее утро, Камила поняла, что впервые за долгие месяцы она проспала всю ночь. Произошедшее несколькими часами ранее казалось сном, поэтому Камила боязливо открывала глаза, переживая, что Лиза не приходила и всё это – выдумка её воспалённого сознания. – Доброе утро, – раздался над её ухом хриплый ото сна шёпот, развеявший все сомнения. – Доброе утро, – широко улыбнулась Камила. – Готова к новому дню и новой себе? – Ласково спросила Лиза, убирая мешающие ей прядки волос за уши. – Только с тобой, – тихо ответила Камила, переплетая их ладони. – Тогда полный вперёд! *** Произвольная откатана так, как было задумано – спокойно, с пятью акселями и желанием разбавить погоню девочек за элементами взрослым катанием. Максим что-то говорит, Алина о чём-то шутит, но все их слова проходят мимо Лизы, думающей только о том, что ей нужно успеть дать интервью репортёрам и заскочить в женскую раздевалку перед выступлением Камилы. Когда ведущие отпускают её, она чуть ли не падает, выбегая с арены в нужный коридор. Шеф, которого она посвятила в свои намерениями, не стал ничего говорить, лишь довольно улыбнулся и уважительно кивнул головой – сильнее этого одобрения, поддерживающего в её грядущем поступке, были только улыбающиеся глаза Камилы, которая сегодня утром смогла съесть половину тарелки каши, пусть пока что не без помощи Лизы. Стоит ей появиться перед журналистами, как те мгновенно забрасывают её вопросами. Лиза осторожно отвечает на каждый, мысленно вымаливая всех и каждого спросить наконец то, что они точно хотят. Не одна она знает свою историю. – Лиза, скажи, пожалуйста, ты видела вчерашнее интервью Яны Рудковской? – Спрашивает Дмитрий Кузнецов, получая самую широкую улыбку от Императрицы. – Да, – кивает она, переключая всё внимание на него. «Давай, дружочек-скандалист, не подведи» – мысленно просит его Лиза, пытаясь скрыть огонь в глазах. – Прости, если я буду не корректен, но Яна высказалась о лишнем весе Камилы, и все мы понимаем, что это нормальная стадия взросления, но именно ты, наверное, понимаешь Камилу как никто другой. Согласна ли ты со словами Яны Рудковской и что бы ты посоветовала Камиле? Все журналисты навострили уши и динамики диктофонов в сторону Лизы. Девушка сделала вид, что задумалась, а затем решительно выдохнула. *** – «Камиле я бы посоветовала не обращаться внимания на ту грязь, что ней говорят некомпетентные люди, а Яне Рудковской – закрыть свой рот. Большое спасибо, у меня всё!» – Зачитала Камила отрывок из статьи, буквально взорвавшей интернет, и подняла довольные глаза на Лизу. – Что-нибудь скажешь? Они расположились на кровати в номере Камилы, наслаждаясь совместными минутами отдыха перед походом в пресс-центр для обсуждения их программ со всеми спортсменами, тренерами и представителями федерации. – Ты так вкусно пахнешь мятой, – промурлыкала Лиза, целуя лежащую на ней Камилу в шею. Камила захихикала от щекотного прикосновения сладких губ девушки к своей коже и крепче обняла её. – Эй, я вообще-то думала, что ты попытаешься оправдаться, – просмеявшись, выдохнула Камила, широко улыбаясь. – За правду не оправдываются, – подмигнула ей Лиза, целуя наконец такие любимые губы. – Это ты Сихарулидзе и Когану скажешь через пятнадцать минут, – рассмеялась Камила. – Я тебе по секрету скажу, что Шеф передал мне их восхищение моей смелостью и благодарность за защиту юного достояния страны. – Правда? – Камила забавно округлила глаза, рассмешив этим Лизу. – Ага, – кивнула Лиза и вновь поцеловала Камилу. – Так, ладно, нам пора выбираться из этого рая на земле, иначе прослушаем, какие мы с тобой классные. – Боюсь, не услышу сильно восторженных комментариев, – смущённо пробормотала Камила, надеясь, что Лиза не услышала. Но Лиза услышала. Она быстро притянула не ожидавшую этого Камилу к себе, заглядывая в прикрытые веером ресниц глаза. – Хэй, Кот, отставить неуверенность, помнишь? – Мягко сказала она, проводя ладонями по волосам девушки и останавливая их на её лопатках. – Вспомни, что ты только после операций, и они все это понимают. Ты выступила так, как в подобных обстоятельствах не смог бы никто. И ты была восхитительна. – Спасибо, – осторожно улыбнулась Камила, медленно растягивая губы в свободную и широкую улыбку. Карие глаза постепенно размешивали в своём горячем шоколаде пока одну ложку сахара, но сладкоежка Лиза готова сделать всё, чтобы вернуть им прежнюю сладость и уверенность. – Не за что, моя красота красивая, – шепнула Лиза, потеревшись кончиком носа о её щёку. Камила хихикнула и оставила на щеке Лизы поцелуй. – Одеваемся наперегонки, кто последний, тот прыгает четверной тулуп на первом старте! – Вдруг воскликнула Камила, прыгая к шкафу. – Чертовка! – Беззлобно воскликнула Лиза, подхватывая задорный смех и игру Камилы. Сегодняшнее утро – только первый шаг на длинной дороге восстановления Камилы, как физического, так и ментального, однако она нашла в себе силы и смелость сделать этот шаг, и это – огромный прыжок к успеху. В душе Лизы разливается тепло за две спасённые жизни – маленькой Камилы и той самой девочки из Глазова, когда-то растерзанной её же, Лизы, руками. Одни – для тела, другие – для дела, третьи – для Души. Три в одном – идеальное сочетание и находка, и сердце Лизы делает проигранный в игре Камилы четверной тулуп, когда она понимает, что это золото оказалось в её руках. Она – самое ценное сокровище, и Лиза будет возвращать Камилу на её шар каждый раз, когда кто-то посмеет выбить его из-под её ног.