Идиотизм

Пытаюсь поднять голову — не выходит. Вытянуть руку — не могу. Рассмеяться над самим собой за мою неуклюжесть — я едва складываю губы в подобие вымученной лошадиной улыбки, но не издаю ни звука. Бежевый потолок белеет размытым пятном, вон, из угла ползëт гадкая трещина, и прямо надо мной, будто издеваясь, висит открытый плафон люстры с пустым чëрным патроном. Сколько человек нужно, чтобы сменить лампочку? Я вновь усмехаюсь, вспоминая эту нелепую, невесть как въевшуюся в память шутку. И что мне теперь делать? Затылок и спина неплохо так ноют. Не живи я в квартире совершенно один, на грохот бы точно кто-нибудь прибежал. Внëсся в проход с круглыми глазами-блюдцами, а тут я. «Лежит безжизненное тело на нашем жизненном пути…» С раскинутыми в стороны руками и нелепой улыбкой на пол-рожи от очередного всплывшего в памяти анекдота. «Я крайне серьёзен в любом деле, которым занимаюсь.»: написал я как-то в анкете работодателя, и теперь вижу, что откровенно наврал сам себе. Надо же было так неуклюже пошатнуться и навернуться со стремянки прямо затылком на пол… А после мысленно гоготать с этого ещё добрых минут пять. Что делать-то теперь? Вновь я подступаюсь к этому вопросу, как к хорошо выстроенной оборонной крепости. Я и пальцем пошевелить не могу. Прикован к полу, расплылся, как мешок мусора, набитый овощными очистками. Кричать? Я ещё раз, правда, особо не надеясь, попробовал пошевелить губами и издать хоть какой-то звук, но вновь провалился. Ни писка. Холера. Телефон в кармане. Хоть бы кто-то позвонил! Впрочем. Если и позвонят, как я им отвечу? Это умозаключение ненадолго спустило меня с небес на землю. Хи-хи, буквально — с небес на землю… Я совершенно один. Без связи, без голоса, парализованный и жалкий. Один. Ненадолго мои мысли стихли, и я чётко почувствовал, как моë сердце неожиданно подскочило и с новой силой больно забилось в груди. Так ещё и, кажется, я начал замечать, как бежевый потолок с серой трещиной внезапно начал рябить и подрагивать, словно кто-то вертел под солнечным светом осколки пивных бутылок. …Чего я, собственно, смеюсь? Потому, что мне и правда смешно? Я замолк на пару секунд, с усилием всматриваясь в изгибы рассохшегося потолка. Решил подобным экзотичным способом проверить, рассмеюсь ли я на этот раз. Провел глазами от одного угла до другого и… Улыбнулся. Хотя, это скорее был нервный, сводящий скулы оскал, нежели привычная непринуждённая ухмылка. Я не могу сосредоточиться. Всё плывёт и размазывается, как испорченный дождём холст художника. Темно, хотя из-за занавесок бьёт яркий дневной свет, назойливо звенит в ушах, хотя вокруг царит гробовая тишина, и сердце бьётся всё быстрее и истеричнее. Я уже дышу ртом, чтобы хоть немного сбить нестерпимый жар. Херовеет и прижимает так, что я бы закричал, сумей я заставить свои голосовые связки заработать снова. Что я, что… Смерть? Да нет, я накручиваю, какая… о чём я? Просто паника, просто надумываю, я просто трус. Я просто трус. Я успел похоронить самого себя, находясь на высоте третьего этажа над землёй. Вот же уметь надо, а, хе-хе… Мама всегда говорила, что я склонен искать проблему там, где её нет. Вот и сейчас так же. Я просто позову на помощь, вызову скорую, меня отвезут в больницу, и… …До телефона я так и не доберусь. Я мог бы простым нехитрым движением вынуть его и набрать нужный номер, но… Я сглотнул слюну и нерешительно всхлипнул. Потом ещё раз. Не от боли или страха: в голове всё никак не укладывалось, что я скоро засну навечно, так что я не боялся. Но то, что я оказался в столь глупом и отчаянном положении из-за какой-то кривой стремянки… И собственной глупости… К тому же, если я умираю, если мне и правда скоро стоять перед апостолом Петром, выжидая скорейшего отправления в ад, где же чёрт возьми вся та жизнь, что должна сейчас цветной вереницей проноситься перед моими глазами? Хоть одно вялое воспоминание? Я что, так много прошу? Просто вспомнить что угодно, убедиться в том, что я прожил не зря, что любой, кто меня знал, расскажет обо мне что-то большее, чем: «О, я помню его! Жаль, он умер такой глупой смертью, представляешь — упал с лестницы головой вниз, пока пытался поменять лампочку. А потом его труп нашли весь в слезах и со сломанным хребтом. Бедный парень. Умер молодым.» О, Господи, неужели ничего?! Ничего? Ничего… Ничего. Я закрыл глаза и тяжело вздохнул. Как и всегда, когда я отчаянно стараюсь в эксренном порядке вытянуть из омута свои собственные воспоминания, на ум не приходит абсолютно ничего. Пустота. Собаке — собачья смерть. Во сколько я умру? Стрелки часов мелькают слева-сверху от меня. Но время я не вижу. Или вижу. Но не в состоянии понять. Какая из них часовая, а какая?.. Вот та, что длиннее… Как она называлась? Не помню. И третью не помню. Слышу только мерное постукивание механизма за стеклом. Прямо как моё сердце под тонкой кожей. Тик. Так. Тик. Так. Мне хочется спать. Если всё равно умирать, что в этом плохого? Немного вздремнуть. Говорят, перед смертью не надышишься. А выспаться перед смертью можно? Захотелось проверить. Вдруг выйдет. Я проснусь на пару секунд уже глубокой ночью, чтобы ещё раз обнаружить своё одиночество и умереть в панике и диком ужасе. Губы сами свернулись в блаженную улыбку. Да, это было бы прекрасно. Истинно хорошо. Я закрыл глаза. И уже сквозь тяжёлую, вязкую дрëму, услышал вдруг какой-то скрип… — Растяпа! Я двадцать раз тебе напоминала, закрывай дверь на ключ, пока тебя одним прекрасным вечером не обокрали какие-нибудь… Цыгане! Так и знала, что приду, а ты опять благополучно пропустил всё мимо ушей… Эй, ау! Ты что, ещё и спишь до сих пор?.. О, Боже мой! Что здесь случилось?!