полчаса, прежде чем забрать сэмми домой

— у меня не получается, минхо, — заявляет в один день крис, когда он с минхо сидит на заднем дворе своего дома на веранде. — мне кажется, ничего не выходит. — ну и чёрт с этой дверью тогда, — минхо в солнечных очках глядит на небо, на заходящее солнце. через очки оно тусклое, неприметное, но спокойное. — подумаешь, поменяем. потом когда-нибудь. а пока с открытой ванной поживём. крис усмехается, но отрицательно мотает головой: не в этом дело. он поворачивается к минхо, вытягивая губы в продолговатую линию — настолько ровную, что ждёшь, когда же её прямота извернётся в кочку или нечто зигзагообразное. — я о сэм, — поправляет он. отдалённо проезжают машины, но пока в их районе тихо. сегодня вечер понедельника, рядом зудящий вторник, поэтому мало кому есть дело до развлечений. погода поглаживает уставшие руки материнским теплом; солнце золотит зелёную листву, и она причудливыми закорючками падает на траву. тени играются, тени сливаются воедино, поглощают в темноту немного выцветшую жёлто-зелёную детскую качельку. над навесом веранды щебечут неизвестные птицы: то ли хотят спуститься под неё, в благоговейный тенёк, то ли остаться на проводы ещё одного дня. — конечно, о сэм, — минхо приспускает очки на кончик острого носа, узнаёт время на наручных часах. его медовая кожа загорела сильнее, и от ремешка часов остался забавный тоновой браслет. — у нас есть как минимум полчаса, чтобы поговорить о ней, прежде чем она раздробит себе все колени у ханны и мы заберём её домой. — колени, — охает крис, будто бы это гвоздь вечерней программы их семьи. — с тем количеством пластырей, которые ты ей купил, единственная угроза — нехватка кожи, которую можно драть. сэм часто падает, потому что быстро бегает. она вообще всё делает быстро, и очень этим напоминает криса. ей как можно скорее нужно успеть стащить телефон у папы-криса, чтобы засунуть его в морозилку, затем умолять папу-минхо выпустить её с дори погулять во двор, скрыться через улицу в доме подружки и играть с кошкой, и по дороге, разумеется, упасть не меньше двадцати трёх раз — минхо посчитал, что за последнюю неделю царапок на девчачьих коленках числилось столько. крис корил и корит себя за то, что сохранность сэм — одна из неподвластных ему вещей. то есть не на сто процентов и даже не вполовину. — но она будет драть. — конечно, это же сэмми, — минхо любит произносить имя на корейский лад, с акцентом, который ему так и не удалось вывести из английского, — может, всё ещё на подкорке сознания жалеет, что не назвали её суён или суа. — и телефон она твой точно разобьёт скоро, клянусь. крису жжёт смартфон в кармане. да ну, подумаешь, новый купит, если сэм разобьёт. а новую сэм он где достанет? у минхо всё на словах и в интонации просто, как будто он может телепортироваться к ней прямо сейчас и заслонить собой от всех опасностей. — минхо, — снова зовёт крис и звучит необычайно мягко, словно становится перед хёном. — у меня, наверное, не получается быть отцом так же хорошо, как у тебя. — извини? — минхо снимает очки, откладывает на стеклянный столик между их близко стоящими друг к другу плетёными садовыми креслами, где прохлаждается лимонад. он кислый, но их семье нравится всё отличное и отличное от обыденного. — это твой новый уровень комплиментов, чтобы я не скучал после свадьбы, или что? крис фыркает — реакция сама рождается в разговоре с минхо, как чихнуть и закрыть глаза. — и с чего ты так решил? — отдаваясь в надёжные лапы щепетильной темы, минхо щурится, наводя фокус не то на криса, не то на выведенную им проблему. — просто... это не просто. ей уже давно не шесть месяцев и не три года, а я ментально где-то там, когда ей был чистый ноль. крис визуализирует, как кудрявые волосы сэм на её детской голове путаются, когда она в пелёнках, как она кусает всё подряд и плачет от прорезающихся зубов, как она делает первый шаг, роняя собственное тельце на пол, как обзаводится друзьями в танцевальном кружке и как впервые выступает на скромной сцене. — знаешь, я-то всё это прошёл. а как ей помочь — не знаю. то есть... всё бесполезно. она всё равно оступается, обижается, плачет. — чанни, — мужа минхо тоже именует на корейский манер, несмотря на то, что теперь они живут на совсем другом материке. — сэм, кажется, человек? что же ей, как дурочке, скакать повсюду исключительно от радости? орать о том, как она любит этого своего соника и чармандера? чанни, дай ей испытывать эмоции: всю их силу и весь их спектр. ты чего? — я её люблю, — крис сам звучит по-детски, словно болтает о любимой фигурке супергероя, — хочу, чтобы она была счастлива. — ей и с разодранными коленями неплохо, — уверенно заявляет минхо, — во всяком случае, обо всём она расскажет своему будущему психотерапевту. — и как-то зло смеётся от этого, пугая криса чуть ли не до чёртиков. минхо не притворяется равнодушным, вовсе нет. поверьте, пусть так выглядит, но это он проверил её детский рюкзачок с рисунками нот и наушников на наличие всего необходимого как минимум десять раз, а как максимум — запомнил точное расположение всех положенных вещей до того, как сэм поедет к тёте. это он оставил записку ханне, чтобы сэм не ела много сладкого, даже если захочет, — у неё потом болит живот. к слову, это он, минхо, который следит за временем возращения дочери так остервенело, что подсчитывает каждую секунду, мысленно сдвигая себя и криса ближе к саманте. нет, он не рихнулся, он такой же отец, как и человек напротив него. они оба отцы с общим ребёнком. несомненно, они разные, как треск цикады и писк комара, но вещь, неуловимая, солнечным зайчиком печатающая следы на стенах, требует признаниях обоих. — сэм пять лет, — говорит минхо. — но мне тоже, чанни, мне тоже кажется, что ещё вчера её не было. и — не выросла. и всё ещё не ходит и не может петь эти попсовые песни или осознанно танцевать под твои. или стучит себе той тупой погремушкой по своей башке. боже мой, я надеялся, что эта дурость не на всю жизнь. но теперь с клептоманией, касающейся конкретно твоего телефона... он умилительным образом каждый раз, заводя разговор о сэм, разбалтывается до состояния торговцев на рынке и за бесценок — это потому, что от слово «бесценно» — делится ребяческой радостью о ребяческой радости, будто бы не сэмовы приключения рассказывает, а свои. — ...и вот, да, — подводя итог или отдалённо намереваясь сделать это, минхо на крупную руку криса кладёт свою ладонь. — я понял, что будь ей двадцать пять, мне будет казаться, что ей ноль. и этим нулём, он же круглый, как буква «о», окружены все воспоминания о ней, которые ещё предстоят. только этот ноль может в себе всё держать. ни одна другая цифра, тем более восьмёрка, — ты вообще видел, как она извивается и душится? — его не повторит. — я не представляю, что ей может быть двадцать пять, — для криса подобные слова — вера в плоскую землю. — и я, — минхо улыбается. — но через двадцать лет — будет. а через двадцать один станет двадцать шесть, и она отметит этот день рождения в кругу друзей или своей семьи. в детстве ты вырастаешь для игрушек, и относительно тебя они — мелкие, мягковато-незначительные. потом, если выходит так, рождаются у повзрослевшего дети, и он для них — фигура год от года всё меньше и меньше. наверняка чуть-чуть незначительная в каком-то смысле. — я имею в виду, что однажды сэмми будет счастливой и без нас, и не благодаря нам. крис переворачивает руку, чтобы его большая ладонь соприкасалась с маленькой ладонью минхо полностью. — но пока ты возишь её в кино, катаешь на спине, покупаешь ей лего-конструкторы и разрешаешь смотреть «покемонов», я думаю, она счастлива, — минхо заботливо поглаживает пальцами тыльную сторону ладони, разводя линии по костяшкам. — так что давай будем считать, что у нас всё получается. и у тебя — в особенности.

***

сегодня крис заберёт сэмми от ханны ровно в семь и ближе к восьми вечера они поужинают самгёпсалем, рисом и, только потому что так захотела сэм, одолеют миску фруктового салата, хотя минхо до последнего будет отбивать традиционный корейский ужин. их шуточная перепалка закончится догонялками и заливистым детским смехом. чуть позже, около одиннадцати часов вечера, крис уложит сэмми спать. привычно назовёт её «волчок», выслушает очередную авантюру с соседским мальчиком и тайны, которые поведала ей тётя ханна. затем споёт что-то из — как любит выражаться минхо, — «своей скелетницы», неизданных треков, чмокнет в лоб и посидит с ней до тех пор, пока она не засопит, обнимая игрушку акулы из «икеа». он спустится к минхо, одетому в пушистую коричневую кофту, читающему книгу о сектантах или отмороженных убийцах, погладит сидящего рядом дори, рухнет тяжёлой головой на плечо минхо и закроет глаза. представит, что сэмми двадцать шесть лет или чуть больше и она поёт любимую с детства песенку о лебедях собственному ребёнку. нечёткая картинка обретёт точность в детстве, когда крис вспомнит, как, склонившись над его кроватью, мать рассказывает сказки о космосе. легко свяжется фантазия с минхо и его мамой. ежедневно укладывая ребёнка спать, они мысленно прощаются, уходят в какое-то далёкое прошлое и всё своё счастье, что в этом заключённом возрасте нуля, начала, старта истории целого человека содержится, отдают ему, ей, им — детям. давным-давно мама и папа криса переживали, будет ли он счастлив в будущем. если он получал неуд или сильно заболевал, они пугались, но всегда выкручивались, всегда ставили на ноги и давали место для бега. сейчас, крис считает, сейчас он счастлив настолько, насколько его родители были неспособны мечтать. вместе с минхо и теми кольцами, которые их жизненные пути состыковали, с сэм и её фамилией, собранной из двух, и вообще ей самой, собранной из воспитания двух — её дурашливой вредности, кудряшек, юркости и доброты. должно быть, в будущем у сэмми будет что-то такое, благодаря чему она сможет чувствовать себя так же, как крис чувствует себя, лёжа на плече у минхо в большом сиднэйском доме. и с этой мыслью крис, наконец, засыпает — под греющие поглаживания минхо по предплечью.