Ваниль

      Прохладный воздух ночи обволакивает, пряча в руки свои колючие. Забирает и боль, и печаль. И горькую обиду на весь гремучий мир.       Он отнимает последнее, что жить даёт, дышать полной грудью.       Забирает градусы, которые она в себя вливала на протяжении нескольких часов. Как будто глотка не горела от палёной водки. Как будто пузырьки не щипали горло. Будто не было ничего.       А может, ей опять привиделось?       Может, ей показалось снова?       Может, всё это — лишь мираж в закрытом мрачном сознании бедной куклы Барби?       Внешне она всего лишь кукла пластиковая, и не больше. Розовые шмотки, губы как у утки, и волосы в запутанных колтунах, пальцами не прочешешь даже. Будто кто-то, упорно сидя, вязал тонкие узляки.       Она сидит, смотря куда-то вдаль с высокого балкона. Может, привидится ей счастливая весна и просветы зайчиков, что солнце дарит.       Кто знает?       Правильно: никто.       У неё в душе только мрачность зимы холодной и безликой в каждом из сезонов года. Будь то лето жаркое или холодная весна.       Если присмотреться, то увидеть можно, что глаза-то у неё живые.       Лишь чутка стеклянной пылью припорошены, как первым снегом желто-огненные листья золотых дорог. Она совсем не кукла. Чувствовать умеет и даже ломаться как пластмасс. Она живая. Она дышит так же часто, как любой другой. Тогда почему все считают её лишь оболочкой красивой и тупой?       Почему все считают вещью, когда она упорно человеком хочет быть?       Вопросов очень много, что не сочтешь. Их тысячи, наверно, а может, целые десятки миллионов. А ответов всё тот же ноль. Все это — рефлексия романтики по-пьяне, так она сама себе часто говорит. Только рефлексия — это жизнь её, потому что ей игрались, продавая левым мужикам.       И ноги, руки у неё не настолько идеальные, чтоб Барби звать, потому что на них шрамы уродливые и на ощупь мега фу. Где-то она сама резала себя, где-то ей помогали, пока ночами за бесценок её ебали.       Но факт один, она же слишком порченный товар для куклы, тогда почему её так зовут?       Она знала, куда шла, но не знала, что здесь нужно заново переломать только сросшиеся кости, чтоб снова их уже правильно срастить. Не знала, что придётся отрывать от себя кожу тонкой тканью, чтоб снова новой стать. Всё казалось куда ведь проще. Всё казалось совсем другим, а теперь она сидит, не зная, куда от беспомощности ей сбежать. Действительно не знает, потому что от себя прежней отрекаться слишком больно.       Слишком кропотливый труд.       Себя будто надо перестать жалеть, но сколько нужно ей терпеть?       Сколько в подушку нужно рыдать ночами, вцепившись зубами в собственное мясо губ до крови?       Огласите кто-нибудь полный срок.       У неё внутри и так развалины развалившихся детских мечт, что похожи на замки тех принцесс, о которых вещают вечно в сказках, придуманных подлыми романтиками. Она всего лишь девочка, что вырасти не успела и всю душу нитками сшила уже не раз, не два, а несколько сотен раз. А всё потому, что люди бездушные твари, раздирающие своими жирными руками тонкую материю души.       — Поебемся? — в пустоту, да в тишину.       Будто ей не стоит это ничего.        А на самом за громким безразличием просьба, почти что крик о помощи, чтоб помогли пустоту закрыть. Чтоб боль уняли и всё забрали. Чтоб раз и навсегда. Только желания никакого нет, просто это попытка изнасилования себя очередная. Всё это бред, чтоб себя забыть в руках чужих. Хоть в грубых. Хоть в нежных. Плевать с высокой колокольни. Лишь бы только жить моментом, на прошлое не смотря украдкой. Лишь бы не помнить только, что когда-то она была девочкой с душой, которую по кругу не раз пускали, пока визжала и кричала, чтоб отпустили. Чтоб тело не оскверняли. Чтоб не помнить только слезы горькие, обжигающие солью, жаль, только не наркотой.       — Если хочешь, то ок, давай, — голос рядом не пугает.       Только Бог ведает и знает, сколько они вдвоём уже вместе просидели. Каждая всё думает о своём. Каждая всё мыслями изводится.       И каждой от реальности надо убежать.       Она улыбается широко, что кажется — сейчас рот порвёт. Улыбается, потому что ирония какая. Она не хочет, но предлагает. И тем более ей по душе совсем другие, но она ведь с ней здесь сейчас, так что мешает? За всё всегда платить надо по счетам.       А когда нечем, тело — разменная монета.       — Не хочу, — безразлично, и даже не поворачиваясь на ту, которая рядышком совсем сидит.       Будто её здесь нет.       Будто она с пустотой глаголит в секунды эти.       А Даша вздыхает, потому что разбираться в чужих тараканах ей не очень хочется. Ей они не нужны. Она сюда не за отношениями и дружбой. Она здесь ради себя, чтоб своих тараканов выгнать из-за стола, за которым они мирно хлещут чай из вечных мыслей. Но почему-то не уходит. Почему-то ждёт, пока Барби что-нибудь ещё тихонько скажет. Может, стоит всё списать на бухло, откровенно говоря, хреновое. А может, на жалость свою безмерную, потому что её — история это правда жесть.       Такого даже врагу не пожелаешь.       — Захуем тогда предлагаешь? — тоже безразлично.       Ей по факту всё равно, но поговорить с кем-то здесь нормально — это из ряда вон. Почти что невозможно. В этом сезоне собрались откровенные уроды, да и она сама не лучше, если честно. Просто эта кукла, она другая.       Она немного лучше, чем все они.       — А че ещё делать? — не то чтобы Диана не понимает. Или чего-то там не знает. Просто единственное, что у неё нормально получается, — это трахаться, выбрасывая все из головы.       Пусть не всегда приятно.       Пусть не всегда это хорошо.       Но так ведь проще.       От реальности сбегать — это её коронное, как Милин бросок через прогиб. Она так живёт всю осознанную, ну, или не очень, жизнь. А все эти разговоры… Все эти психологи. Ей нихуя это не помогает.       Все это блеф.       Ей бы меф в ноздри и мужика погрубее, чтоб вытрахал всю дурь. Чтоб до синяков и желания сдохнуть уже с утра. Она не мазохистка, нет, просто с этой бесовщиной внутри себя жить невозможно. Это раздирает до показавшихся наружу органов, что сгнили, кажется, уже давно.       — Говорить не пробовала? — Даша её, возможно, понимает.       Возможно, отчасти так живёт.       Отчасти лишь потому, что трахаться со всеми подряд точно не её. Но от реальности бежать это классно, скуривая косяк в своей одинокой безликой хате. А потом догоняться дешёвой водкой ещё веселей.       — А людям разве не тотально похуй на твои разговоры? — и на этот раз обернувшись назад.       На этот раз смотря в глаза той, которая полулежит на маленьком плетёном диване. И рассматривает ее в свете Луны и ламп. Есть что-то в этой Поцелуевой, что ворожит. От неё не так противно, как от гребучей Грац. От её взгляда не хочется выблевать кишки.       С ней спокойно, просто — вот и всё.       Может, она и отпиздить может за любое кривое слово, но как же всё равно. Главное, что к ней она нормально. Главное, что с ней она человек, а не животное из клетки, где они сидели в свой первый день. Диана, как маленькая девочка, чужим голубым глазам верит, ведь теперь прозрачные как стекло.       Верит, когда не видит осуждений вздорных.       Верит, когда видит безразличие и только.       — Тут ты права. Всем всегда на всё похуй. А кто говорит обратное, тот пиздабол, — глаза только на секунду прикрывает, а потом сканирует взглядом снизу вверх поломанную игрушку перед собой.       И почему-то небезразлично ведь.       Почему-то внутри что-то отзывается на чужие разбитые глаза и расширенные зрачки.       Даша за руку хватает Адаменко и дёргает в свои объятия. Та поддаётся охотно, будто пластилин. Будто с ней можно делать всё, что хочешь. И она позволит, не пикнув ни разу даже. Ни буквы не проронит. И это почему-то бесит, подогревая кровь.       Почему после всего она не сопротивляется?       Почему после всего зубы не отрастила?       Почему всё ещё такая слабая, когда должна быть сильной и не позволять с собой так обращаться, а?       Не то что Даше есть до этого дело, просто не наплевать как на всех других. Просто у неё под ложечкой сосёт, а зубы скрипят от злости, когда она думает об этом мудаке, сотворивший с ней такое.       Она в её руках хрупкая совсем. Будто кости — и больше ничего. Она её не жалеет, нет. Просто она знает, что такое не по своей воле. Просто она знает, как больно после первого раза. Но представить не может, каково оно после множества десятков. Это заставляет желудок скручиваться в мерзких судорогах, а желчь копиться, чтоб в один момент всё выблевать, стоя на коленях перед унитазом.       Мерзость какая, Господи.       Она обнимает хрупкую девушку за талию двумя руками, голову опустив ей на плечо.        Обнимает так, как никого и никогда.        Это вообще впервые, потому что настолько раскрошившихся за свою жизнь она не видела. Она не видела ни разу скелет без души. Точнее, с выдранной душой. Она в Диане видит зияющую дыру там, где должно сердце биться. Будто так и быть должно. Только нифига, ведь у каждого должно быть оно на месте и биться как сумасшедшее, гоняя кровь туда сюда. Вот, например, у неё — есть душа.       Да, измотанная порядком.       Да, еле-еле трепыхающаяся.        Но есть.        А у Барби будто вырвали наживую, вот и болит.       Чужое одиночество понимать слишком сложно. Да и не нужно Даше. Но как пройти мимо того, по ком душа черствая всё-таки слезами обливается? Даша не понимает, если честно, потому что она пыталась. Правда пыталась, но не вышло ни фига.        Пройти мимо Барби — значит предать саму себя.       Даше в своё время не помогли. В своё время предали все. А она так все-таки не может, как бы ни кричала, что на всех ей все равно. Преданный однажды верит лишь сильней. Она Адаменко целует в щеку, пока та глаза прикрывает и расслабляет свои кости в чужих руках. Она спускается к уху, обдавая пьяным дыханием, и почти что слышит биение чужого сердца, но не души.       А трахаться без души - это не для Даши.       Трахаться без души - это очередное изнасилование самой себя.       От того руки ниже не опускает, хотя, наверное, в теории, все-таки бы могла. Держит дистанцию, даже когда чужую шею пробует на вкус. Даша сцеловывает каждое страдание, надеясь, что поможет не секс безликий, а нежность, которая им всем нужна.       А у Дианы слезы на глазах застыли прозрачной плёнкой.       И раз моргнешь, тут же всё порвешь. Плакать ей не хочется. Не хотелось никогда, но что поделать, если болит рана в груди, что зияет огромной такой дырой. Что поделать, если Даша своей нежностью только убивает, даря понятие, что можно нежно с ней?       Адаменко не от возбуждения рассыпается в чужих руках как песок сквозь пальцы, нет.       Она рассыпается, потому что Даша её ломает, пытаясь починить.        Слезы рекой по щекам стекают. Они жгут губы искусанные до красноты. Жгут щеки. И даже, наверное, выжигают ей глаза. Мир для неё серый, почти что чёрный, с еле заметными всполохами бело-серых оттенков света, как проблески надежды в январе. Но с Дашей этот мир и вовсе становится неправильным, искажённым донельзя лишь потому, что понятие в сознании продирается сквозь тернии к звёздам.       Понятие того, что с ней нежным можно быть. Понятие того, что она это всё-таки заслуживает.       Она ревет, а Поцелуева с закрытыми глазами целует шею. Щеку. Добирается куда только может. Куда только позволит сама себе. Чуть пальцами гладит талию узкую совсем.       Кости ведь, чего хотели?       И самой бы заплакать в пору, только не сейчас. Только она держит. Держит себя на поводке из последних сил. Тянет за шею так сильно, как только может, чтоб до хруста, чтоб только не рыдать.       А от Дианы ведь ванилью пахнет.        От неё запах этот ощущается не настолько приторным. С ним расставаться ей не хочется. Его хочется ощущать там, где спишь. Он как-то незаметно убаюкивает вместе с чужими редкими всхлипами. Пусть плачет. Может, выплачет хоть часть десятую того, что терзает.       Может, Даша ей поможет, сама того не хотя.       Она ведь не говорит ничего, хотя в теории могла. Она просто обнимает, показывая, что есть за что бороться. Что нужно просто перестать всем позволять вытирать ноги об себя.       Диана для неё не тряпка, она, наверное, самый слабый сильный человек.       Она таких не видела и не увидит больше. И слава Богу, потому что это ужас жизни с запахом ебучей шмали.       — Барби, а ты совсем не Барби ведь. Ты этого не заслужила, - и взрыд чужой уже как вой.       Рыдания и тряска тела в её руках, пока она только крепче обнимает. Пусть слышат. Пусть обсуждают. Пусть хоть тысячу раз скажут, что Диана нытик, шлюха, да кто угодно.       Для Даши она слабый сильный человек.