Мы — зодчие земли, планет декораторы

Чему Роджер поражался, так это тому, как легко этот другой Роджер находит со всеми общий язык. Заходишь в квартиру на Мыловаренной, снимаешь ботинки — а Роджер Кит уже болтает с Ником-Больше-Не-Мейсоном на кухне и спорит про то, какие отравляющие вещества смертоноснее — зарин или фосген. Или вообще старый добрый хлор. Или берет у Дэйва Гилмора альбом и кусок угля, чтобы порисовать, а потом Дэйв Гилмор начинает долго и обстоятельно рассказывать, что иногда играет на гитаре, для души, не для работы — все-таки гитарой себе на хлеб не заработаешь, а стоматология — это профессия, в которой точно будут деньги. Сам Роджер и с Ником-то начал заговаривать спустя месяц знакомства, наверное. И это с Ником, который рубаха-парень, которого хлебом не корми, дай рассказать анекдот или потравить байку о том, как в университетские времена он увлекался автогонками. А уж для того, чтобы начать перекидываться с Дэйвом Гилмором чем-то, отличающимся от «привет — я к Рику — надеюсь, тебе норм, что я бываю у тебя — пока», ему и вовсе потребовалось полгода. Не то, чтобы Роджера это злило: скорее, расстраивало. — Можно, я тебя нарисую? — Роджер Кит лежал на животе, болтая ногами кверху. — Я попросил у Дэйва бумагу и карандаш с клячкой, про краски даже не заикался, и про уголь с сангиной тоже. Но он сказал, что ничего из этого нет, но он обязательно после работы возьмет мне и карандаш, и хороший альбом, а пока дал мне свою записную книжку, чтобы я почеркал, и ручку перьевую. Он такой хороший, ты просто не представляешь. — Охотно представляю, — сказал Роджер и уселся на стуле, скрестив руки на груди: вновь занял боевой выжидательный пост. — А зачем тебе меня рисовать? Чем тебя стол не устраивает, например. — Стол простой и у него простые формы. А у тебя очень интересное лицо. Да и к тому же, я бы хотел тебя запомнить. Чтобы потом вырвать страничку и держать у себя. — Ты так говоришь, как будто я скоро умру. Или что нас всех посадят. — Ну, всякое может случиться же. Не обязательно посадят: вдруг, скажем, прямо сейчас, в эту самую минуту, в космосе летит огромный метеорит, который направляется в нашу сторону. Он пройдет через атмосферу и врежется в этот дом с огромной скоростью, и мы погибнем на месте. — Ты о таком не думай, жуть же, — Роджер передернул плечами. — Но рисовать — ладно. Рисуй. Только потом мне покажи. — Только постарайся не двигаться, а то ты мне все собьешь. Я пока не очень хорошо умею схватывать человеческие лица с натуры. Вообще, Родж мог сидеть, как истукан, и не двигать ни одной мышцей лица: обычно, когда он так задумывался, ма пугалась и трясла рукой прямо перед глазами. Но одно дело, когда ты хочешь сидеть неподвижно сам, другое — когда просят. А третье — когда с тобой при этом еще и пытаются разговаривать. — Я когда разговаривал с Дэйвом с утра, он еще собирался на работу, узнал, что у вас даже есть свое название, — разглагольствовал Роджер Кит, с интересом что-то расчерчивая ручкой. — Я думал, вы вообще без названия. — Ну, без названия — это не солидно, — Роджер пытался вообще не шевелить губами. — А почему именно в честь Гая? Что это еще за Гай такой? — Тебе, что, не рассказывали?.. — Роджер округлил глаза и тут же получил обиженное «Ну я же просил не двигаться!». — Это же в школе проходят, по истории. И в учебниках есть. — Я же на домашнем обучении, забыл? Ко мне приходят преподаватели и сами читают лекции. А потом экзаменуют по этим же лекциям. — Ну Гай же. Гай Фокс. Человек, который пытался свергнуть правительство много-много лет назад. Он собирался взорвать это самое правительство к чертям собачьим, но его нашли — и приговорили к смертной казни. Но даже ее он сыграл по своим правилам: его собирались четвертовать и выпотрошить, и только потом повесить, но он спрыгнул с эшафота с петлей на шее. Рик говорит, это был один из самых смелых людей, которых только видела история. А его смерть ваши предки превратили в национальный праздник. Всякий раз, когда Роджер читал про него, по коже шли мурашки, и он представлял себе этого усатого мужчину, что принял смерть с полуулыбкой. Что он чувствовал в тот момент? Что вообще им двигало, и почему тогда, много лет назад, он решился на это? — И мистер Райт, — Роджер Кит все еще называл его подчеркнуто по фамилии, потирая начинающий сереть гипс, — считает, что таким образом вы продолжаете его дело и уважаете его память?.. — Ну да. — Ну, слушай, по-моему, это не очень. С точки зрения логики, — быстро сказал Роджер Кит, увидев, как Роджер начал хмуриться. — Я имею в виду, если вдруг кто-то найдет вашу документацию, все же будет сразу понятно. Если бы я вдруг собирал антиправительственную организацию, я бы назвал ее так, чтобы было вовсе непонятно, о чем речь. — Ну и как же? — улыбнулся Роджер краем рта. — Например, Розовые флюиды. Звучит красиво, а о чем — непонятно. — Возможно. Лучше скажи об этом не мне. Может, Рик тебя послушает. В ответ на это Роджер Кит лишь продолжал черкать бумагу. Роджеру интересно было наблюдать, как он это делает: какие-то бессмысленные каракули вдруг постепенно обретали детали, и в этом нечто с длинной загогулиной посередине, треугольником внизу и кругами по бокам постепенно начинал угадываться он сам. Такой, как есть. — Эй, у меня нос не такой длинный. — Я художник, я так вижу. — А если ты художник, то почему у меня один глаз больше другого?.. — Слушай, — обиженно начал Роджер Кит, но сегодня этой, бессловно, оскорбленной фразе не суждено было получить продолжение: дверь резко распахнулась. — Надо поговорить, — Рик был куда серьезнее, чем обычно. Покосился на Роджера Кита, навострившего уши, и добавил: — С глазу на глаз. Роджер слишком хорошо знал Рика, чтобы понять — сейчас он скажет какую-нибудь гадость. Так и произошло. Едва они оказались в комнате Рика, тот мгновенно помрачнел и принялся кусать губу, собираясь с мыслями. — Пацана надо кончать, — негромко сказал он. — Подожди, подожди, дай договорить. Я помню, что обещал тебе, помню, правда. Да я в последнее время даже и не против, чтобы он тут находился — ты прав, он смешной. Но ситуация изменилась. Взгляни-ка. Рик осторожно подошел к стене и, поманив Роджера рукой, выглянул в окно. У соседнего дома, который прекрасно просматривался, стояла до боли знакомая машина с синей полоской. Жандармы сновали, кто стоял на перекуре, кто выходил на улицу, копался в машине и заходил вновь и вновь. Кого-то из жильцов — очевидно, победнее — вывели и допрашивали, записывая с очень внушительным, почти каменным лицом. Толстый жандарм принялся трясти женщину в платке за плечи и отступил лишь тогда, когда она расплакалась. — Пацана продолжают искать, и бросили на это все армейские части, что в Сити. Видимо, простых служак уже недостаточно. Они перетрясли все фабричные районы, и теперь постепенно идут сюда. И они поднимутся сюда, Родж. И войдут. А я не хочу на виселицу. — Но ведь можно просто притвориться, что нас нет дома. Что все на работе, и вообще… Рик оборвал его и тяжело вздохнул. Отошел от окна и достал старый перелатанный чемодан, перевязанный той самой драной пеньковой веревкой. Из чемодана он выудил свой паспорт. Прямо на фотографии — Рик тут был еще молодой, слегка усатый и застенчиво улыбающийся в камеру — поперек лица стояла огромная красная печать. — Я бывший политический заключенный, Родж. Меня отпустили по амнистии, случайный подарок судьбы — так я бы продолжал куковать на нарах. Но пусть даже официально я свободен, я все равно числюсь в базах. А еще, именно потому, что я политический, я нахожусь куда под большим наблюдением, чем убийцы, воры и насильники. Потому что в глазах Империи я со своим несчастным политическим кружком представляю куда большую опасность, чем парень, который зверски перестрелял дюжину человек — слышал же про эту историю?.. Поэтому они пойдут именно ко мне. Они знают, где я живу, знают, что я не работаю… Стук в дверь — это вопрос времени. И я не хочу обратно в тюрьму, Родж. — Но ведь можно его спрятать, — выдохнул Роджер. — Не здесь, дома. — Ага, — Рик грустно улыбнулся. — Провести прямо перед жандармами. Вот он, смотрите. Я, правда, не хочу этого делать — может, я и правда ошибался, когда думал, что все, абсолютно все Барретты — прогнившая семейка. Но подумай даже не обо мне: я сам выбрал этот путь много лет назад. Подумай о Нике, которого наверняка тоже казнят. Подумай о Дэйве, которого мы в итоге просто подставим. И подумай о себе, Родж. Что скажет твоя мама, когда узнает, что ее сын — уголовник?.. Роджеру представилась тюрьма: серые бетонные стены, непрестанный смог, заключенные, выкашливающие собственные легкие, и каторжные работы. С утра до вечера. И плачущая, поседевшая, потерявшая последнюю надежду ма. Его передернуло. — Ты пойми, Родж, я сам не хочу этого делать. Но я не вижу другого выхода. — Выход есть всегда, — нахмурился Роджер. — Ты будто цепляешься за самый безнадежный вариант, который приходит в голову, если совсем опустились руки. — Ну-ну. У тебя есть идеи?.. Впервые за время, что они были знакомы, Рик спросил это не с издевкой. Он обеспокоенно сложил руки на груди и смотрел Роджеру прямо в глаза — для этого ему пришлось выпрямиться и вытянуть шею, высоко задрав острый подбородок. Как будто постепенно из ребенка, парня на подхвате, пацана, которому ничего серьезного не доверяют, Роджер становился равным. Взрослым. Взрослым, который панически думал, что делать. Фальшивые документы? Загримировать? Изменить внешность? Спрятать на чердаке? Господи, именно на чердак они же и пойдут в первую очередь. Он же ребенок. Погодите-ка… — А об этой пропаже писали в газетах?.. — спросил Роджер и тут же поморщился: глупо. — Я имею в виду, о причинах. — Да нет, — сказал Рик без особого интереса. — Просто написали, мол, пропал. Исчез и не вернулся. Но пацан исчез, очевидно же, что его кто-то похитил. Он не похож на человека, который часто бывает на публике. И в этот момент Роджера вдруг осенило. — Ну так с чего мы решили, что это похищение? — вдруг сказал он. — Сам подумай: парень с детства сидит дома, не выделывается, наверняка для взрослых, которые обсуждают с ним государственные дела, он должен казаться паинькой. Даже хоть для советника этого своего. — Ну и к чему ты клонишь?.. — теперь они будто поменялись ролями, и это Роджер должен втолковывать ему, казалось бы, очевидные вещи. — К тому, что вряд ли они думают, что это похищение. Сам подумай, у кого хватит наглости при свидетелях ворваться в одно из самых охраняемых мест Империи и похитить первое лицо государства? Они наверняка считают, что он сбежал. Сам. Ему как раз четырнадцать, он подросток. Который внезапно взбунтовался, решил, что никто ему не указ, и убежал из дома. Поэтому они ищут его. Именно его. Чтобы вернуть домой. К своим императорским взрослым делам. — Ну, допустим, — недоуменно пробормотал Рик. — Но я все еще не понял, где связь. Даже если он сбежал, вышел на нас и мы его приютили, нам все равно отрежут головы. — Он редко появляется на публике, Рик. Наверняка его ищут по ориентировке. Ищут богатенького мальчика, который ни разу в жизни не был за пределами родного дома без взрослых. Который понятия не имеет, что делать, и который никогда не пробовал реальную жизнь на вкус. — И?.. — Рик начал терять терпение. — Что — и?.. Если его переодеть, забрать дорогие шмотки и сделать вид, что он обычный ребенок из фабричных районов, они не заметят разницы. Читал «Принца и нищего»? Они даже не будут вглядываться, решат, мол, беднота — и беднота. Главное — действовать нагло. Рик ошеломленно расхохотался, высоко запрокинув голову. На глазах у него появились веселые слезы. — Господи, Родж. Я, конечно, знал, что ты толковый парень, но чтобы настолько… Настолько нагло… — Но ведь и вы тогда с Ником действовали нагло. Я разве не прав? Вы ворвались в Императорский дворец посреди бела дня, безо всяких экивоков похитили пацана и доставили его сюда. А ведь вы еще потом по улицам шли — разве это не было нагло? Но ведь сработало же. — Но ведь это абсолютно другое. Мы действовали по выверенному плану, мы предусмотрели все осечки, все — почти все — случайности… — Доверься мне. Все это время мои планы и правда работали, не находишь? — Родж, — начал Рик, но затем встрепенулся. Жандармы закончили с соседним домом и медленно направлялись в их сторону. Как неотвратимая рука судьбы. Рик побледнел и, наверное, слишком быстро задернул шторы — наверняка привлек лишнее внимание. — Времени в обрез, прошу, доверься мне. — Если нас всех посадят из-за этого малолетнего… Ладно, — Рик махнул рукой. — Действуй. Но только быстрее. Роджер пулей понесся в комнату. Роджер Кит уже был там: сидя за столом, он сосредоточенно рисовал что-то химическим карандашом на, кажется, какой-то квитанции. Заметив Роджера, он улыбнулся и повернул голову. — А о чем вы… — Нет времени, — он тряхнул головой. — Быстро, тебе нужно переодеться. — Мне? А почему… — Я же говорю, нет времени. Делай, как я говорю.        Роджер подлетел к платяному шкафу Дэйва Гилмора и, бессовестно нарушая порядок аккуратных сорочек, лежащих точно на своих местах, рубашек на вешалках из проволоки и нижнего белья, скрупулезно упакованного в шуршащую коричневую бумагу, рылся в самых закутках, отбрасывая в сторону все, что только попалось под руку. Сердце стучало с бешеной скоростью, и Роджеру казалось, что это тяжелая поступь кованых ботинок по лестнице, каждая ступенька, дум-м, дум-м. Поступь смерти. — Надевай. И растрепи себе волосы. Чтобы были, как мочалка. К его чести, Роджер Кит не стал задавать никаких вопросов. Встав со стула, он принялся переодеваться — каждая секунда, когда он путался в пуговицах или поправлял воротник, стоя перед зеркалом, казалась Роджеру издевательской медленной вечностью. Вид теперь у Роджера Кита был совсем не тот: брюки Дэйва Гилмора — тот был выше его примерно на полголовы и чуть плотнее по комплекции — пузырились на коленях и путались внизу в закатанных отворотах, рубашка же с заплатой, что просвечивала даже через подвернутые локти, выглядела триумфом пролетариата. Скептически посмотрев, Роджер, будто художник, добавляющий последние штрихи к своему творению, подошел и отчаянно растрепал пацану волосы, превратив и так неаккуратную прическу в воронье гнездо. — Ауч, — Роджер Кит отдернул голову. — И вовсе необязательно было лезть в мои волосы своими лапами. Ты хороший, но мою голову могут трогать только члены семьи, и никто больше, понятненько?.. — Послушай, сейчас вообще не… Послышался дверной звонок, который тут же сменили грубые и громкие удары. Ломиться в чужую дверь в полной уверенности, что им откроют, могли только одни люди. Жандармы. — Сейчас, — послышался каркающий немного нервный голос Рика, и в коридоре зашаркали. Зазвенели ключи в замочной скважине, и Роджер, снедаемый беспокойством, вышел из комнаты и застыл в коридоре, будто прикованный: их было трое. Двое в форме, с бляхами и оттопыренными ремнями, и один — в штатском. В самом что ни на есть обычном сером костюме — такого можно принять и за школьного учителя, и за клерка в банке, и даже за замученного бесконечным потоком цифр счетовода. — О, мистер Райт, — штатский отвесил издевательский поклон. — Не думал, что мы еще встретимся. Теперь обретаетесь здесь? На секунду Роджеру показалось, что сейчас Рик на них набросится, но это промелькнуло совсем неуловимо — и вот он просто стоял и вежливо улыбался. — Странный вопрос, мистер Каунсил. Вам должно быть известно, что одним из условий моей амнистии была безоговорочная прозрачность всех моих действий. Включая, разумеется, брак, работу и проживание. — Я удивлен, что вы не вернулись к себе домой. Плохие воспоминания, а?.. — штатский подмигнул. — Да и после того, как все ваши благонадежные, исключительно чистые и подчеркнуто интеллигентные соседи-учителя видели вашу фотографию с того судебного процесса, вряд ли они будут благосклонно относиться, верно?.. — Я решил сменить обстановку, — сказал Рик максимально спокойно. Ну, или попытался. — После освобождения я связался со знакомым, с которым мы пару раз пересекались в консерватории — я играл, он слушал. И он согласился сдавать мне комнату. — Сдавать?. — глаза Каунсила опасно прищурились. — Но ведь чтобы оплачивать аренду, необходимы деньги. Деньги, деньги, проклятая зеленая бумажка. Вы ведь не работаете — как вы правильно сказали, мистер Райт, нам известен каждый ваш шаг. В том числе и серия отказов на работу в школах. Попытка отправить свое резюме в Солсберри-колледж как учителя истории на замену, великолепно, а?.. Мы с коллегами тогда здорово посмеялись. — Вы прекрасно знаете, что учить детей — это моя специальность. Сейчас ничего не изменилось: я даю частные уроки. В фабричных районах множество семей сейчас не могут позволить себе отправить детей в школы, я же беру куда меньше и обучаю точечно. — Славно, славно. Вот видите, — улыбнулся Каунсил. Жандармы молчали и лишь искоса на него поглядывали, стоя по бокам. — Видите, не все так уж и плохо. Даже в таком случае государство пошло вам навстречу. А вот если бы вы не открывали свой рот там, где этого делать не следовало, то по-прежнему рассказывали бы милым деткам в накрахмаленных рубашечках о Наполеоне, феодализме и мифах Древней Греции. А это что за молодой человек?.. Взгляд Каунсила устремился на Роджера, и тому стало очень неуютно. Глаза Каунсила, серые, будто бесцветные и особо ничего не выражающие, вцепились в него и следили за каждым шагом. За каждым движением. Так змея гипнотизирует кролика перед тем, как отправить себе в пасть. — Мой ученик, Роджер, — пожал плечами Рик. — Очень способный парень. Изначально мы с его мамой договаривались исключительно на историю и закон Божий, однако так уж получилось, что мы изучаем и алгебру с основами математического анализа, немного физики, химию… И, разумеется, историю. Все за дополнительную плату. Мы как раз немного разбирали основы химии и собирались перейти к теоремам Виета, а также разобрать парочку любопытнейших лемм, но в дверь постучались. По какому вы, собственно, делу?.. Каунсил переглянулся с жандармами и предостерегающе махнул рукой: не время. — Вы же читаете газеты, мистер Райт? В курсе новостей? — Если честно, не очень. После амнистии хочется просто жить сегодняшним днем и не забивать голову политикой. — Какие приятные выводы, — хищный блеск в глазах Каунсила стал куда более явным. Кажется, он даже и не пытался больше притворяться. — Жаль только, что потребовалась тюрьма с каторжными работами, чтобы вбить вам эту истину. Я введу вас в курс дела: пропал император. Его советник полагает, что его кто-то похитил. Я, честно говоря, думаю, что малец просто-напросто сбежал: я в его годы предпочитал валяться дома с книгой про индейцев и носиться по пшеничному полю, а ему приходится разбираться с государственными делами. Будь это обычная пропажа ребенка, никто даже и не почесался: сбежал — так вернется, а убьют — можно считать естественным отбором. Но, сами понимаете, это император, последний мужчина в своем роду, имеющий право на престол, и можете себе представить, как все стоят на ушах. Возможно, вы его видели. Или ваши ученики?.. — Вы смотрели в фабричных районах, или на вокзале? — Рик пытался поддерживать тон светской беседы. — Будь я богатым ребенком, желающим сбежать от всего, я бы наверняка покинул Сити первым же поездом. — О, не волнуйтесь, — Каунсил зубасто улыбнулся. — Тайная полиция уже допросила абсолютно всех билетерш на поезда всех направлений, и даже под пытками никто не видел ребенка, спешащего на поезд. В фабричных районах его тоже не видели. Даже когда мы начали угрожать тюремным заключением. Поэтому, пока часть из нас прочесывает канализационные каналы и исследует реку с водолазным крюком на предмет трупа, мы все-таки обходим квартиры. Я надеюсь, мистер Райт, вы дадите разрешение на обыск: из всех, проживающих в данном районе, вы самый неблагонадежный. — А ордер у вас есть?.. — Рик сощурился. — Я историк, не правовед. Но я точно знаю, что перед полицией, по Конституции, едины все. И рабочий, и клерк, и даже Император.        Температура в комнате будто опустилась градусов на пятнадцать. Каунсил перестал улыбаться, и Роджеру подумалось, что он очень не хотел бы предстать перед этим человеком в качестве обвиняемого. — Мистер Райт, а вам есть, что скрывать? — сказал он. — Вы прекрасно…        Каунсил уже было собрался сделать особый знак жандармам, как из комнаты вышел Роджер Кит. — Мистер Райт, что происходит? — спросил он. — Вы собрались прогнать меня по датам Наполеоновских войн, я теперь точно подготовился…        В этот момент Роджер похолодел. Он ведь точно составил план, точно предусмотрел все пути отхода, придумал парочку отвлекающих фраз — но снова не учел главную переменную.        Роджера Кита.        Они могут сколько угодно звать себя друзьями, но факт остается фактом: они, Рик и его кодла, все это время удерживали его незаконно. Его похитили. Притащили в незнакомое место и сломали руку. Следили за ним и выпытывали информацию государственной важности. Несколько раз он был на волосок от смерти — кто знает, что у него на уме.        Ведь Барретты и правда делают все только в угоду личному. Да даже Роджер, будь он на месте пацана, сейчас же бы побежал к доброму дядечке в костюме, размахивая руками, и закричал. И выдал бы все, рассказал про всех, только бы вернуться домой.        Рик это, кажется, тоже понял: по его лбу побежала тоненькая дорожка пота. — А ты кто?.. — Каунсил скучающе скользнул по растрепанным волосам, немного задержался на заплатке и отвел взгляд, спросив скорее для проформы. — Тоже мамка платит за то, чтобы этот хрен с тобой позанимался?.. — Дядя, — Роджер Кит наивно посмотрел Каунсилу в глаза. — Хочет, чтобы я хоть немного получил образование, говорит, образованным легче живется. — А твой дядя в курсе, что этот мужик сидел? — ухмыльнулся тощий сухопарый жандарм. — Ему не страшно, что он может ебануться и перерезать твою тощую глотку? — Дядя сам сидел, за разбой. Но сейчас он правда хороший, больше таким не занимается, он работает. Правда, выпивает иногда, и буйствует немного, руку вот мне сломал, но он правда хороший, — Роджер Кит сунул руку в карман.        Роджер вполуха слушал, как он тараторит, мелет всякую ерунду, что в голову взбредет — мысли сейчас занимало совсем другое. Стараясь выглядеть внешне спокойным, он ожидал, пока пацан, наконец, разродится заветным «помогите, они держат меня взаперти, спасите, прошу» и мучительно думал, как же внезапно дернуться так, чтобы выбежать на улицу: там, по крайней мере, его никто не найдет, а у ма можно будет затихариться на пару недель — глядишь, и потеряют его след.        А о муках совести за то, что бросил Рика одного, можно будет подумать и на досуге.        Но почему-то Роджер Кит все не разрождался и не разрождался. Каунсилу в скором времени надоело выслушивать его трепотню, и он грубо махнул рукой, чудом не залепив ему по лицу. — А ты не видел императора? — Каунсил, — хохотнул второй жандарм, коротышка в фуражке. — Ты посмотри, он на вид совсем туповат. Я не уверен, что этот парень вообще знает, как император выглядит. Нашел, у кого спрашивать. — Я знаю, как выглядит император, — нахмурился Роджер Кит (капли пота, стекающие по лицу Рика, стали еще более явными, и Родж молился, чтобы чертов Каунсил этого не заметил). — Мы с дядей были на коронации. Было так смешно, в такой большой мантии, он еще читал речь какую-то, мы ничего не слышали, громко было, но видели, как он на подол наступил и завалился. Дядя так хохотал, что чуть не упал!..        Каунсил окончательно поскучнел. — Ты прав, Генри. Допрашивать этого дегенерата — только время зря терять. Ты бы, парень, последил хотя бы за личной гигиеной, раз умом тебя Бог не наградил. Зубы бы почистил, причесался… Райт, как вы вообще можете с ним заниматься, если пацан настолько отсталый? Он хоть мимо унитаза-то не промахивается? — Ну, зато у него хорошая память на даты, — немного расслабился Рик. — В этом суть педагогики — найти к любому ученику правильный подход. — Я смотрю, ты не особо изменился, все балуешься либеральщиной. У нас в корпусе из этого парня живо бы дурь выбили, — сказал Каунсил и развернулся на каблуках, потеряв интерес. — Ладно, продолжай учить своих детей. Сделай только мне одолжение, дай этому дегенерату оплеуху, смотреть противно, как лыбится. Только слюны еще не хватало. Парни, пойдем.        Жандармы развернулись и, не попрощавшись, вышли на лестницу, оставив на ковре следы от грязных ботинок. Дэйв Гилмор, как вернется из своей галереи, придет в ужас, конечно — но Роджера в этот момент беспокоило совсем другое. Когда же Роджер Кит, наконец, разродится? Или он решил приберечь свое выступление на самый конец, для пущего эффекта? Чтобы отрезать им все пути к бегству?        Но Роджер Кит молчал, будто партизан, и скучающе смотрел на уходящих жандармов из-под черных растрепанных волос. Уже в дверях Каунсил развернулся и посмотрел на Рика без всякой улыбки. — Хочу напомнить, Райт. Я настаивал на том, чтобы тебе отменили амнистию, но начальник внутренних дел Сити по особо опасным настоял. Он, видите ли, думает, что пять лет одиночки, включающие в себя год карцера суммарно и четыре года исправительных работ, способны изменить человека. Он думает, что ты изменился, но я-то вижу тебя насквозь. Я знаю, что такие, как ты, не меняются. И ты у меня на прицеле, падаль краснопузая. Я слежу за каждым твоим шагом. И, поверь, любого прегрешения, любого подозрения мне хватит, чтобы отправить тебя на виселицу. Хочу увидеть, как ты болтаешься в петле и посмотреть, какого цвета у тебя кишки. — Я понял, — Рик улыбнулся и выпрямился. И посмотрел Каунсилу прямо в глаза. — Хотел бы я знать, почему ты так печешься обо мне, а не, скажем, о том парне с Кленового переулка. Того самого, который отрезал голову собственной матери и смеялся, когда его уводили. Его же тоже выпустили по амнистии, и он все еще ходит здесь, в этом районе. И смеется. Хотел бы я знать…        Каунсил побелел: его бесцветные глазки будто бегали по Рику, по пуговицам на его рубашке, стараясь найти любой предлог, чтобы его задержать, чтобы допросить — но, кажется, не находили. — До встречи, Райт, — он криво улыбнулся. — Удачи в учебе, парень. Надеюсь, наши дорожки не пересекутся — кажешься башковитым. И имбецилу передавай от меня пинок под зад.        В оглушающей тишине Каунсил хлопнул дверью. Они прислушивались к его шагам, как к тиканью часового механизма в бомбе — и, когда на улице сверкнул его серый пиджак, Рик и Роджер дружно выдохнули. — Какой же он гондон, — Рик тяжело и часто дышал. — Мне нужно покурить, не обессудьте. Всегда он такой: пырнет в рану, да еще и провернет. — Ага, — но Роджер смотрел только на Роджера Кита, нахмурив брови. Тот недовольно пытался пригладить волосы, но сделал еще хуже, окончательно превратившись в огородное пугало. — Ничего у меня не воняет изо рта, — обиженно сказал Роджер Кит. — Я слежу за личной гигиеной, просто я никогда не видел зубной порошок, у меня дома зубная паста с запахом лаванды. И сам он имбецил, я школу, между прочим, скоро экстерном закончу. Явно у него интеллектуальный коэффициент двузначный. — Почему ты нас не выдал? — спросил Роджер.        Роджер Кит замер на полпути в комнату. Его рука все еще тщетно пыталась пригладить волосы. — Какой глупый и злой вопрос, — фыркнул он. — От тебя я его точно не ожидал. Я думал, мы друзья. — В любой момент ты мог выбежать к нему с криками, — упрямо продолжал Роджер. — И вернулся бы домой. — Ну да, а тебя бы посадили. И всех вас. А я этого не хочу. — Не хочешь? — Рик развернулся: из его руки выпала сигарета. — Ты же бы тогда вернулся домой!.. — Ну, да. Понимаете, — Роджер Кит замялся. — Вы смешные. Хоть иногда пугающие. И не злые, даже мистер Райт, нет, вы просто очень, очень усталые. А еще с вами правда весело, всегда есть с кем поговорить, всегда есть, что поделать — а что мне делать дома?.. Ходишь там, как пришибленный, невозможно даже шутку рассказать, все сразу начинают расшибаться в поклонах и экивоках. Все, кто у меня есть — это сестра и дядя, который мой советник. Только вот сестра приезжает раз в полгода, и месяц гостит у своих подруг, и рассказывает только о том, как они, понимаете ли, весело проводят время в интернате и как проворачивают шутки всякие. А дядя только и знает, что приставать ко мне со всякими своими рассказами. Мы и обсуждаем-то только дела. Роджер Кит, подпиши здесь, Роджер Кит, подпиши вот тут… Тьфу!.. Могли бы спасибо сказать, между прочим: если бы не я, он бы провел обыск и наткнулся на все ваши чертежи и компроматы. И на химикаты, и много на что еще.        Роджер Кит обиженно скрестил руки на груди, развернулся и пошел в комнату: наверняка сейчас будет лежать, читать всякую муть и делать вид, что его ничто не колышет вовсе и что он не здесь. Роджер так и стоял с открытым ртом, не зная, что сказать: буря эмоций сжала горло цепкой железной лапой. — Роджер Кит, — отмер Рик. — Да?.. — Я сейчас же пойду и куплю тебе торт. Любой, который захочешь, даже если он будет со взбитыми сливками. В конце концов, я так и не извинился нормально за твою руку. Ты отличный парень.        До этого Роджер все еще был способен удивляться.