Тепло

      — Сегодня твоя уборка!       Она весело улыбается, смотрит в листок с графиком и тыкает пальчиком в сегодняшнее число. Проверяет.       Ты пожимаешь одним плечом — медленный жест. Смотришь в график с каким-то… принятием, соглашаешься лёгким «угу». Скользишь взглядом по этому странному графику вниз — ты знаешь, как сильно бы болело в груди от этой его «странности», если бы не одно обстоятельство — и намеренно обращаешься к той части себя, которая всë время скалится, рвëтся наружу, стремится тебя защищать.       Ты чувствуешь злорадство. Вытаскиваешь из своей памяти этот сохранëнный момент. Вот она сидит и старательно вырисовывает на полях графика симпатичные цветочки цветными ручками. Небрежным и даже… Ласковым тоном кидает ей: — Ну, мы с тобой вместе убираться будем, — на что в ответ ей с готовностью поддакивают и говорят «конечно».       Ты просто сидишь на кровати по-турецки, сжимая в пальцах свой телефон. Стол у кровати в ногах.       Неделя 1: имя и имя       Неделя 2: имя       Неделя 3: имя и имя       Неделя 4: имя       Вас трое.       Первое, что чувствуешь — обида, это не честно. Ты не веришь, что она такая глупая. …ну, не до конца. Ты приоткрываешь рот, но так ничего и не говоришь. Делаешь вдох. Затем снова. Ты знаешь, что в ответ снова лишь скажут что-то, во что просто придётся поверить. С чем невозможно будет поспорить.       Но это и не нужно. Осталось чуть больше двух недель. Ты, как говорят, на чемоданах. А они об этом не знают.       Они щебечут друг с другом восторженно, высчитывают даты. Первая, вооружившись календарём на телефоне во второй руке, заботливо вырисовывает числа на бумаге.       Ну и что. Один раз ты всё равно уберëшься. Ты всё равно пропустила общую уборку, так что ты это должна.       Другая причина молчать — ты машинально выхватываешь дату взглядом — это тихое, молчаливое, неразличимое почти (но потому и чертовски важное) удовлетворение, когда ты опускаешь взгляд на проделанную ниже работу, уже после нужного числа.       Когда тебя уже здесь не будет.       Они проставили даты сразу до Нового Года. Он между двумя выходными. Выходные перед ними — их. Они выразительно смотрят на тебя, переглядываются друг с другом и лёгким беззаботным тоном решают:       — Ладно, посмотрим, кто на Новый Год здесь останется.       Ты легко соглашаешься. Ты точно знаешь, что либо никто, либо они.       Оглядываясь назад — кровать у окна была не лучшим решением. Собственно, это решение и не было твоим — два других места числились за прошлогодками.       Ну, если бы ты знала, что через два дня их заочно переселят, то может что-то решала.       А самое обидное: окно открывается на тебя. Чтобы какие-нибудь колыхания воздуха добрались до них, этот самый воздух мощным потоком должен пойти сначала на тебя.       Местами поменяться ты не заикаешься. Им уже всё нравится. И… Ну, ты наблюдала их процесс вселения. С разницей в полчаса, громкими криками и их родными, идущими стенка на стенку. Ты не думала, что они хотя бы разговаривать друг с другом будут.       Иногда они не разговаривали. Торопливо выпивали полбутылки колы, рыгали с пузырьков и разражались громким, граничащим с истерическим, смехом.       Как назло, совместными усилиями дать грязи бой не выходит. Ты, конечно, участвовала в разборе шкафа, в выселении чужих вещей и всё такое — но мыть всё с ними… Не вышло.       Не вышло.       Ты сидишь взъерошенным грустным нечто, ты просто… Должна поесть. Технически, у тебя есть еда — даже план по её накладыванию с последующим поеданием. Но они, радостно друг с другом щебеча и проторчав на кухне вместе полчаса, предлагают кусок яичницы, которую они сразу сделали на троих. Вроде как.       Не требует лишних обсуждений тот факт, что за еду тебя, в принципе, можно и купить.       Это странное ощущение. Благодарность. Такая странная и непривычная маленькая улыбка. Неуверенная, но крайне искренняя. Недоумение от того, что тебя хотят накормить. Было похожее ощущение, когда она вдруг притащила большую дыню и распорядилась, что половина — моя. Или когда другая, с кем и общаться толком не получалось из-за языкового барьера, принесла тебе кофе на пробу и… Торт. Внушительный такой кусок. Ну или когда он притащил вам всем целый контейнер… Чего-то с мясом. На всех.       Чëрт знает, что происходит, но, вероятно, у знакомых друг с другом людей так принято? Ты… Не знаешь. Не уверена. Но это ведь уже закономерность, верно? Всё ещё непривычно, кажется милым, но, наверное, удивляться не нужно.       Это всего-лишь два яйца, пожаренных вместе с другими.       Вы знакомы дней пять, когда уезжаешь. Ты не можешь не уехать. Выходные и праздник. Твой праздник. Ты говоришь им, что у тебя день рождения, и едешь домой. Ты слишком не уверена в том, сможешь ли ты встретить его самостоятельно с н о в а.       Закрыв глаза просто сидишь, когда в очередной раз слышишь это упоминание кетчупа.       Боже, ты всегда точно знала, говорит ли человек прямо, сарказм ли это, может, он лжëт.       Ты больше не знаешь. Не можешь распознать и это… Угнетает. Не вызывает грусть или там внезапную печаль, нет.       Это ощущается так, словно ты тонешь в вязкой и липкой жидкости, из которой, если забыть, что не умеешь плавать, не можешь понять, как выбраться, где её верхняя граница, потому что даже поднявшись над поверхностью ты чувствуешь, как она тебя обволакивает, ты всё равно ещё в ней.       Начинаешь оправдываться, как всегда дружелюбно, желая показать, как сильно ты хочешь мира и компромисса, но в голосе пробивается отчаяние.       О, прекрасно, эти взрослые умные тëтки, что денно-нощно стерегут растущее поколение, решают, что у тебя проблемы. Что тебе нужен психолог.       Тебе в ужасе сообщает об этом преподаватель, говорит, что ей сообщили, что ты истеришь, неадекватно себя ведëшь.       Ну, истерика, в принципе, была. Но всего одна. Выплеск эмоций за край, когда ёмкость уже полна.       Ты приезжаешь из дома, говоришь об этом в привычной манере — пытаешься мило, но всегда ведь немногословно. Кое-кто тем же вечером просит спуститься — теперь у тебя на руках две коробки в обёртке. То, что ты чувствуешь — это счастье. Яркое, светлое, не затемнëнное абсолютно ничем.       На твоей полке в холодильнике почему-то лежат две шоколадки. Ты просто смотришь на них пару секунд — осознаешь, так сказать, в пространстве. Но потом как-то резко вспоминаешь: день рождения. В горле скапливается готовый вырваться наружу звук, а по всему телу — начиная с груди — быстро расползается тепло. Потому что это до ужаса приятно, это восхитительное ощущение, смешанное с неверием и радостью. Потому что это — доказательство. О тебе думали хотя бы пять секунд, о тебе позаботились…       Ты знаешь это, ты поняла, но — Боже — так же хочется услышать подтверждение вслух.       Ты мягко поднимаешь угощение вверх и, обернувшись в пол-оборота, с улыбкой задаёшь вопрос: — Это моë?       Она подрывается с кровати, приближается, издавая резкое: — Нет! — и пока ты, запнувшись о свои мысли — потому что всё было так гладко, так логично, — просто стоишь, сладкое из рук с силой вырывают и кладут на другую полку. — Это наше.       Эта истерика случается из-за окна. Оно постоянно открытое, оно рядом с тобой и — ты знаешь, что в сравнении со среднестатистическим человеком ты более теплолюбивое существо, ты знаешь, ты подстраиваешься, в другую ночь ты бы просто смирилась, но у тебя мокрые волосы и — тебе холодно!       Ты ведь правда пытаешься. Ты жила до этого с другими людьми, ты имеешь опыт, всё нормально. Нужно же просто… Подружиться. Нужно ужиться как-то. И если один на один выходило, то почему бы не пытаться и один на двоих?       Ты стараешься больше улыбаться — по-обычному, не дико, не зло. Ты пытаешься говорить с ними — общение залог сближения, так ведь? Нужно всё всегда проговаривать. Нужно…       — А нам жарко. Ужасно душно, верно? Невозможно.       Ты… Замолкаешь. Мнение два к одному. Ты в меньшинстве. Всё всегда так, как желает большинство.       К тому же, ты ведь знаешь, что тебе от лёгкого дуновения всегда холодно. Твои суждения не могут быть, хм, достоверными. Нет обоснованности. На самом деле не холодно.       Влажные ледяные волосы оплетают голову и морозят до черепа.       Ветер сильно колышет занавеску. Ты пыталась заткнуть её за спинку кровати, стремясь изменить направление потока.       Судя по всему, ничего не вышло.       Ты дрожишь. Дурацкое чувство беспомощности, когда ты приводишь кажущиеся тебе верными аргументы, но в ответ получаешь одно: «чепуха».       Злое смирение — а вот я замёрзну, я заболею, вы поплатитесь!       Кто поплатится? На самом деле? Сама лишь ты, потому что не смогла защитить себя.       Занавеска отлетает от стены и внезапно бьëт по голове.       Ты зачем-то бьëшь её в ответ. Нервно, быстро, несколько раз. Издавая задушенный отчаянный всхлип.       Ты скрученная пружина, для распрямления которой хватило лёгкого касания.       Ты просто не можешь. Прошло так много времени — ты понимаешь, что действительно так не можешь. Вылетаешь из комнаты и просто бежишь прочь — в конец коридора. Сжавшись в комок посреди кафеля ты рыдаешь и впервые осознанно формулируешь мысль о том, что тебе нужно отсюда убираться. Спасать себя, пока ещё есть, что именно.       Ты спокойно киваешь — «да, уберусь». Прогенералишь чёртову комнату, чтобы им икалось потом от чистоты. Ты так решительно настроена. Потому что отголоски вины внутри тебя просятся наружу — ты ведь действительно не смогла вместе с ними помыть всё. Они видели тебя, что с тобой, и не трогали — ты им благодарна так была, глупая, за такую странную… заботу, — ну и пусть. Ты всё равно виновата.       В субботу на тебя кричат — угораздило столкнуться с ними на лестничной клетке, идя в разные стороны.       — Мы идём жаловаться воспитательнице! — зло улыбается, вторая поддакивает. — Ты сегодня не убиралась!       Технически, в этом их хвалëном графике стоит суббота–воскресенье. То есть, у тебя имеется день, вообще-то.       Взрослая тётенька, у которой сегодня дежурство, почему-то не согласна.       — Правильно всё! В субботу убрался — в воскресенье свободен!       Ты хмуришься от интонации. Солнце встанет, так и утро настанет. Терпенье и труд все перетрут. Где-то это всё в одном ряду должно стоять.       Ты клятвенно всех заверяешь, что вот настанет день новый — вот и уберëшься.       Ты действительно убираешься. Наметаешь гору мусора и недоумеваешь — ты ведь видела, что они убирались. В чëм дело?       Прошло больше месяца и ты уже давно уяснила, что твоим словам по какой-то причине веры нет — несмотря на принцип никогда не лгать, которому ты следуешь. Ты вылавливаешь дежурную тëтеньку — сегодняшняя самая адекватная из всех четырёх. Демонстрируешь ей труды. Она качает головой на знание о том, как хреново они до этого убирались.       Верит.       Тебе.       Хотя тут доказательств полный совок и ведро с почти чёрной водой.       Первые дни полны впечатлений — они не смотрят на тебя, не берут с тебя пример. Они — птенцы, которые только на волю вырвались. Сидят половину ночи и щебечут друг с другом. Это у тебя — опыт. Это тебе нужно спать.       Хотя, со включённым светом засыпать проблематично.       А выключить его (и их звук, да, было бы замечательно) — нельзя.       — Ещё рано.       Ты пожимаешь плечами и прощаешь.       Ты с пониманием относишься к тому, когда в следующий раз выключают свет слишком рано, до отбоя. Они устали.       У психолога, к которой, как выяснилось, отправляют самых проблемных драчунов, курильщиков и пьющих (зачастую, всё в одном лице), ты просто сидишь и улыбаешься. Показываешь, какой ты позитивный и хороший человек. Тесты тебя палят — говорят, что ты тихая и молчаливая, но психолог смотрит на тебя и каким-то там цифрам не верит. Она с тобой отдыхает от работы. Она сама так сказала. Потому что ты — абсолютно нормальный человек.       Они знают, куда тебя направляли. Ты сказала сама — пыталась подчеркнуть абсурдность.       И ты собиралась… дружить. Тебе нужно было дружить с ними, так как абсолютно все говорили, что всё будет в порядке, тебе нужно подстроится, ты просто ментально их старше, прояви снисхождение, они ещё повзрослеют…       Говорили взрослые тëтки-воспитатели, на слова которых ты могла мысленно зло усмехнуться.       Говорили родные, слова которых растягивали внутри какую-то пустоту, потому что, выкидывая всё лишнее, ты слышала «ломайся, становись похожей на них, терпи». И ты кивала. Говорила «не могу» и обещала стараться.       Потом приходила в комнату с полотенцем на голове вечером, слышала, как одна другой громко жаловалась, что здесь жарко, одна из них тянулась к окну, распахивая его настежь, а ты выходила снова в холодный коридор. Ходила кругами, изо всех сил стараясь понять — им всегда становится жарко именно в этот момент или тебе просто кажется?       Ты не можешь верить в свои суждения.       А одна из тех четырëх тëток, когда каждая посчитала своим долгом разобраться в ситуации, крича заявила, что твои сухо излагаемые факты — враньë.       Ещё где-то в начале вы пытались оплатить доставшийся вам в наследство от прежних девушек холодильник. Тебе действительно стоило сдержать изумление от того, что умножение или деление на десять она производит на калькуляторе.       Вечером одна из них просто прошла в ботинках через всю комнату. Ты указываешь на это, указываешь на то, что ты, пока их не было, вообще-то убиралась.       — Ты не убиралась, — твëрдо и насмешливо отвечает она. — Вон, клок, который я специально под кровать положила, на своëм месте.       Ты молчишь. Они только что пришли. Ты действительно убиралась. Ты не проверяешь её слова, но правда веришь, что она могла бы это сделать.       Все твои вещи — в сумках. За их пределами — только жизненно-необходимое. Чередуешь лишь две блузки. Ты не можешь иначе. Ты должна иметь возможность быстро схватить всё и сбежать при первой возможности. Ты не можешь раскладывать вещи — недостаточно себе доверяешь. И им, если на то пошло. Больше вещей, больше мест — сложнее помнить. Запоминать количество, положение в пространстве. Потому что прямо ты не можешь спросить.       Ты действительно не понимаешь, как так быстро съела кетчуп. Вероятно, это всё ты, так что вопрос к тебе, но ты проверяешь.       Ты бормочешь это вслух.       Никто ведь их и не спрашивал. Одна из них тут же на полном серьёзе говорит, что это была она.       И в тебе просыпается какая-то злая радость. Потому что ты уже сходишь с ума от того, как критически разглядываешь собственные вещи, от того, что ты просто уже не понимаешь, где правда, а где ложь, от того, что больше не доверяешь себе. Но вот оно. Доказательство. Она сама это говорит.       Ты в достаточно нецензурной форме спрашиваешь, зачем. Внутренне ещё веришь, может быть, что мат приведёт к какому-нибудь уровню взаимопонимания. Ты как-то зло рычишь, впиваясь в неё жёстким взглядом. В первый и единственный раз.       Она в ответ делает такое лицо и кричит, что пошутила — через всю себя выражает, какое ненормальное у тебя поведение. Ты… Просто… Затыкаешься. Ты не понимаешь. Ты вспоминаешь, что с ними больше не отличаешь сарказм от правды, и просто отступаешь.       Какое-то время ещё вертишь в голове, не понимая, что именно из этого сарказм, а что правда.       За «бой с занавеской» ты извиняешься. По-своему, как умеешь. Ты приносишь им еду — чипсики, кола, они такое любят, ты видела — и всячески заискиваешь, глазами хлопаешь, мол, не знаешь, что это было такое — испугалась, наверное, занавесочка тааак внезапно но лицо упала.       Ты пытаешься быть дружелюбной.       Ты ломаешься.       Во время тех самых разбирательств они с праведным возмущением сообщают взрослым, что ты называешь их тупыми из-за счëта, насмехаешься над ними, обвиняешь в воровстве, а они ведь ещё в начале думали, что ты нормальная! Даже накормили тебя!       Ты тщательно восстанавливаешь настоящие формулировки, но никому нет до этого дела — это ведь не отрицание.       В голове просто бьëт, повторяясь. Калькулятор. Кетчуп. Яичница.       И ты вновь не можешь себя защищать. Потому что ты теперь не уверена — не выглядело ли это именно так в их глазах.       Ты больше дружить не хочешь. Ты хочешь хотя бы ужиться.       Воспитательница дожидается их прихода — это приятно, она помнит, что, видя твою уборку, обещала с ними вечером поговорить. Ты… Рада. У тебя ведь есть свидетель! Права именно ты!       Они спорят. Но довольно быстро перестают. Вот только за их слова им ничего не сказали. Воспитательница почему-то просит тебя зайти к ней.       Ты не понимаешь. Ты идëшь. Тебе говорят понять их. Что-то вновь о том, что они только-только пробуют вкус самостоятельной жизни. А ты — такая вся умная и рассудительная — обязана их простить-принять.       Ты… Не понимаешь. Ты… Ты просто хотела, чтобы хоть кто-то из взрослых один единственный раз пожалел именно тебя.       Ты понятия не имеешь, почему не заслуживаешь простого сочувствия.       Когда ты всё ещё пытаешься… сдружиться, ты ловишь всё это. Заостряешь внимание. Считаешь себя слишком мнительной и пытаешься идти дальше.       Они друг с другом постоянно разговаривают. Спрашивают друг друга, у кого какой шампунь — сколько кератина, как он для сухих волос, подойдёт ли он волнистым… Какого бренда помада, сколько стоила, где же ты её всего за несколько тысяч купила… Эту юбку мне батя купил, хоть что-то нормальное привёз…       Тебя не отпускает чувство, что это слишком… Показное. Слишком шумно, слишком ярко. Кажется, что до тебя хотят донести мысль.       Мы круче тебя.       Ты отмахиваешься. Ты уверена, что это слишком тупо даже для них. Игнорируешь этот шëпот в голове — они делают это специально они хвастаются они пытаются тебя унизить слышишь они хотят тебя оскорбить — до тех пор, пока одна из них какое-то время спустя не просит у тебя крем. На лицо.       Ты чувствуешь внутри дрожь. Ты медленно тянешься к тумбе, достаëшь тюбик. Ты… Нет каких-то особых признаков, но ты просто знаешь, что это проверка. Не можешь до конца сформулировать ещё, в чëм же её суть, но чувствуешь, что нужно отказаться, послать её, извиниться и уйти, да хоть просто убежать… Но ты не можешь.       Ты всё ещё пытаешься сдружиться. Ты отдаëшь ей его, зная уже, что это не к добру.       Ты старательно держишь лицо, когда видишь, что она просто коснулась своей кожи и возвращает его — она даже не постаралась сделать вид, что он действительно был ей нужен.       Она улыбается: — Спасибо.       Это язык жестов. Она только что дала тебе понять, что считает уродкой.       Утро начинается за час до твоего будильника. Каждый чëртов день. Резко включается свет и они вдвоём начинают собираться.       Указание на включённый свет и твой прерванный сон приводит лишь к одной небрежно брошенной фразе: — Нам, в отличии от тебя, надо краситься.       Звучит… Логично.       Внезапное «я хочу спать» ранним вечером и выключение света через три минуты — не очень. Ты как-то к этому не готова. Ко сну готовятся заранее, а не по мановению палочки и во внезапной темноте.       О, нет, не внезапной.       — Вообще-то, мы говорим заранее, что выключаем свет!       Три чёртовы минуты. И ты ползаешь в темноте из коридора в комнату и обратно, потому что это не «заранее». Ты ничего не успела.       На тебя кричат, так как скрипит пол.       Ты останавливаешься перед дверью, привыкая к новой степени освещëнности, чтобы в темноте ни во что не врезаться, чтобы шума не создать — а ты, оказывается, уже пугаешь лишь одним своим присутствием. И нечего тебе там стоять. И ходить.       И лежать. Кровать тоже скрипит.       Быть здесь.       Когда уезжаешь — у них что-то сохнет на вешалках под гардиной. Потому что сушилку ты убрала. Сушилка — твоя. Всё из-за той же наивной уверенности, что ты найдешь с ними общий язык, ты предложила всем троим ею пользоваться. Они заново разрешения не спрашивали, вешали, но на своей территории или общей её не терпели…       Одна из вешалок, ты уверена процентов на семьдесят — твоя.       Ты её забираешь.       Заходя за последними вещами ты застаëшь их мирно лежащими в обед с закрытыми шторами. Дремлющими.       С какими-то облегчением ты решаешь, что тебе темно и, включая свет, уверенно проходишь вперёд прямо в ботинках, лишь улыбаясь на их вскрики «я спала!» и «здесь вымыто!»       

* * *

      Ты так тщательно подбираешь соседку — хочешь, чтобы вы совпадали. Хочешь такой же идиллии, какая была перед этим. Жаль. Она завела парня. Обидно. Она воспринималась тобой, как часть тебя самой. Идеальная тихая и спокойная часть.       Это глупо. Очень ужасное сравнение, но самое точное — было похоже на жизнь с котом. Ничего не дерущим и просто так не орущим. Это… Это было отсутствие пустоты и в то же время тебя не волновало, какие свои дела этот кот делает — он ходил где хотел, но точно не мог что-то забрать или испортить, не мог ныть о том, как же надо с кем-нибудь поговорить срочно и… И любил тепло в той же степени, что и ты.       Этого «кота» больше не было. Ты злишься на её парня. Тебе кажется, что он нагло вломился в твой дом и украл часть тебя.       Ты хочешь, чтобы всё было как раньше. Как с ней. Ты ищешь — потому что в этот раз у тебя есть это право, ты выбираешь сама! — тихое и теплолюбивое существо, с которым вы будете жить, но которое не будет тебя трогать.       Вроде как находишь.       Учëная, распрашиваешь всё, что тебе знать нужно, ставишь изначально несколько своих требований. Она соглашается, ты рада. Она тебе нравится. Ты убеждена, что вы уживëтесь.       Противный голос в голове напоминает, что те две тоже казались тебе сначала нормальными. Ты отмахиваешься. Доверие к самой себе почти восстановилось — всё равно ты не можешь попасть точно так же снова.       Ты заново с людьми на домашней территории учишься взаимодействовать — прошло довольно много времени, навык… Утрачен. Но тебе нравятся её ответы. Ты нервно улыбаешься, шевелишь пальцами и веришь, что всё будет хорошо.       Где-то до того момента, когда она окончательно вселяется и ты понимаешь, что всё, что она говорила — ответы на важные вопросы — не совсем так.       Музыка. Она говорит. Непривычно.       Ты списываешь это на то, что после неё прошло полгода. Это твоя вина, окружающие не будут под тебя подстраиваться.       Ей жарко. Ты соглашаешься, потому что знаешь — обычным людям здесь всегда жарко. Это «кот» твой была всего-лишь исключением.       До вечера открытый балкон кажется чём-то естественным. Но потом вдруг выясняется, что в таком состоянии он и на всю ночь остаëтся. Ты определëнно видишь в этом проблему.       — Мне холодно.       — Нет, здесь жарко! Здесь очень жарко.       Ты молча обдумываешь это утверждение и вроде как соглашаешься. Но потом вдруг испуганно замираешь.       И начинаешь рыдать.