Через тернии в колыбель

20 августа, 1948 год. Этот день, солнечный и тёплый вопреки обещанному холодному месяцу, стал воистину самым худшим для двенадцатилетней Любовь Войцеховской, если вспомнить до него дни неудачней. Но все их так или иначе объединяло одно — переезд из одной точки мира в другой. В роли вещицы, необходимой вещицы. Живая мебель для очередной показухи по инициативе «горячо-любимой» матушки. «Вот, посмотрите на них — госпожа Войцеховская и её копия дочка, как настоящая Панна в польском обществе богатых меценатов и нуворишей». От подобных реплик и сравнений на лестном тоне девчушку воротило. Такие моменты случались, приходилось их терпеть и переживать, как бы внутри тебя не выворачивало. А сейчас всё иначе. Переезд отличался одной деталью — сменой территории населения. Если до этого приходилось мигрировать из одного крупного города крупной страны в другой, то на сей раз крупная территория сменяется крохой. А именно речь об отдельной губернии, которая ещё пытается казаться независимой от влияния Большевиков. Отдельная губерния, отколотая (на словах и документах) от Советского Союза и всех его Социалистических Республик, расположённая за Карпатами в нескольких километрах от границ Румынии, Чехословакии и Венгрии. Губерния с гордым кличем: «С нами здесь остался Бог…», и с него взяли название, не подозревая или не зная (или зная, но игнорируя это) об одноимённом городе в СССР. И эта губерния без символа животного — волка. Атмосфера здесь совсем иная; отстранённая будто бы от самого времени. Тамбов. Тамбовская губерния — маленькая, но гордая. «И древняя. Без обид в адрес историческим городам. Но это место — явно пережиток прошлого…» — изрекла в своей голове Любовь, не сумев сдержать усталого, недовольного вздоха: девочка любила познавать через искусство и литературу атмосферу тех времён, но никогда не мечтала в это время переместиться даже в переносном смысле из-за многих отталкивающих биологических факторов. Всегда приходят на ум мысли об антисанитарии, чего порядком хватало в прошлом веке, в той же многострадальной Викторианской Англии. Населённый район в губернии под названием Александрина, если судить по доле известной информации, не внушал девочке веры. Зофья, с умиротворением сидя напротив, держа в руках маленькую книгу в твёрдом переплёте и подолгу её не перелистывая, услышала неприятные для себя звуки из нелюбимого «неблагодарного языка» («Есть язык французский. Есть наш родной — польский. А у тебя, дорогая, он неблагодарный. Невежественный. Паразит, что портит все языки…» — говорила она тогда). Посему подняла глаза и с укором уставилась на дочь, будто прочтя её мысли. Любовь, что в детстве относилась к этому взгляду с опаской, а теперь с выработанным за годы безразличием, лишь лениво отвернулась в сторону окошки кареты, делая вид, что любуется раскидистыми полями пшеницы и подсолнухов и редкими домами, что замечались вдалеке. Однако приготовилась услышать очередное недовольство в свой адрес, заезженные нотации про безответственность и остальной ряд проблем в натуре. Но вместо ожидаемого тон Зофьи стал несколько другим: слегка мягким, хотя даже эта самая капля мягкости была для Люси поводом недоверия. В ней девочка не уловила лести, приторности и скользкости, какую обычно использовала Зофья на встречах с партнёрами и соучастниками созданной элиты, что подозрительнее вдвойне. И вот теперь Любовь, хоть это и не заметно, напряглась. Зофья увидела лёгкую дрожь: — Я понимаю, панна Мила, что тебе страшно. В первое время я так же боялась, когда меня увозили из родного дома, будучи ребёнком. Другое учебное заведение, ждущая тебя самостоятельность, которую необходимо было познать. Но одно с тобой останется при тебе — твоя близость к истории наших предков. Их духи будут сопровождать тебя и там, приглядывать за тобой, пока на то их воля божья. «Можно было выбрать школу в Кракове… Или в Вроцлаве… Да такой же Белосток пошёл бы… В любую школу Польши… Поближе же к духам предков, не? Но это же ТАК тяжёло для тебя, матушка! Вместо нормального выбора ты, наслушавшись очередного хахаля, решила отправить меня неизвестно куда в какие-то глухие края! Выпал удобный случай, чтобы сбагрить меня куда подальше, чтоб я тебе не мешала! Как удачно, матушка!» — фыркнул её внутренний голос. «И это несправедливо! Останови эту дурацкую карету! Вернёмся на поезд, у тебя есть деньги! Я не останусь здесь одна! Я НЕ ХОЧУ! Руки на себя наложу, предам своё тело ближайшей реке, или повешусь на ветке рядом с институтом, но не останусь! Пожалуйста, мама, пожалуйста!..» — услышала в голове и крик души, который девочка хотела озвучить, высказать матери всё в лицо и саботировать любое происшествие, лишь бы не пересечь границу далёкой во всех смыслах губернии. Но Любовь лишь сдержанно молчала, избегая взгляда матушки. Все её внутренние крики останутся не озвученными вслух. Ибо смысла нет плакаться и призывать матушку к сочувствию. Устроишь при ней истерику, намекнув про разные методы самоубийства? Объявит грешной, приплетёт «болезнь из-за бесов» или другой психоз, и вместо института отправит в лечебницу для душевнобольных без колебаний. Люся как-то читала сводки про лоботомию и плачевные последствия данной операции. Но тем не менее практика обрела свою опасную популярность на Западе, и оказаться следующей её пациенткой девочке не хотелось: разум дорог как-никак. А «разум ведёт», как гласит один из плакатов СССР, как цитирует его известный миру академик Сеченов, про которого Любовь знала, которого считала кумиром и примером для подражания. Про него, когорту, спасителей мира от Коричневой Чумы, и это событие уже было напечатано в школьных учебниках. И как многие в её окружении, когорту считали спасителем мира, но не буржуазный класс, мигрировавших в Америку. Буржуазный класс, что окружал её. Люсе удавалось прочесть пару учебников мельком — в обычной библиотеке Вроцлава, куда «ни один уважающий себя человек не сунется», как бы снова выразилась её матушка (посему Люся ходила в библиотеку только с гувернанткой). А дома в наличии нет никаких книг о точных современных науках, никакого советского издательства. Только история, хрестоматия, Заветы, прикладное искусство и романы как пособники «как не стоит вести себя девушкам из высшего общества». — Панночка, ты же знаешь, что в беседе между матерью и дочерью участвуют обе, — раздавшийся вдруг строгий голос Зофьи вернул Любовь в реальность и заставил посмотреть женщине в глаза. — И что ты хочешь услышать от меня? — с неохотой спросила младшая Войцеховская, скрестив руки на груди и перекинув с ноги на ногу, тем самым слегка задрала подол платья, на что Зофья чуть нахмурила брови, но сохраняла сдержанность: — Любое твоё мнение по поводу моих слов. — Нет. Ты хочешь услышать только правильное для тебя моё мнение. — Конечно. Если уж я взялась за твой ум, то надо устранять неправильности. И стоит начать с позы. Сядь прямо. Ты девушка — дочь почётного семейства Войцеховских, а не дерзкая и грязная девица, вышедшая на панель. И поправь юбку. Горничная старалась, гладила, — угрюмо перечислила требования Зофья, с громким хлопком закрыв книгу. И, положив его на обивку сидения рядом, стала массировать виски, демонстируя страдание от головной боли из-за непослушания чада. Но та вскоре, хоть и противилась, села ровно, поправив подол платья. — «Неконтролируемое поведение, выброс адреналина, изменение тела, лихорадочные мысли и не только являются причиной полового созревания…» Нет такого диагноза как «Неправильность», — процитировала холодным тоном Любовь строку из вычитанной книги по анатомии. Не слово в слово, но сохраняя смысл. — Это не оправдание многим твоим непростительным поступкам. Особенно твоему последнему поступку на воскресном чаепитии у семейства Делонг. — Ох, не напоминай, пожалуйста! — фыркнула протяжно Люся. — Ох, само собой. Но я выполняю твою просьбу не по доброте душевной, а потому, что сама не хочу вспоминать этот позор и упрёки супругов Делонг и их сына. Поэтому лучше вернёмся к нашей первой теме. И я повторяю вопрос. Что думаешь о новом учебном месте? — Про учебное заведение спрашивают заранее перед поездкой, а не во время него. И не в жару, когда мыслить тяжело. — Ну, в одном ты права. В карете и правда жарковато, — выдохнув, Зофья аккуратно опустила стекло в дверце кореты и отодвинула штору в сторону, чтобы дать тёмной обстановке побольше дневного света. — Почему именно этот институт? — спустя несколько минут давящей тишины Люся решилась на вопросы, стараясь задавать их осторожно. — Он работает со второй половины девятнадцатого века и хорошо зарекомендовал себя. Учебную программу там очень хвалят. В нашей Польше такого нет и просто быть не может, даже если кто-то постарается воссоздать нечто подобное. — И ради этого института обязательно так далеко ехать из дому? — Ох, Панночка, тебе только дай повод говорить на «неблагодарном» языке. В институт приезжают из Австрии, Франции… А эти страны расположены ещё дальше, чем Польша. — А почему нельзя, к примеру, в СССР? Там же тоже образование, чёткие цели. Хвалённая пионерская организация, коллективизация. Да и СССР ближе будет, чем губерния… — Чтоб ты коммунисткой стала? Да избавь Бог! — вдруг враждебно воскликнула Зофья, сощурив глаза. — Они перечеркнули историю своего государства. Выставили свои какие-то нереальные идеалы. А теперь ещё и в науки все идут, космос хотят бороздить, как будто им Земли мало. Всё надеются прыгнуть выше своей головы. — Да зачем мне быть коммунисткой? Я бы отучилась и в Польшу вернулась. Чем плохо образование? Некоторые люди могут по несколько раз учиться. — В Советском Союзе, Панночка, ты либо придерживаешься их идеологии равенства и «Коллектива», либо будешь никем, а следовательно — там тебе делать нечего. Депортируют при первом случае. И повезёт, если просто депортируют. А то могут и того хуже — в тюрьму отправить или расстрелять. Так что выброси всю эту чушь из головы и не пререкайся. Ты и без этой чепухи получишь великолепное образование. Ты меня поняла? Последние три слова прозвучали особенно грозно, на что Любовь робко кивнула и произнесла послушно, нервно сжимая пальцами подол платья: — Я тебя поняла, матушка. — Вот и славно. Ничего страшного — ты научишься вести себя как полагается. Такова жизнь, милая. Зато те, кто не перечит, долго и счастливо живут, — добавив с притворным заботливым тоном, Зофья небрежно потрепала дочь по тёмной макушке головы. — А теперь сядь ко мне. Волосы неопрятны, стыдно так показываться новым педагогам. Стыдно… Неправильно. И Любовь снова подчинилась, зная прекрасно, как в глубине души ненавидит эти заплетённые по несколько раз волосы, и как трогает эти пряди матушка: каждый раз из-за аккуратной причёски приходилось терпеть боль. Но Любовь сделать против ничего не могла. Синяк под рукавом платья, который только начал проходить со дня того инцидента на чёртовом чаепитии, напоминал об уязвимом положении. «Выход есть. Я обязательно его найду. Я не останусь в этом забытом Богом институте…»