Мафия носит розовый

Мяч ударился о бетон — раз, два, три — и ушёл в кольцо чисто. — О-о, бля! — Костя вскинул кулак. — Вот это уже дело. — Везуха, — буркнул кто-то сбоку. — Везуха три раза подряд — это уже не везуха, это ты просто ебало не подставляешь, — ответил Антон и подобрал мяч. Площадка была маленькой, асфальт — серым, кольцо держалось на одном болте и слегка качалось. Но народу собралось неожиданно много — человек двенадцать, разных блоков, разных статей. Кто-то с застарелыми следами от наручников на запястьях, кто-то с выцветшей тату «Сибирь» на ключице. Обычный двор в большой тюрьме — все, кому не в карцер и не в лазарет, лезут на воздух. — Пасуй, мудак! — рявкнул Боцман — рыжий с татуировкой якоря на шее. — Стоишь как целка, ломаешься. — Пасуй сам, у тебя руки как у деда на вышке, — огрызнулся Шастун и всё-таки отдал пас. Боцман поймал, развернулся, кинул — мяч звонко ударился о щит и улетел в сторону. — Пиздец, опять, — выругался кто-то у скамейки. — Бля, у тебя бросок как у меня на первом этапе, — крикнул Шрам — парень с застарелым шрамом через губу. — Полный отсос. — Заткнись, сам в прошлый раз три раза промазал, — ответил Боцман. — Ещё и потом будешь рассказывать, что тебя специально завалили. Кто-то хмыкнул. Игра пошла дальше. Рашид играл молча и серьёзно, как будто от исхода этого матча зависела его жизнь. Позов стоял у стены — участвовать не хотел, но смотрел с удовольствием человека, которому нравится глазеть за чужими усилиями и потешатся. Курил, щурился на серое небо. — Поз, чего стоишь? — крикнул ему Костя. — Наблюдаю, — равнодушно ответил тот. — За чем? — За деградацией спорта. Смех прокатился по площадке. — Кто счёт ведёт? — спросил кто-то. — Никто, — ответил Бес. — Тут все и так в минусе. Антон поймал мяч, сделал пас Боцману. Тот снова промахнулся. — Бля, Боцман, ты опять как в жопу кому-то целился, — сказал Шрам. — У тебя точность как у опущенного на первом свидании. — А ты бы знал, — спокойно ответил Боцман. — У тебя самого на шконке уже два года никого нет, вот и бесишься. — Да иди нахуй, — Шрам усмехнулся. — Философ! — окликнул Дима, высокую шпалу. — Назад беги, обходят! Антон обернулся — поздно. Рыжий с якорем уже обошёл с фланга, забросил с близкого расстояния. Целился криво, но попал. — Я тебя предупреждал, — с удовольствием сказал Позов. — Ты мог бы помочь, — огрызнулся Антон. — Мог бы. Не буду. Кто-то сзади хмыкнул: — Философ у тебя в команде, а толку ноль. С Поповым, бля, бегал — а тут как новичок. На секунду повисла пауза. Несколько человек переглянулись, но никто не стал развивать тему. Боцман, отдышавшись, крикнул через площадку: — Жена Попова, мяч кидай, а не стой столбом! Антон не сбился с шага. — Ещё раз так назовёшь — зубов не досчитаешься. Рыжий оскалился, но уже без особой злости — просто проверял границы. Больше кличку никто не повторял. — Уже три штуки не хватает! — радостно сообщил, широко улыбаясь и демонстрируя пустые места в зубном ряду. — Экономия! Смех взорвался со всех сторон — добродушный, без злобы. В нём не было издевательства — скорее та особая тюремная фамильярность, которая возникает между людьми, которых закрыли в одном пространстве и которым не осталось ничего, кроме чёрного юмора и баскетбольного кольца держащегося на одном честном слове. Антон передал брошенный мяч. Не обиделся. Потому что спорить было смешно. Потому что кличка уже прилипла — с той столовой, с той стычки, с того дня, когда Попов вступился за него. Слух в тюрьме расходится быстрее, чем в любой социальной сети. Игра возобновилась. Кто-то матерился, кто-то требовал пас, кто-то вполголоса жаловался, что на зоне хотя бы по-человечески играли. Воздух был тяжёлый, пахло потом, сигаретами и старым бетоном. Антон поймал мяч, сделал два шага и бросил — точно, без раздумий. Мяч вошёл в сетку чисто. — Ого, — протянул Шрам. — Жена Попова всё-таки умеет. Антон не ответил. Передал пас дальше и молча продолжил играть. Во дворе ненадолго забываешься — просто взрослые мужики играют в баскетбол, просто окружены они безопасным забором по периметру, просто небо, через которое иногда даже пробивалось солнце. Только это и ничего больше. До тех пор, пока у дальней двери не появился надзиратель. Он шёл прямо к Антону. Без спешки, но целенаправленно. Агент перехватил это движение боковым зрением — привычка осматривать периметр, которая из него не выбивалась. — Шастун. — Да. — С тобой хотят поговорить. — Кто? — Увидишь. Прямо сейчас. Антон передал мяч рыжему. — Давайте без меня. — Эй, блять, Шаст. — крикнул недовольно Костя в спину. — Мне в одного тащить? Он не обернулся. Пролет, лестница, ещё один коридор. Другой запах — не спортзальный пот и бетон, а казённый кофе, старая бумага и что-то машинное, застоявшееся в трубах. Звук шагов стал глуше — здесь стены были толще. Шатен остановился у очередной решётки — выход из жилого блока. Привычным, почти автоматическим движением протянул охране руки для наручников. Пальцы чуть дрогнули — не от страха, от усталости. Но щелчка металла не последовало. — Не надо, — сказал кто‑то за спиной. Голос — низкий, спокойный, баритон, в котором не было ни угрозы, ни доброжелательности. Тон человека, который привык, что его слушают. Антон обернулся. Начальник тюрьмы стоял в двух шагах — седовласый, широкоплечий, в форме, которая сидела на нём так, будто он родился в ней. Лицо — резкое, с глубокими складками у рта, как у человека, который слишком много лет разговаривал с теми, кто не умеет слушать. Глаза — серые, внимательные, без лишних эмоций. Не злые, не добрые, просто оценивающие. Он кивнул охране — коротко, почти лениво. Решётка щёлкнула, открываясь. Начальник сам взялся за ручку двери кабинета и открыл её, будто это был его дом, а не казённое помещение. — Заходите, — сказал он, не повышая голоса. Кабинет был небольшим, но обставленным так, будто его хозяин давно перестал верить в казённую экономию. Стол — массивный, тёмный, с глубокими царапинами, которые не портили вид, а подчёркивали власть. Несколько стульев — обычные, жёсткие, для посетителей. Шкаф с папками — аккуратный, старый, но ухоженный. Решётчатое окно — стандартное, как везде. Но в углу, на отдельной тумбе, стоял телевизор. Большой, современный, с тонкой рамкой и глянцевым экраном, который отражал свет как зеркало. Не советский — новый, дорогой, слишком неуместный в этом помещении. Он был включён, тихо мерцал новостями, будто наблюдал за происходящим вместе с хозяином кабинета. А за столом сидела Утяшева — в кресле. Не скрипучее, не деревянное, а кожаное, глубокое, с широкими подлокотниками и высокой спинкой, в которой угадывалась дорогая ортопедическая конструкция. Кресло, где важнее не работать — а сидеть так, чтобы никто не забывал, кто здесь главный. Агент коротко кивнул: — Капитан. Рядом — мужчина в хорошем костюме, который здесь смотрелся так же органично, как фарфоровая ваза в камере. Галстук синий, желтые запонки, часы наручные, лицо цвета мела. Антон сразу его узнал. Мэр. — Садитесь, Шастун, — произнёс начальник. Антон сел. Посмотрел на телевизор. На экране шли новости. Картинка была знакомой — городские улицы, но с другим фоном. Дым. Оцепление. Мигалки. Корреспондент говорил что-то в микрофон, стоя на фоне руин. За его спиной — горящий кирпич, вылетевшие рамы, перевёрнутый автомобиль у тротуара. Внизу бежала строка: «Третий взрыв за неделю. Жертвы среди личного состава». Антон смотрел на экран молча. Начальник дал ему — секунд двадцать, не перебивая. Потом взял пульт и убавил звук. — Три участка, — произнёс он. — За семь дней. Мещанский, Октябрьский район, Северное шоссе. Ляйсан Альбертовна положила перед Антоном планшет. На экране — фотографии. Несколько, одна за другой. Шастун смотрел на них по очереди. Руины. Мещанский — он был там однажды, три года назад. Знал, как выглядит тот вестибюль. Сейчас его не было — только битый кирпич и металлическая арматура, торчащая из дымящегося перекрытия. Второй снимок: Октябрьский. Фасад снесён наполовину. Третий — Северное шоссе. Это был взрыв в момент пересменки. Фотограф успел раньше, чем убрали место. Антон смотрел на него немного дольше, чем на остальные. — Одиннадцать погибших, — голос у Ляйсан Альбертовны был ровным. Слишком сдержанным — таким, каким он бывает, когда ровность стоит усилий. — Двадцать три раненых. Один наш. Лёша Горин. Знал его? — Видел пару раз. — Двадцать восемь лет. Двое детей. Тишина. Шастун поднял глаза. Она не добавила ничего. Этого не нужно было. — Попов. — Мы не можем доказать официально, — произнёсла Утяшева. — Но — да. — Матвиенко на свободе? — спросил Антон, хотя почти был уверен в этом, из слухов которые быстро распространяются тут. Начальник выдохнул, переплёл пальцы на столе — жест человека, который слишком много видел и очень мало что может изменить: — Да. После его побега всё и началось. — Он сделал тяжелую паузу, будто решал, стоит ли говорить дальше. — Его забрали когда перевозили. Нападение было быстрым, слаженным. Машину блокировали на трассе. Злоумышленники не оставили никого в живых, люди в масках, без опознавательных знаков. Работали чисто. Профессионально. — Он посмотрел на Антона поверх очков. — На камеры попал только один полезный фрагмент: у одного из них была татуировка. Драконы. Мы не можем это гарантировать, но… ты понимаешь. Антон молчал. Он наклонился вперёд, голос стал ниже: — Но есть кое-что ещё. Мэр, Игорь Валентинович, подал голос впервые. С надломом, который бывает у людей, произносящих одни и те же слова уже много раз — пока не научились делать это без дрожи: — Моя дочь — Виктория. Ей восемнадцать. Они взяли её прямо от университета. — Он смотрел в стол. — Прислали видео. Она жива. Пока. Шастун не двигался, но почувствовал, как внутри становится холодно. — Еще они оставили сообщение. Мэр положил на стол лист бумаги. Одна строчка. Крупными буквами. «ТРОНЕТЕ ПОПОВА — БУДЕМ ПРИСЫЛАТЬ ЕЁ ПО ЧАСТЯМ» Агент долго смотрел на текст. Потом медленно выдохнул. Слова легли в голове и остались. — Ночные фурии. Значит они взялись за старое? — Все факты указывают на это. — Утяшева смотрела прямо ему в глаза. — Но все считают, что приказ отдал именно Попов. И Антон ничего не ответил. Потому что уже знал. Конечно он. Кто ещё. Арсений никогда не угрожал просто так. Если говорил — делал. Всегда. — Зачем я здесь? — Мы не можем допросить Попова, — произнёс начальник сурово. — И мы не можем его игнорировать — потому что люди гибнут. — Он посмотрел на Антона прямо. — Ты единственный человек в этих стенах, у которого есть хоть какой-то рычаг. — У меня нет рычага. — Ты с ним был. На острове. — Утяшева констатирует это без интонации, без оценки. — У тебя есть история с ним, которой нет ни у кого другого. Мне нужно, чтобы ты поговорил. — Вы серьёзно думаете, что после всего произошедшего он станет меня слушать? — Ты должен остановить его и добыть информацию. Это приказ. — Ляйсан Альбертовна. — Антон произнёс это медленно. — Я не думаю, что он захочет со мной поделиться где они держат заложника. — Значит найди способ. Потому что других вариантов у нас нет. — несдержанно повысила голос капитан, сорвалась, но быстро взяла себя в руки. — По оперативным данным, — начала она уже тоном служебного доклада, — с ним работает Попова Вера Николаевна. Мать. На данный момент мы считаем, что она действует от имени Арсения Сергеевича и координирует часть его людей. Утяшева достала новые снимки и криминальный отчет, протянула с таким лицом, будто сама не верила тому, что преподносит. — Двадцать третьего числа, в четырнадцать сорок пять, она прибыла в следственный изолятор на краткосрочное свидание. Пронесла кондитерское изделие — торт, оформленный как передача. Формально — всё чисто, передача не прошла проверку, изъяли по протоколу. Но через двадцать минут после её ухода трое сотрудников — надзиратели смены — потеряли сознание. Один в коридоре, двое в комнате досмотра. Она перевела дыхание, будто сама удивляясь тому как такое могло произойти. — Анализ показал наличие токсичного вещества в кремовом слое. Дозировка рассчитана точно — на убийство. Заняло менее часа, все с летальным исходом. И это сделала женщина, которая пришла «навестить сына». Капитан подняла глаза на Антона — взгляд острый, как лезвие. — Она отравила троих мужчин. И если это делает мать… — она сжала челюсть, — то представь, на что способен ее сынок. Антон не дрогнул, но взгляд стал чуть тяжелее — как у человека, который услышал то, что и так знал, но надеялся ошибиться. Она щёлкнула по столу ручкой, будто ставя точку в мысли. Начальник тюрьмы продолжил: — Мы ограничили его коммуникации. Звонки — только под контролем. Все встречи фиксируются, все контакты проходят через фильтр. Мы перекрыли всё, что могли. Но, — он почесал бороду, — у него везде есть люди из группировки. В коридорах, в прачечной, на кухне, среди тех, кто таскает передачи и бумаги. За всеми не уследишь. Он наклонился вперёд, голос стал ниже, жёстче: — Мы можем контролировать каналы, но не можем гарантировать, что он не передаст информацию через тех, кто ему предан. У него уши по всей тюрьме. И каждый из них — потенциальный проводник. Капитан выпрямилась, закрыла папку окончательно. — Так что времени у нас мало. Очень мало. Я даю тебе срок. Но не бесконечно. После этого мы идём другим путём. Мэр поднял голову — медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. — Пожалуйста… — сказал он едва слышно. — Просто верните мою девочку. Антон поднялся. Посмотрел на экран телевизора ещё раз — там уже шла другая картинка, но пепел с первой не исчез. Вышел. *** В тот же день. Прогулочный двор. Арсений — в дальнем углу. Двое из «Ночных фурий» рядом, как будто случайно: у стены, на скамейке. Не охрана по форме — просто люди, которые всегда оказывались в полутора метрах. Тянуть не было никакого смысла, поэтому Антон подошёл напрямую. — Мне нужно поговорить с тобой. В руках брюнета была книга, он читал, смотрел в одну точку. Не шевельнулся. — Один на один. Без этих. Пять минут. Молчание. — Арсений. — Шастун подошел ближе и один из сопровождающих резко поднялся, подошел и толкнул его. — Эй, блохастый, неужели не понимаешь намеков? Съебись, пока еще целехонький. Зеленые глаза встречаются с высокомерной выскочкой, агент сжимает кулаки, снова пытается привлечь внимание мафиози, толкает парня в ответ, тот хочет ударить, но Антон бьет по ребрам. Попов медленно повернул голову в их сторону — никуда не торопясь, нарочито лениво. Просто оглянулся, будто почувствовал сквозняк и затем продолжил читать. Пятеро заметили шум и подошли за двумя другими. Антону прилетает кулак, он заблокировал локтями в защиту, но все равно отшатнулся назад. — Сука, смелый сильно? — рычит рыжий, с тяжелой рукой. — Хочешь рожу подправить? — путь перегородил один из самых массивных, когда он начинает ухмыляться, то видно где не хватает пару передних зубов. От такой физиономии корежит. Антон выругался и отступил. *** На следующий день. Столовая. В одиночестве Арсений сидел в углу, уже по собственному обычаю, где его никто не смел трогать, и ел, глядя в поднос. Антон взял свою порцию, прошёл через весь зал — мимо чужих взглядов, мимо Позова, который проводил его с выражением человека, предчувствующего неприятности — и сел напротив. Попов поднял глаза — секунда, не больше. Встал. Взял поднос. Начал уходить к другому столу. Но ему не дали. — Подожди. — Антон подорвался следом, схватил его за запястье. Крепко. Не давая уйти. Арсений быстро дёрнул руку назад — как отскакивают от чего-то неприятного. Поднос с грохотом выпал из рук — лязгнул об пол, каша разлетелась веером по бетону, компот выплеснулся на ноги Шастуна. В зале на мгновение всё замолчало — рефлекторно, как замолкают в любом закрытом пространстве, когда что-то падает слишком громко. Уверенность Антона дала трещину, когда ладонь оказалась пустой и на него смотрят вот так, как на какого-то прокаженного от заразы или чумного. Лицо исказилось удивлением, и это ранило — он не привык, что от него отказываются. Пришлось собраться с мыслями, прийти в себя, вспомнить главную цель. — Послушай меня. Одну минуту. — Голос у него был спокойным, но жёстким — тот самый, который не терпит возражений. — Просто одну минуту, и я уйду. Арсений смотрел не на него, на собственную кисть, провел по ней, потер до красноты. С таким выражением, с каким смотрят на что-то, что раньше имело значение и которому теперь нужно перестать его иметь. Это было не брезгливостью, больше это походило на инвентарную запланированную чистку: и вот сейчас нажали «удалить». — Арсений, это ты отдал приказ Матвиенко? Брюнет никак не реагировал и только продолжал молчать. Голос — ровный, структурированный, как на брифинге: — По городу произошла череда взрывов. Три участка за семь дней. Люди гибнут. Матвиенко координирует операции с воли. Твоя мать тоже замешана. Ночные фурии с ума посходили и ты ничего не сделаешь? Если они будут продолжать войну с федералами, это тебе не только ничего не даст, но еще и усугубит положение. Попов наконец-то сталкивается прямым взглядом, и упрямо не отводит. Его брови нахмуренны, фингал еще не сошел, а бледно розовые губы зажаты в одну полосу. — Окей. — Антон не настаивал. Просто зафиксировал и пошёл дальше. — Цель — полиция. Не жилые кварталы, не инфраструктура. Значит, задача не дестабилизация города в целом. Значит — давление, чтобы показать свою власть. — Он наклонился чуть вперёд. — Чего добиваетесь? Освобождения хочешь? Возврата конфискованного? Ты же сказал что завязал, тогда зачем? Может смены условий содержания? Ничего. Арсений стоял — и не смотрел на него. Смотрел мимо. С тем отсутствующим видом, который хуже любой ответной реакции, потому что в нём нет даже полной ярости — только последствия. Твёрдая последовательность, принятая заранее, и не подлежащее пересмотру. Тишина была особой — не пустой, а плотной. Такой, которая бывает когда в неё что-то вложено, но не выпускают. Антон посмотрел на плотно сжатые губы. На то, как Арсений держит спину — идеально прямо, с тем усилием, которое уже не замечаешь сам, потому что давно стало нормой. И тогда он задал следующий вопрос — спокойно, по делу, как задают вопрос, ответ на который просто логически следует из предыдущего: — Ты вообще планируешь остановиться? Или цель не в требовании. Тогда ради чего? Попытался шагнуть к нему, чтобы достучаться и в ту же секунду — на лице у голубоглазого появилась улыбка. Кривая. Совершенно не подходящая к ситуации, и именно поэтому — невозможно жуткая. Не та яркая, которая бывает от удовольствия. Та, которая бывает, когда человеку уже настолько всё равно, что ничто не имеет веса. Ни правила. Ни последствия. Ни чужие взгляды. Он отступил — синхронно с шатеном, не дал сократить расстояние, беззаботно оглядел помещение в округе. И резко запрыгнул на стол. На соседний — ближайший к проходу, за которым сидели человек восемь незнакомых уголовников. Они не успели среагировать — только задрали головы, открыли рты. Замерло всё, казалось даже воздух перестал двигаться. Арсений прошёлся по столу без колебаний. С той же безупречной осанкой — будто шёл по собственному кабинету в клубе. Под ногами лязгали подносы. Один — со всей кашей и хлебом — он двинул ногой в сторону. Поднос слетел прямо на плечи сидящему внизу, тот подскочил с матом. Второй поднос — туда же. Компот выплеснулся на соседний стол. Мафиози зацепился краем зрения за Бульдога в середине зала, усмехнулся. Тишина держалась ровно три секунды. Подчиненный встал перевернул стол за которым сидел. Потом брюнет нашел с другого конца зала Скруджи — самый резвый из «Ночных фурий». С восторгом непредсказуемый парень встал и запрыгнул на свой стол. Третий кинул миской в бесящую морду одного из смотрителей. За ним — начался свист и подключились остальные. Разом, как по сигналу, которого никто не слышал, но все поняли — потому что если босс поднялся, значит можно. Значит — нужно. Потому что Попов никогда не делал ничего просто так, и если он встал на стол в тюремной столовой — это не безумие, это полное одобрение. Разрешение делать всё что угодно. И зал взорвался. Первый поднос полетел через все головы — не в кого-то конкретного, просто в пространство. Потом второй. Потом кто-то опрокинул еще скамью — с грохотом, который ударил в стены и вернулся эхом. Закричали сразу несколько голосов — злых, радостных, неразличимых. Кто-то уже бил кому-то в ухо у дальней стены. Еда летела со всех сторон — каша, хлеб, компот, что-то ещё. Надзиратели у дверей заорали, рванулись внутрь, но людей было слишком много, а пространство слишком маленькое, и сделать что-либо быстро было невозможно. Антон стоял посреди этой вакханалии и не двигался. Не потому что не знал что делать. Просто — смотрел. На Арсения. Тот спустился со стола так же спокойно, как поднялся. Ни спешки, ни возбуждения — просто сошёл, поправил рукав робы, пошёл дальше вдоль прохода. Мимо дерущихся, мимо летящей еды, мимо опрокинутых скамей. Ни разу не обернулся. Ни разу не ускорил шаг. По дороге — не глядя, не целясь — подобрал чужой поднос с ближайшего стола. И со всей силы — коротко, без замаха, с той привычной точностью человека, который делал это много раз — врезал им в лицо одному из громил, который тянулся к нему с намерением. Тот осел на пол. Арсений бросил поднос. Пошёл дальше. Антон смотрел ему в спину — как он идёт через этот хаос, будто он его не касается. Будто всё это — решетки, люди, крики, дубинки надзирателей, летящая еда — просто декорации, которые не имеют к нему отношения. Он устроил это всё за несколько минут и уже ушёл. Просто потому что мог. Просто потому что ему было всё равно — и он хотел, чтобы это было видно. Что-то в груди у Антона сдавилось — не от злости. От понимания. «Я сотворил что-то ужасное.» Рядом грохнуло — чья-то скамья прилетела в его сторону. Антон уклонился автоматически, поймал чужой локоть, который летел следом, и жёстко отбросил его в сторону, не глядя. Продолжал смотреть на удаляющийся силуэт. На ту прямую спину. На человека, который устраивал взрывы в городе и бунты в столовой — и шёл сквозь всё это с одинаковым выражением лица. Пустым. Холоднокровным. С той страшной невозмутимостью, которая бывает не от силы, а от того, что болеть уже нечему. «Это я сделал.» Мысль была разъедающей и скребущей по сердцу. Поздней, потому что ничего не могла изменить. И потому что Арсений уже вернулся в свою камеру, а зал продолжал гореть — своим, тюремным, огнём мятежа и анархии. Надзиратели орали что-то. Кто-то нажал на сигнал тревоги — по коридорам разнёсся протяжный зуммер. Шастун стоял в центре этого всего — с чужим компотом на рукаве и абсолютной тишиной в голове. *** Одно из немногих мест, где охраны меньше. Полки, флуоресцентная лампа, запах пыли и слежавшейся бумаги. Арсений стоял у стеллажа, держал книгу спиной к двери, выбирал. Когда Антон встал рядом, заговорил вполголоса, быстро — пока есть время: — Ночные фурии подчиняются тебе — я не знаю, что ты затеял, но ты должен прекратить. На кону чужие жизни, гражданские, не причастные вообще к наркотикам. Арсений держал книгу, положил на место, не обращая внимания, отошел к другой полке, достал очередную, читал оглавление. — Блять… — Антон хотел стукнуть себя по голове, забыл про слух, и тут же выхватил книгу из рук мужчины. Заставил синие глаза жестко сфокусироваться только на себе. — Посмотри на меня. — гаркнул, хотел схватить за руку, но потом заметил суженые зрачки и передумал. — У мэра взяли дочь. Ей всего восемнадцать! В каком она состоянии? Живая? Матвиенко держит её или передал кому-то? Прикажи Косичке отпустить ее. Ночные фурии слушают только тебя. Прекрати этот бардак, страдают обычные люди, которые не причастны не к посягательству на твои территории, ни к наркотикам. Скажи какие условия, я передам их капитану. Попов сурово смотрел в зеленые глаза. — Просто скажи — живая? Тишина. Антон опустил книгу на полку. Выдохнул. — Значит, живая. Иначе бы уже прислали что-нибудь для давления. Попов проигнорировал, взял новую книгу. — Тогда зачем держать? — Антон говорил ровно, будто рассуждал сам с собой. — Вы уже получили то, что хотели — отомстили, взорвали главные участки. И полиция не трогает тебя здесь. Шантаж работает. Дальнейшее удержание только наращивает риски. Нелогично. Мафиози обошёл его стороной. — И в чем план? Уничтожить город? Не обернулся. — Арсений. — выцепил взгляд, очень сильно стараясь не выходить из себя. — И что так и будешь молчать? Ничего не скажешь? Мафиози взял какую-то второсортную литературу, другой тут к сожалению и не было, и вышел. *** На следующий день. Коридор после ужина, когда все возвращались по своим блокам. Антон нагнал его у поворота — специально вышел раньше, знал маршрут. Встал прямо перед ним, не давал зайти в камеру. — Стой. Он остановился. Посмотрел на него. В этом взгляде не было злости в привычном понимании — было глубже, покрытое безразличием. Та самая пустота, что не пропускает. — Я не прошу за себя, — сказал Антон быстро. — Я прошу за людей, которые не имеют к нам никакого отношения. Один из группировки — широкий, с бритым затылком — встал между ними, не говоря ничего. Тогда Попов обошёл Шастуна. Без взгляда в сторону. Антон смотрел в его спину. — Уйди с дороги, — произнёс агент требовательно тому кто загородил путь. Парень с татуировкой дракона на всю шею не пошевелился, ухмыльнулся противно. — А то чё? — Уйди с дороги, я сказал. Даже не повел бровью — профессиональное напускное равнодушие и агрессивность человека, которому платят именно за это. Что-то внутри Антона лопнуло. Резко, горячо, как перегоревший предохранитель. Он ударил его. Без замаха — коротко, в челюсть, с разворота корпуса. Охранник отлетел в стену, задохнулся. Второй бросился сбоку — Антон уклонился, поймал его за рукав, дёрнул, ударил коленом. Третий навалился сзади. Всё закончилось, только когда Антона прижали к полу, скрутили, били ногами. А потом и разъяренные надзиратели накинулись в этот хаос. Арсений сидел на кровати, в двух метрах. Смотрел. Нет — не смотрел. Видел. Это разные вещи. В его взгляде было что-то — мелькнуло и исчезло — раньше, чем Антон успел это прочитать. И тут же вернулась — пустота. Та самая которую ставят в рамочку как стандартный бланк который допустимо показывать другим. Попов отвернулся и остался сидеть в стороне. Как будто ничего не происходит. Шастуна подняли за локоть, скрутили и повели в свою камеру. Он ещё оборачивался. Смотрел так, будто пытался запомнить лицо человека, который уже ушёл. В голове было неожиданно по-человечески плохо — без злости, без обид. Просто разрушительно, и стремительно изнывающее чувство. Он так и не научился с ним справляться, а потому мыслить тактикой и разработать какой-то план не выходит уже который раз. Потом коридор опустел. Звеняще лязгнул сигнал. Решётка начала закрываться. С металлическим скрежетом. Брюнет сжал руки в замок, согнул ноги в колени, и только тогда повернул голову. В камере стало необычайно на редкость тихо. А в его голове тишина — стабильная. Настолько, что громче было видно старый вентилятор под потолком. Он смотрел на пустой дверной проём. Туда, где секунду назад ещё стоял Антон. Долго. Будто ожидал, что тот сейчас вернётся обратно. Скажет ещё что-нибудь. Снова начнёт спорить. Разозлится. Назовёт его идиотом. Что угодно. Лишь бы был здесь. Но проём оставался пустым. Внутри неожиданно холодно. Странное ощущение. Почти забытое на острове. Зябкое, из которого выкарабкиваться потом до невозможности тяжело. Арсений медленно опустил взгляд. На костяшках пальцев остались белые следы от напряжения. Только сейчас он заметил, что всё это время сжимал край кровати так сильно, что металл врезался в ладонь. Он разжал руку не сразу. Пальцы слушались плохо, будто одеревенели. Перед глазами снова вспыхнуло это лицо и упрямый взгляд. Арсений резко поднялся. Прошёл два шага по камере. Остановился. Развернулся. Потом ещё раз. Как зверь, которого заперли в слишком тесной клетке. В груди росло напряжение. Он закрыл глаза ненадолго. Всего на секунду. Словно испугался самого этого чувства. Потом подошёл к решётке. Посмотрел в пустой коридор. И очень сильно ударил кулаком по металлу. Один раз, без ярости. Просто потому что иначе было невозможно выдержать. После этого вернулся и начал делать упражнения. Боль в мышцах отвлекала, отжимания держали в форме, а ритм движения давал хоть какую‑то опору. Каждое повторение будто прибивало его к реальности, не давая провалиться в то, что поднималось с чувствами. *** На следующее утро — начальник пришел за ним лично и повел его в кабинет. Без Утяшевой на этот раз. — За нападение на охрану — карцер. — Начальник произнёс это без интонации, глядя на него. — Но я пока его не назначаю. Дверь закрылась, у окна стоял мужчина в форме ФСБ — тёмно‑синяя, строгая, без лишних деталей. Погоны, жесткое лицо — спокойное, почти каменное. Глаза — внимательные, как у человека, который привык видеть последствия раньше причин. — Товарищ генерал. — поприветствовал Антон четко по уставу. Спина выпрямилась сама, дыхание стало короче, взгляд — собранным. Не по приказу — по рефлексу, который не выжечь годами. Он не отдал честь — он больше не в строю. Но стоял так, как стоят перед теми, кто когда‑то был твоим верхом по вертикали. — Сядьте, — произнёс тот, не грубо. Просто так, что спорить было невозможно. Подошел на удобную дистанцию. Перевёл взгляд на Антона. Не оценивающе — скорее так, будто сверял его с чем‑то, что уже знал. — Агент Шастун, — сказал он. — Я ознакомлен с вашими материалами. Антон кивнул, а генерал продолжил: — Мы теряем контроль над ситуацией. Сегодня было ещё два взрыва. Это уже не внутренние разборки. Это — дестабилизация региона. — Он говорил ровно, без эмоций. Он указал агенту на папку на столе. — Районный и главный штаб. Утреннее построение. Тридцать пять погибших. Они уничтожили архив. Среди убитых — трое, которые туда вообще не должны были прийти. Пришли подменить заболевших коллег. — Он снял фуражку и тяжёлым, уверенным движением положил её на стол. — Они знали распорядок, и куда бить. Это не случайность. Это осведомлённость. — У них есть доступ к системе безопасности. — Именно. Мы пытались отслеживать их базу, склад, но они все время перемещаются. Нам удалось поймать одних, но что толку. Слишком много людей на разных уровнях завязано, среди Ночных фурий есть служащие на постах. Это как постоянно пытаться ухватить ящерицу за хвост — она сбрасывает его, и ты остаёшься ни с чем, пока она уже далеко впереди. Он сжал пальцы. — А теперь они выдвинули новые условия. Теракты прекратятся, если мы выдадим Галлагеров. Мы готовим обмен на Фиону, но их требование невыполнимо: запрашиваемые лица отсутствуют у нас. Йен и Карл — в розыске, мы подключили все ресурсы. Он посмотрел на Антона пристально: — Скажи, тебе удалось что‑нибудь выяснить? — Нет, — ответил Антон прямо. — Он не идёт на контакт. Его люди не дают даже приблизиться. — Если ты не сможешь помочь, нам останется только преступить ко второму этапу. — Давление не сработает. Если вы надавите на него жёстче — он ударит жёстче. Это не угроза. Это просто устройство этого человека. Статный мужчина смотрел на него сурово и недоверчиво. — В городе введён режим чрезвычайного положения. На въездах поставили блокпосты. Мы уже усилили патрули вдвое, а полицейским запретили заступать на службу по одному. Люди боятся выходить на улицу. Половина личного состава работает без выходных. А по новостям только и делают что круглосуточно обсуждают Ночных фурий! Поэтому ты пойдёшь к нему. Сегодня. И вытащи из него всё, что он знает. Иначе мы будем действовать без тебя. И последствия будут… необратимыми. Шастун сжал зубы. — Организуйте ему личную встречу. — приказал начальнику оперативник ФСБ. — Один раз, чтобы это не было как провокация, мы все еще не должны дать пострадать заложнице. Вечером, без свидетелей. — произнёс это коротко, без лишних церемоний и объяснений того, чего это стоит. Антон кивнул. — Хорошо. *** Это случилось в половине одиннадцатого вечера. По коридорам уже была тишина — та особая, нерабочая тишина, в которой слышно, как капает вода где-то за стеной и гудит лампа в конце блока. Надзиратель остановился у камеры восемьдесят три. Открыл замок — тихо, ключом, без лязга. Жестом указал Антону внутрь. Тот вошёл. Дверь за спиной закрылась. Арсений сидел на нижней койке. В руке — книга, когда увидел посторонних, почувствовал движение воздуха, изменение пространства, что-то, что безошибочно считывается после многих лет быстрой реакции, где нужно было знать о чужом присутствии раньше, чем оно успело заявить о себе. И в следующую секунду — встал. Резко. Как пружина. Толстый переплет упал на пол. Шастун увидел это — как всё в нём мгновенно изменилось. Не испугался — нет, Арсений не пугался как гражданский. Просто каждая мышца сработала одновременно: плечи, спина, угол взгляда. Будто кто-то включил незаметный рубильник — и из человека, сидящего на койке, он стал тем, кем был всегда, когда речь шла о выживании. Смотрел на Антона в упор. В этом взгляде не было той пустоты из коридоров. Была злость — живая, горячая, едва сдерживаемая. Та которая ворошила все чувства разом, возможно даже страшнее безразличия. — Арс, — показал ладони вперед, и начал крайне спокойно. — Я пришёл поговорить. Это всё. Попов не двигался в сторону, но следил за каждым движением оппонента. Антон сделал шаг вперёд. Арсений отступил на полшага назад — и одним движением достал из рукава что-то небольшое. Короткий железный прут, самодельная штука, заточенная с одного конца до остроты. Он держал её низко, локоть прижат, лезвие направлено наружу — не наступательно. Оборонительно. Яснее любых слов. Шастун остановился, в горле пересохло и нервы сдавали. Смотрел на него — на это лицо, которое знал до последней черты, до выражения в момент засыпания. И которое сейчас смотрело на него так, как смотрят — на совершенно конкретную угрозу. — Хорошо, — сказал Антон успокаивая. — Не подхожу. Стою здесь. Арсений не опустил заточку. — В городе люди гибнут. Твоя группировка совершила еще два взрыва. — Антон говорил взывая к чувству сострадания или здравому смыслу, потому что другого варианта не было. — Я понимаю, что тебе на это плевать. Даже пусть тебе сейчас плевать на большинство вещей, но ты не имеешь никакого права убивать мирных жителей. Прекрати разрушать город, капитан согласна выполнить условия. Фиону готовы отдать. Это реально. Йен и Карл — в розыске, физически их нет, это не торг, это факт. — шатен сделал паузу, восстановил дыхание, потому что напряжение давило. — Но мэр — и его дочь. Если она пострадает — все только усугубится. И чем дольше она там, тем больше рисков, которые ты не контролируешь. Люди Матвиенко — не нянечки. Свяжись с ним, отдай приказ отпустить ее. Пока не стало слишком поздно. Мафиози смотрел на него. В его лице не было ничего — ни сочувствия, ни жестокости. Просто смотрел. — Мне нужно, чтобы ты остановил это, — произнёс Антон. — Не ради меня. Не ради полиции. Ради людей, которые к нам с тобой вообще не имеют отношения. Случайные люди, обычные. Ты это понимаешь? Ничего. — Если у тебя есть условия — скажи. Я передам их. Все можно решить. Капитан готова рассмотреть варианты переговоров. Необязательно доходить до крайности. Ни территории, ни наркотики не имеют такой ценности. Или ты хочешь денег? Арс, черт…просто скажи зачем это? Арсений стоял с заточкой, смотрел на него — и молчал. Не потому что не слышал. Потому что обещал. И хранил это слово с той же аккуратностью, с которой держал всё остальное. — Значит, ты не будешь говорить. Молчание — утвердительное. Антон посмотрел на него ещё секунду. На это лицо, на защитную стойку, на непреодолимое пространство между ними. — Прикажи Матвиенко отступить — пойти на переговоры. Никто не должен умирать. Хватит проливать кровь. Потом медленно, агент развернулся, постучал по решетке. Надзиратель открыл и дал ему выйти. *** Утяшева приехала в половину восьмого. Без предупреждения — просто появилась у ворот с удостоверением и таким выражением лица которое не предполагало ни вопросов ни задержек. Охрана пропустила быстро. Умные люди умеют читать лица. Ляйсан Утяшева умела делать именно такое пронзительное выражение, что переспрашивать не стоит. Она прошла через КПП, через коридор, через решётку — и остановилась у стойки дежурного. — Попов. Арсений Сергеевич. Немедленно. Надзиратель посмотрел на неё. Потом на удостоверение. Потом снова на неё. — Оформить как допрос? — Как личную встречу и быстро. Этой ночью Ночные фурии устроили перестрелку на Ленинградской. Жестокую, намеренную. Подставная удочка — умно. Опорный пункт, склад изъятого оружия, группа захвата прибыла первой. Завязалась бойня. Фурии вывезли часть арсенала. Теперь у них было достаточно тяжёлой техники для следующего террора. И единственный человек, который мог их остановить, сидел за решёткой — что не мешало ему держать весь город на ушах. Пресса только об этом и трещала во всех новостных пабликах. Комната для встреч была маленькой. Стол, два стула, лампа, зеркало. Классика. Попова привели через три минуты. Наручники — спереди, не сзади. Это было требование не из гуманизма. Из практичности — он не дал им право сделать иначе, надзиратели стушевались и оставили как есть. Попов вошёл ровно. Осмотрел комнату — быстро, привычно, за секунду. Увидел её. Сел на предложенный стул без приглашения. Руки положил на стол. Бестактно и отстраненно. Капитан смотрела на него пристально не отрываясь, будто это способно помочь ей раскрыть то, что мафиози скрывал. Но он был — неожиданно обычным. Тюремная роба сидела на нём как будто он выбрал её сам. Никаких излишеств — забрали при поступлении. Тёмные круги под глазами из-за недосыпа. Волосы не идеально уложены — но не без расчёски. И осанка. Осанка была та же, как и в первый раз когда ей удалось наблюдать за его допросом. Абсолютная — врожденная, где-то на генетическом уровне, в ДНК. — Арсений Сергеевич, — начала Утяшева. Села напротив. Открыла папку, не торопясь. Выложила перед собой несколько листов, повернула их так, чтобы было видно обоим. Первый лист — схема. Пять адресов. Даты. Время. Попов смотрел на неё. Внимательно. По губам — она это знала, Шастун объяснил в своём последнем отчёте. — Этой ночью вооруженные до зубов Ночные фурии разнесли две группы захвата на Ленинградской, — продолжила она ровно. — Пять объектов государственных учреждений в развалинах. Одна команда. Одна тактика — закладка в точках пересменки. — Пауза. — Это не Матвиенко придумал. У него нет такой дисциплины и полномочий. Арсений не ответил. Не покачал головой, не пожал плечами, не изменился в лице. Просто — смотрел на схему, затем на неё, с тем терпеливым вниманием с которым смотрят на вещи которые не имеют к тебе отношения. — Я не прошу вас признаваться, — сказала она спокойно. — Мне не нужно признание. Мне нужно понять, что вы хотите получить. — Она положила на стол новые фотографии. Здания после взрывов. — Это нужно прекратить. Он посмотрел на фотографии. Потом снова на неё. Ничего не почувствовал. Утяшева выдохнула через нос. — Слушайте, — сказала она. Тон изменился — не мягче, но другой. Прямее. — Я не играю в игры. Мы оба понимаем, что выбирать мне не из чего. Решим это сейчас. Чего вы хотите? Какие условия? — Она наклонилась вперёд. — Выйти на свободу? Вернуть территории и торговую точку? Фиона у вас, Матвиенко забрал ее, если вы освободите Викторию Игоревну, мы обсудим обмен и поиск Йена Галлагера и Карла Галлагера. Даже пусть и вне федеральной юрисдикции. Арсений понял каждое слово и все равно остался мало озабочен темой. Молчал. Капитан закрыла папку. Сложила листы в стопку, поравняла края. Встала. Прошла вдоль стола — не торопясь, не агрессивно. Остановилась у окна — зарешёченного, маленького, с видом на бетонный двор. Обернулась. — Вы умный человек, — сказала она тише. — Я это знаю. Шастун писал о вас в отчётах — много, подробно, с уважением которое его явно раздражало. — Она махнула рукой в сторону, резкий, нервный жест, как от возмущения. — Так остановите это. Пока не стало хуже. Матвиенко руководит взрывами — сдайте нам его местоположение. И можете рассчитывать на снисходительные меры при задержании Веры Николаевны. Мы её всё равно найдём. Всех рано или поздно находим. Арсений смотрел в одну точку. Безжизненно. Потом опустил взгляд на свои руки в наручниках, будто там интереснее. И снова — ничего. Утяшева резко забрала папку со стола — так, что пластик хлестнул по железной поверхности. Пальцы побелели от напряжения, суставы выступили. Она уже несколько часов держалась, но сейчас ярость прорвалась наружу. — Вы не сможете продолжать молчать вечно, Арсений Сергеевич. — выдохнула она, но голос дрогнул от сдерживаемого напряжения. Она наклонилась вперёд, опираясь ладонями о стол. Плечи подняты, дыхание сбито — как у человека, который слишком долго держал себя в руках. Вены на шее вздулись, будто каждое слово давалось с усилием. — Поверьте, у нас есть специалисты, которые умеют получать информацию даже от очень упрямых людей. Просто вопрос времени и ресурсов. Она говорила ровно, но в каждом слове чувствовалась ненависть, паника от бессилия, злость, накопленная за дни, когда город горел, а она не могла остановить это. Капитан наклонилась ещё ближе. Её глаза блестели — не от слёз, а от того, что нервы натянуты до предела. — И когда мы это сделаем, вы всё равно расскажете нам, где находится Матвиенко. Вопрос только в том, в каком состоянии вы окажетесь к тому моменту. Презрение в тоне было не личным — оно было огромным, выстраданным, рождённым из того, что люди гибнут, а он сидит здесь и совершенно не испытывает чувства вины. Утяшева выдержала его пустой взгляд еще несколько секунд. Её челюсть ходила — она сжимала зубы так сильно, что скулы дрожали. — Подумайте хорошенько, — прошипела она перед уходом. — Следующий раз я уже не буду так вежлива. — она грубо развернулась, стул скрипнул задетый, едва не упав. Дверь открылась. Попов встал сам, не ждал — и его повели обратно в СИЗО. Спина прямая, без изменений. Шаг ровный, без дрожи. *** Антон увидел его случайно, когда вели обратно двое конвойных. Руки в наручниках спереди. Тюремная роба. Волосы чуть растрепанны, Арсений шёл твердо, не смотря по сторонам. Потом — повернул голову, заметил Антона. Они смотрели друг на друга через коридор — секунду, две, три. Конвой не останавливался. Арсений шёл дальше — голова повернулась следом за Антоном пока позволяло расстояние — и потом коридор сделал поворот и его не стало. В груди что-то сделало то самое движение — которое он уже не называл и не объяснял. Просто — почувствовал. И убрал. Или попытался стереть. Думал — методично, холодно, как думают когда не хотят размышлять о другом. «Значит — опять взрывы этой ночью.» Он лёг на кровать, залип в пружину и матрас двухъярусной кровати, но это продлилось недолго. Лязгнула решетка. — Шастун, на выход. Она сидела по ту сторону стола, как обычно. Только теперь лицо у капитана было серое, а под глазами — тёмные круги. — Ты должен его остановить, — сказала она без лишних слов. — Мы знаем, что именно он отдаёт приказы. Матвиенко — лишь исполнитель. Пока Попов не захочет прекратить, они будут продолжать. Шастун не мог парировать, потому что это было абсолютной правдой и тупиком одновременно. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Если ты не можешь его уговорить, то хотя бы попробуй его… задобрить. Чем угодно. Нам нужно время. Агент усмехнулся криво. — Ты серьёзно предлагаешь мне отсосать ему, чтобы он перестал взрывать участки? Капитан не отвела взгляд. — Я предлагаю тебе сделать всё, что угодно, лишь бы он остановил этот пиздец. Даже если придётся встать перед ним на колени. Выбери сам, что для тебя важнее — твоя гордость или жизни людей. Она встала и ушла, не дожидаясь ответа. *** Той ночью он не спал. Лежал, смотрел в потолок. Рашид дышал ровно, хрипло. Костя — молчком, на боку. Потом с верхней полки послышалось шевеление. Позов свесил голову вниз. — Не спишь? — Нет. — Из-за взрывов? Антон не ответил. Это был достаточный ответ. Позов помолчал немного. Потом слез вниз — аккуратно, чтобы не разбудить остальных — и сел на край пустой нижней половины. — Слушай, — произнёс он вполголоса. — Я не лезу в ваши дела. Я вообще стараюсь не лезть, к этому психу, себе дороже. Но ты который день ходишь как вареный, и я думаю — скажу или нет. — Говори. — Я Попова меньше тебя знаю. — Позов сцепил руки на коленях. — Я с ним не работал долго, не жил и не общался. Видел его от силы несколько раз — в клубе, на встречах с группировкой которая меня возненавидела. — тихий смешок. — Но даже я понял. Я умею читать людей — из этого вся моя карьера и состояла. Антон повернул голову. — Он взрывает участки, — продолжил Позов. — Не потому что война выгодна. Не потому что это стратегически правильно. Сейчас — не время. Людей нет, ресурсов нет, половина группировки под следствием. Это невыгодно. Это вообще против любой логики. — Я знаю. — Тогда ты понимаешь, зачем он это делает? Антон молчал, просто ждал ответа. — Да плевать Попову на них. Видел как он относится к остальным? Как к расходным материалам. — Позов сказал это просто и прямо, без осуждения. — Ему поебать на всех кого я видел рядом с ним. Ему плевать на мэра, на полицию, на тех, кто погиб, да даже на себя этому ненормальному похуй, вечно лезет на рожон первым, — он выдал это жёстко, без прикрас. — Он делает это не ради чего-то. Он делает это потому что ему больно и потому что может. И единственное, что его остановит — это не давление, не угрозы, не переговоры. — А что по-твоему? Позов посмотрел на него. — Ты. — Произнёс просто. — Неужели до сих пор не видишь? Тишина осела на плечи. Рашид перевернулся во сне. — Я вижу поехавшего человека, который убивает людей без разбора, — проанализировал рационально Антон. — Я вижу человека, которого предал единственный парень, которому он доверял. И который теперь уничтожает всё вокруг, потому что внутри уже всё равно нечего терять. Он встал. Полез обратно на верхнюю полку. — Это не значит, что он прав, — добавил он, уже сверху, почти шёпотом. — Просто скажи ему что-нибудь настоящее. Не как агент. Не как, тот кому нужно решить задачу. Просто как человек — другому человеку. Больше он ничего не сказал. Антон ещё долго смотрел в одну точку. «Ему плевать на всех. И на меня в том числе.» *** Он следил за расписанием прошлые два дня. Душевая. Восемнадцать сорок. Арсений шёл туда всегда один — охрана оставалась у входа. Внутрь не заходила никогда. Это было единственное место. Шастун записался на ту же смену. Вошёл на десять минут раньше. Арсений уже стоял под крайним рожком. Спиной к двери. Вода лилась сильной, холодной струёй — тёплой здесь почти никогда не было. Он не слышал ни шагов, ни двери, ничего — только чувствовал воду и давал ей литься, стоял прямо, с прикрытыми глазами, и это было, наверное, единственное время за весь день, когда можно было не держаться. Антон не старался ступать осторожно — незачем. Подошёл сзади. Положил ладонь на кафель — рядом с его рукой, совсем близко, чтобы его сразу обнаружили. Второй рукой — потянулся к шее, к тому месту, где всегда оставлял крестик пальцами, его вредная привычка, выработанная за месяц — от которой теперь казалось вообще невозможно избавиться, но что-то не дало ему смелости коснуться. Ладонь дрогнула, и он заставил себя опустить руку. Сжал её в кулак у бедра. Арсений почувствовал это раньше, чем осознал. Тепло чужого дыхания у затылка — слишком близко, слишком знакомо. Всё тело отреагировало быстрее головы: напряглось, собралось — как будто внутри что-то щёлкнуло и сказало «берегись.» Он закрыл глаза автоматом. Выдохнул — глубоко, медленно, возвращая себя по частям, как собирают рассыпанное стекло — осторожно, не порезавшись. Потом обернулся. Взгляд — тяжёлый, грозный, с той особой холодностью, которая бывает у людей, научившихся прятать боль за чем-то непробиваемым. Он смотрел на Антона в упор. Вода продолжала литься с его плеч. Антон не отступил. — Я… — произнёс он. Медленно, отчётливо — не зная вообще что сказать, теряясь, злясь, сбиваясь, и возвращаясь глазами к синим. — Ты можешь просто сказать чего добиваешься? Арсений смотрел на него — не отвечал, не двигался. — Ты хочешь меня наказать, — сдавленно сказал Антон. — Наказывай меня. Я — здесь. Скажи, что нужно. Что угодно. Но перестань убивать остальных. Они ни при чём. Арсений не шевелился. Игнорировал — или делал вид, что не слушает. — Что тебе нужно от меня? — Антон произнёс это с тем самым холодным смирением, как признание неизбежного. — Что нужно сделать, чтобы ты остановился? Он сделал шаг вперёд. Медленно. Рука опустилась на тазовую косточку Арсения — осторожно, почти вопросительно. Так, как касаются только тех, кого знают до последней черты и родинки. Арсений резко убрал его ладонь — как что-то чужое, случайно попавшее не на своё место. И вот тут — в этом кардинальном движении — было всё, что невозможно проговорить вслух. Потому что раньше это прикосновение значило одно. А теперь — другое. А казалось вообще никогда не требовала особого отношения и принималось как данность. Рука Антона, которую он знал — чувствовал её раньше на затылке, на спине, на плече — теперь ощущалась как грубое нарушение границ. Как прикосновение незнакомого человека в толпе, от которого инстинктивно отстраняются. Не сразу, потребовалось научиться прятать и это. Попов задавил всё, что поднялось изнутри. Задавил решительно — как давят больной зуб языком, зная, что больно, но не останавливаясь. Вместе с болью — то, что он позволял себе чувствовать к этому человеку. Ту наивную, неловкую, совершенно неподходящую любовь, которая у него никогда не получалась красивой — только такой: тяжёлой, неудобной, слишком громкой для человека, который умел молчать лучше всего остального. Лучшим решением для него было отсутствие этой слабости. Закрылся, раздражался, смотрел на Антона не опуская головы. И Шастуна, впервые под этим напором отторжения, пробрало до озноба с дрожью по всей коже. — Ты победил, — произнёс агент тихо, с горечью. — Просто остановись. Вода текла по плечам Арсения. Он смотрел на Антона — долго, с той тяжёлой внимательностью, которая бывает, когда человек принимает что-то важное внутри себя, не объявляя об этом вслух. В взгляде мафиози было много всего — и ни одного из этих всего Шастун не умел прочитать до конца. — Мне плохо, — произнёс Антон. Почти неслышно за водой. Арсений смотрел на него — на это лицо, которое никогда не просило. Которое умело держаться, умело быть правым, умело уходить. И которое сейчас просто стояло под душем в казённой робе и говорило правду — впервые, наверное, по-настоящему. Что-то в его взгляде сдвинулось. Едва заметно. Не оттаяло — нет. Просто перестало быть таким твёрдым. Он отвернулся. Закрыл воду. Взял полотенце. Вышел молча. Антон остался стоять, смотрел в стену. Ни облегчения, ни уверенности — просто пустота и ощущение того, что он сделал всё, что мог. Было ли этого достаточно — он не знал. *** Звонок пришёл следующим днем. Антона вызвали без предупреждения — надзиратель просто появился у камеры в девять сорок, когда их еще не выпустили во двор. — Шастун. К капитану. Позов поднял голову с подушки, посмотрел на него. Ничего не сказал. Тогда Антон накинул верхнюю одежду, оделся молча и вышел. Коридор. Лестница. Знакомая дверь. Утяшева стояла у окна. Когда он вошёл — обернулась. Посмотрела на него. В этом взгляде было что-то, что он сразу считал — ещё до того, как она открыла рот. Не облегчение. Скорее — удивление. Тихое, почти растерянное. Как у человека, который ждал плохого и получил неожиданное. — Взрывов не было, — произнесла она. Антон не двигался. — Ночью — ничего. Утром — ничего. Мы проверили по всем точкам. — Она помолчала. — Матвиенко вышел на связь с людьми мэра. Девочку вернут сегодня вечером. Жива. В голове было пусто, Антон даже не знал, было ли это чем-то похожим на скинутый груз ответственности. Но однозначно дышать стало легче. — Не знаю, что ты ему сказал, — произнесла Утяшева. — И не буду спрашивать. — Она посмотрела на него прямо. — Спасибо, Шастун. Кивнул, вышел в коридор, не помнил как довели до камеры, сел на кровать. Прислонился спиной к холодному бетону, закрыл глаза на секунду. Он не смог предотвратить взрывы. Не смог остановить мафию. Не смог вернуть тех, кто погиб. Но Арсений отдал один приказ — и всё прекратилось. Молча. Без объяснений. Потому что один человек в этой тюрьме сказал ему два слова, которые боялся признать даже самому себе. «Мне плохо.» И этого оказалось достаточно. Антон открыл глаза. Посмотрел на серые тона перед собой. Ничего снаружи не изменилось — те же стены, тот же запах, та же решётка и мизерно ущербное окно с листок бумаги. Но тяжёлый камень, который он носил в груди, едва заметно сдвинулся. Чуть-чуть. На один миллиметр.