like a fox, but smaller

‘они не могут быть настоящими.’ — первое, что думает сайно, когда видит его. малый зал академии завешан паутиной белых нитей, лампочек и полтергейстического рванья из белых простыней. ‘прямо как в Хогвартсе’ с ухмылкой отпускает какой-то парень рядом, пиная переспевшую тыкву. сайно делает вид, что понимает шутку. всё это несвойственно для академии и её мудрецов. все традиции, даже самые священные и самые старые старательно выискиваются в больших книгах и уничтожаются на корню. а тут вдруг — такая глупость. почему? на вопрос сайно наставник сайрус просто пожал плечами. — даже самые скучные люди иногда бывают полны сюрпризов. — загадочно пробормотал он, не поднимая головы от трактата. — мы говорим о мудрецах. — возразил сайно, перекатывая в пальцах какую-то круглую медную деталь. — последние сотни лет они притворяются, что в стране нет архонта, а сейчас вдруг позволяют старшекурсникам отмечать самайн? — самайн — повсеместный языческий праздник. — нахмурился сайрус, умело делая вид, что не понимает своего протеже. — будь он сумерским, мы бы не имели такой возможности. — сайно кивнул сам себе, наконец осознавая простую истину. — выходит, они просто заполняют календарь чем попало? сайрус поражённо охнул, поднимаясь из-за стола. — ах ты, паршивый мальчишка! сейчас я покажу тебе, как не уважать академию! крепкие руки наставника обхватили сайно за плечи, вздёргивая с насиженного места в углу кабинета и выпутывая маленькую деталь из его пальцев. сайрус выглядел грозно, но из груди сайно рвались тихие смешки. эти представления — для всех остальных, но не для него. его вытолкнули в коридор с сердитым и громким ‘уходи, негодник’, но в самое ухо пробормотали ‘повеселись’, и после оглушительного хлопка двери сайно расхохотался во весь голос. старина сайрус — он уверен — сделал то же самое. все студенты снуют туда-сюда от столика с закусками к большой миске ягодного пунша. сайно двигается мимо, решая сначала осмотреть зал, но небольшая группа студентов окружает его, тянет за собой к столам, и кто-то протягивает сайно стаканчик с напитком. пахнет неплохо. на вкус тоже оказывается не самая большая гадость, которую сайно доводилось пробовать за свою не очень долгую жизнь. алкогольный привкус оседает на языке так призрачно, что сразу даже не чувствуется. он улыбается, думая о том, как сильно старшие разбавили ром ягодным соком. музыка откровенно глупая, но сайно непривередлив. он родился и вырос там, где мелодии песчаных бурь и крики птиц сплетались в такие композиции, какие никто из них — городских — никогда в жизни не услышит. а если и услышит, то точно не сможет понять. — эй, сайно! вокруг много знакомых лиц — однокурсники, одногруппники, ребята из совсем другого крыла академии. все они одеты очень празднично, и в общей кутерьме сайно вдруг перестаёт их узнавать. справедливости ради он и сам пришёл в костюме, но он получился незамысловатым. тёмная узорчатая накидка, купленная непонятно зачем в караван-рибате во время очередной поездки домой, несколько отрезов ткани, закреплённых на бёдрах большой золотой брошью. тяжёлое ожерелье-пластина. ‘прошу тебя, не иди полуголым.’ ‘сайрус, я из пустыни. будь моя воля — я бы и на занятия ходил нагишом.’ сайно делает последний глоток пунша из стакана, осушая его, и ему тут же вручают полный. большинство студентов стекаются в середину зала, и музыка начинает играть чуть громче. сайно аккуратно выпутывается из цепляющихся за него рук одногруппниц, улыбаясь натянуто-вежливо, и остаётся стоять в одиночестве у стола с разноцветными сладостями. наконец-то получается спокойно вздохнуть и расслабиться. в больших компаниях может быть весело, но совсем недолго. в итоге пребывание в них начинает сильно давить на виски. сайно поворачивает голову, скользя взглядом по разношёрстной толпе исторических фигур, богов, изобретателей, животных и даже растений. костюмы самые разнообразные: яркие, блестящие, светлые, тёмные, как его собственный, и даже полупрозрачные. многие костюмы выглядят хорошо, но среди них выделяются те, что сделаны с особой любовью: детализированные и очень красивые. в нескольких метрах от себя сайно замечает один из таких. ‘они не могут быть настоящими.’ — думает сайно. темноволосый парень невысокого роста улыбается кому-то в толпе, машет ладонью, и его лицо светится счастьем. на нём костюм учёного; по крайней мере, так кажется сайно, потому что в строгих брюках и свитере угадывается привычный академический лоск. он не помнит имени исследователя, на которого похож этот юноша, но костюм кажется ему абсолютно невероятным, потому что на макушке у незнакомца — пара больших звериных ушей. сайно, стоящему поодаль, они на мгновение кажутся настоящими — настолько естественно они смотрятся в ворохе волос незнакомца. они большие и очень мягкие на вид, и сайно приходится прикусить щёку изнутри, чтобы перестать пялиться. он знает почти всех в академии. не важно — старше или младше, изучающих то же самое или абсолютно иные науки: сайно знает их если не поимённо, то в лицо. этого парня он видит впервые. — потанцуем? собственный голос хриплый и непривычно низкий; сайно слышит его словно издалека, с опозданием в несколько секунд и слабым эхо. темноволосый парень приподнимает уголки губ в улыбке, и выглядит так очаровательно-растеряно, что под рёбрами что-то ёкает. — я не умею. — я тоже. — с готовностью выдыхает сайно. парень смешливо фыркает: его лицо всё так же светится весельем, а большие уши коротко вздрагивают. небольшая золотая серьга поблёскивает в тёплом свете гирлянд, и сайно чувствует, как его сердце пропускает два удара. он первым протягивает ладонь. — сайно. — тигнари. у тигнари красивая улыбка. он весь красивый. совсем не по-настоящему — по-сказочному, по-лесному: он пахнет травами и осенней ночной прохладой и смотрит так пристально, будто заранее знает, что за мысли роятся у сайно в голове. а ещё у него тонкие тёплые пальцы, и ладонь узкая, как бамбуковый лист. сайно задерживает её в своей на несколько долгих секунд, неотрывно смотрит в блестящие интересом глаза и чувствует, как теряет себя. наконец вспоминаются рассказы одногруппников, шепотки в коридоре, слова сайруса о ‘способном студенте из гандхарвы с милейшими ушами’. сайно вспоминает, как усиленно пытался понять, почему человеческие уши считают такой привлекательной чертой. и вот он здесь. на вечеринке в честь самого большого сумерского суеверия, которая априори не должна была произойти, в абсурдно украшенном зале, и юноша-зверь так близко, что от дыхания сайно трепещут тёмные волоски его чёлки. — ты ведь анубис, верно? — с кроткой улыбкой интересуется тигнари, и сайно искренне удивлён. за сегодняшний вечер его трижды назвали фараоном и дважды — тёмным пустынником, но ещё никто не предположил правильно. — да. — отвечает он. медлит мгновение, решаясь на откровенность, и добавляет. — ты единственный, кто понял это. тигнари нравится это слышать. — а ты учёный, да? — спрашивает сайно, скользя взглядом по телу нового знакомого; парень поворачивается к нему полубоком, и сайно совершенно не успевает прикусить язык, когда.. — у тебя хвост..? блять. блять-блять-блять. пушистый лисий хвост вздрагивает, а после медленно покачивается, и сайно чувствует себя абсолютным идиотом. — прости. — почти выкрикивает он, делая полшага назад. — я даже не сразу понял, что это не часть костюма. и твои уши. я никогда раньше… я даже не думал, что… боги.. тигнари совсем не выглядит оскорблённым. он скорее кажется смущённым подобным вниманием, и его скулы подёргиваются румянцем. — всё в порядке. — заверяет он. — не переживай, ты не обидел меня. сайно чувствует, что дышать становится чуть легче. — ты лис. — выдыхает предположение сайно, и тигнари немного тушуется, ероша свои чёрно-зелёные волосы. — я фенёк. это как лис, но.. меньше. сайно понимающе кивает. — прости, если я повёл себя грубо. — нисколько. — тигнари закусывает губу, а после говорит уже тише, как будто сообщает сайно страшную тайну. — мне даже… приятно. сайно поднимает глаза на его красивое смущённое лицо, и чувствует, как его тянет к этому человеку. сайрус был прав. у него действительно пиздецки милые уши. сайно хочется прикоснуться. он не до конца понимает, чем спровоцировано такое глупое желание: количеством выпитого пунша или озорным интересом, лопающимся в груди шипучими пузырьками. сайно представляет, как протягивает ладонь, вплетая её в тёмные волосы своего нового знакомого, и ловит между пальцев краешек большого лисьего уха. как короткая шерсть щекочет подушечки его пальцев, стоит только чуть погладить её, и как трепетно жмурится тигнари, пытаясь уйти от слишком откровенного касания. — нравятся? — с понимающей улыбкой спрашивает тигнари, прослеживая его неосторожный взгляд, и сайно почти вздрагивает от неожиданности. хочется отвести глаза. хочется налить себе ещё пунша и смочить им горло, в котором мгновенно становится сухо. хочется убежать и спрятаться от внимательных оливковых глаз. сайно не может отступить. — очень. тигнари наклоняется ближе, ещё ближе, так, что в лёгких совсем не остаётся воздуха. его красивые губы изгибаются в хитрой улыбке, и сайно думает о том, что лисы полны загадок, и верить им нельзя. — хочешь потрогать?

***

они мягкие. тигнари изгибается так, что почти ломается в пояснице: его красивые глаза закатываются от наслаждения, электрическими мурашками ползущего по затылку и плечам. сайно пытается отвести глаза, но, кажется, он физически не способен это сделать. вместо этого он наклоняется ближе, продолжая скользить тёплыми пальцами по большому мягкому уху тигнари, вдыхает полные лёгкие трав, мороза и ягод, чувствуя, как щекочущий восторг распирает его изнутри, и тянется к розовым губам. на вкус тигнари чуть сладкий и совсем немного — терпкий, как недавно выпитый пунш. сайно ведёт от того, как он льнёт к нему, отдавая своё тепло, как узкие ладони зарываются в его белые волосы на затылке. тигнари чуть отстраняется, и на мгновение сайно кажется, что сейчас его оттолкнут. тигнари открывает глаза, и взгляд его мутный и поплывший, как подтаявшая масляная краска. — хвост тоже… тоже можно. ёбанные дюны. у сайно в груди что-то взрывается с оглушительным треском, когда до него сквозь пелену возбуждения доходит смысл услышанного. хвост тоже можно. тёплые пальцы скользят по лопаткам тигнари, по вязке лёгкого свитера вдоль позвоночника и ниже; на короткое мгновение замирают в районе крестца, ласково гладят через одежду и оборачиваются вокруг основания пушистого хвоста. тигнари роняет голову на плечо сайно, и из приоткрытых губ вырывается лисий стрекот. сайно, кажется, окончательно срывает тормоза. он зарывается пальцами в густую шерсть, с нажимом поглаживая по направлению роста и даже пару раз — против. тигнари громкий и непоседливый; его рваное дыхание обжигает открытую шею сайно, короткие ногти скребут по обнажённой смуглой груди. — ты такой.. — тихо бормочет тигнари. — такой красивый, сайно.. сайно хочется рассмеяться. а ещё — притащить сюда огромное зеркало аль-хайтама, в которое он каждое утро смотрится, пока укладывает свою модную чёлку — и поставить напротив тигнари, чтобы он посмотрел на себя. — считаешь меня красивым? — переспрашивает он, наклоняясь ближе. пальцы скользят по хвосту тигнари, снова останавливаясь у основания. — да. — хриплым выдохом в ключицу. сайно улыбается. — ты самое прекрасное, что я когда-либо видел, нари. можно я буду звать тебя так? тигнари чувствует, как от возбуждения у него темнеет перед глазами. — да. да, пожалуйста, сайно. его хвост и уши и раньше были предметом восхищения. их трогали друзья, члены семьи, некоторые учителя, трепавшие тогда ещё мальчишку по волосам за успехи в учёбе. это не было чем-то запретным, скорее просто личным, но.. но ещё ни одно прикосновение не ощущалось так. до звёздочек перед глазами. до мурашек по всему телу, до абсолютного сумасшествия. до желания просить, чтобы сайно прикасался везде. нари. так ласково, так сладко: тигнари прижимается ближе к бёдрам сайно, и тот тяжело охает. у сайно умелые руки. он раздевает аккуратно и медленно, давая понять, что в любой момент прекратит, если тигнари скажет ‘нет’. сайно покрывает его тело поцелуями, дразнит, прикусывая кончик мягкого уха, и пальцы тигнари путаются в складках ткани на поясе старшего. это всё похоже на абсолютное сумасшествие. тигнари прижимает уши к голове, подаваясь навстречу движениям сайно, и что-то глубоко под рёбрами говорит им обоим, что это правильно.

***

тигнари выходит из аудитории в числе самых последних. лекция вымотала из него всю душу, и, к тому же, профессор сегодня был необъяснимо зол на всех и вся. он поправляет кожаную сумку с книгами на на плече, трёт уставшие глаза тыльной стороной ладони и сворачивает в другой коридор. вверх по лестнице и направо, затем в главный зал и из него наверх, туда, где несколько этажей жилых комнат, а затем вдоль по коридору до поворота, где… звонкий возглас врывает его из размышлений. — эй, нари! постой! тигнари чувствует, как губы непроизвольно растягиваются в улыбке.