Проклятый (The Man With No Eyes)

Что же это был за человек, этот Сюэ Ян. Что когда-то, что сейчас, сказать было сложно. Он прожил не свою судьбу и утонул далеко не в своем горе. Он был… проклятым, одним «из». Его судьба… была навязана ему его принадлежностью к другому виду. Но всё же… что это был за человек? Не знал никто. Ни зрячий… ни слепой. Но не ирония ли, что лишь незрячему, словно бы рукою милостивой, позволено было «увидеть» то, что скрывалось, практически гибло, умирало на самом дне отчаянной души, отчаянной настолько, что воля к жизни, оставалась единственной нитью, связывающей его с этим миром. Сюэ Ян… трагедия и тайна, от которых и пустые глазницы заплачут, от которых и мертвое сердце забилось бы, ведь сострадание… есть высшая форма любви, той любви, о которой не слагают стихи, не рассказывают, не… проживают, даже не грезят. Это была та любовь, которой нет и которая «всегда» одновременно. Не мир дышит ею — она дышит миром, её легкие — то все вдохи и выдохи ветра между скал, то все шевеления листвы, то каждая рябь на поверхности водной глади, то каждое облако, развеваемое в синеве далеких небес. Сострадание… это когда сердце отзывается без принуждения или прихоти. Оно… отзывается, а ты совсем этого не понимаешь. В такие моменты кажется, что ты и твое тело… просто пустышки, куклы на нитях судьбы, а вот то что по-настоящему живое и настоящее… оно вон там, за пределами сердца, но именно его руки сжимают его, а мы думаем, что это… что же это? Больно… сладко… тяжко… горько… Сюэ Ян… Его движения легки, а шаги полны лишь тишины, когда он ступает по мягкому ковру из опавших листьев. Осень, второй год его новой жизни. Он ходит по двору вокруг дома, где притаилось что-то, похожее на счастье, и что-то, что приносит лишь одно горе. Еще маленькое… но сколько страха, сколько… боли нагоняет. Но сейчас он думает не об этом. Он… спокоен. Листья падают, кружась, а он поднимает голову и смотрит. Ему… спокойно. Никогда, пожалуй, в его душе еще не царил такой покой. Он вспоминает прошлое, но не то, которое его изувечило. Он вспоминал сестер своего несчастья — женщин, которые научили его смеяться, когда хотелось кричать, и танцевать, когда хотелось плакать. В доме его ждало что-то, что было похоже на счастье. Сам Сюэ Ян… не относился к этому так. Просто в том доме был человек, который не причинил ему зла… во всяком случае не того, от которого сходишь с ума. Он был терпелив… это давало бурям в душе Сюэ Яна размах и простор. А еще… надежду. Он уходил из этого дома и возвращался, уходил и возвращался. И ничего не менялось. Дом был всё тот же, человек внутри… был всё тем же. Та же белая одежда… та же белая повязка. Тот же запах… та же постель в широком гробу. То же потрескивание дров, тот же запах трав… и другая постель, которую не трогали и в которой можно было оставить что угодно — это не заберут, не спрячут. Бесчисленное множество свитков, ножей и реликвий оставлял там Сюэ Ян. И письменных принадлежностей на пару с книгами. — Тебе не было бы трудно… — однажды сказал «он», — почитать то, что ты читаешь… вслух. Такая робкая просьба… но озвучена, тем не менее, ровным тоном. Сюэ Ян поднял тогда голову. Он в самом деле читал, Сяо Синчэнь сидел за столом в полуоборот к нему. — Почитать… вслух? — только и спросил он. Мысль о том, как Сяо Синчэнь страдает, не имея доступа к книгам, никогда не приходила ему в голову. — Я? Всё, что было у него на уме, что просят именно его… с его голосом, с тем, кем он был. — Да, — тихо сказал Сяо Синчэнь. Ему было страшно просить, больше двух лет он не решался… но вдруг почему-то попросил. Обычно они не разговаривали. Из-за ребенка их и без того сложные отношения были постоянно натянутыми. Сяо Синчэнь не мог не понимать, что, если бы не было этого мальчика, то, может быть… Но он был, этот мальчик, и с этим приходилось мириться… как и с тем, чего, возможно, из-за этого не будет никогда. Сюэ Ян молчал. Его пальцы крепче сжали фолиант. Он не знал, но когда ночи он проводил за письмом, Сяо Синчэнь жадно вслушивался в то, как двигается его кисть, как её кончик опускается в пиалу с чернилами. Сам он тоже писал, но… не видел этого, действовал на многолетнем отточенном инстинкте, позволяющим ему выводить верные иероглифы даже слепым, ведь именно так… его учили писать на горе. Завязывали глаза… учили концентрации в пространстве. Вот почему он не получал удовольствия, когда писал талисманы. Он просто воспроизводил… а не творил. Творить… сейчас это была привилегия лишь Сюэ Яна. А Сяо Синчэнь… ну, он статуса творца тоже не лишился, просто упразднились инструменты производства, так сказать. В конце концов, именно он был творцом атмосферы в доме, той самой, неизменной даже в самых беспокойных мелочах. С тех пор, как стали жить вместе, ни одна из вещей не поменяла своего места, даже баночки, горшки, посуда — всё всегда возвращалось на одно и то же место. Место, в котором ничего не меняется… напоминало уголок спасения от мира, который меняется каждый час, каждую минуту — не стоит на месте никогда. Он это любил. Любил само знание о том, что вернется туда, где всё неизменно, и когда Синчэнь понял эту его любовь, душа заклинателя наполнилась каким-то пением. Это было так просто… и так важно. Не нужно было вылезать из кожи вон, чтобы осчастливить этого человека — всего лишь создать для него такую мелочь, как нетронутое постоянство. И Синчэнь вдруг стал думать о том, почему Сюэ Ян так это любил. А потом понял, что эта «нетронутость»… для Сюэ Яна, для восприятия Сюэ Яна имела совсем другую природу, чем для остальных. Для него, который так долго был для себя утрачен… постоянство тишины и нетронутости было чем-то вроде медитации, в которой он чувствовал себя безопасно. И хорошо. Он любил слушать тишину и наслаждался ею. Какая странная, если так подумать, черта для человека, громко высказывающего свои эмоции и свою боль. А впрочем… если знавать его боль, то ничего странного не найдешь в том, что он наслаждался тишиной. Потому что в ней не было… провокации для тех сломов, где таилась эта кошмарная боль. Поэтому Синчэнь тоже был творцом, он берег покой Сюэ Яна… впрочем, не только дневной. Ночью… атмосфера была уже совсем другая и нужно было под неё подстраиваться. Хотя, наверное… уже прошел тот день и час, когда не было выбора, кроме как по дороге из раскаленных углей добровольно идти в самое сердце этого печального ада. Но чем дальше шел… тем дальше отступала боль в ноющих ступнях — он переставал зацикливать на ней жалость к себе, страх перед Сюэ Яном… слёзы перед собственной беспомощностью. Смелее, смелее… и вот оказалось, что обжигали вовсе не угли, а… страх, страх перед неизвестным, но еще сильнее… собственная беспомощность противостоять этому инстинкту, этому страху. Страх… лишал рассудка. А рядом был человек, взаимодействие с которым просто требовало этого рассудка. Ради них обоих… но сильнее — ради этого человека. И для. Всегда для. Чаще ради и… всегда. Никогда не поддаваться страху. Всегда для и ради. Всегда и никогда. Всегда… и никогда. Сюэ Ян посмотрел в свою книгу. Это были житие темных отступников за пределами Поднебесной, куда они бежали от преследований. Каким образом эти книги попали на континент не знал никто, но всё же они были. И были наполнены не тайными заклинаниями, а… стихами, причем не о любви, а о ветре, воде, зеленой листве… тоске по дому. Сяо Синчэнь не ожидал согласия, а потому не расстроился, когда в ответ ему была лишь тишина. И он уже готовился опустить голову и молча утонуть в своем отчаянии… когда вдруг прозвучал голос, льющийся, казалось, откуда-то из веков. Сгорают пламенные ветра на шелковом пути, и в темнейшей ночи заводь розовых рассветов, словно молоко цветов разливается белесым облаком, между небом и землей, на горизонте их… пути. Сяо Синчэнь поднял голову, а Сюэ Ян, сделав паузу, продолжил читать стихи отступников… вслух. И продолжил это делать даже когда перевернута была не одна страница. В тот день он читал ему без остановки три часа, прерываясь лишь на легкий кашель и быструю отдышку. Сяо Синчэнь слушал молча, ни разу не перебив и, казалось, сама его душа вот-вот от тела оторвётся и подойдет поближе… так как телом не смел и шевельнуться. Потому и застыл. Но его лицо, его приоткрытые губы… Сюэ Ян порой поднимал на него взгляд. Так внимательно… его еще не слушал никто. А Сяо Синчэнь… испытывал счастье, о котором даже не мог помыслить. Так что же это был за человек, этот Сюэ Ян? Может, кружащимся листьям ведомо, или ветру, заплетающему прихотливые узоры в его развевающихся волосах? Сюэ Ян поднял руку, обратив запястье к небу, и развернулся. Листья падали, кружа, и он кружился… медленно. Это даже был не танец, скорее как легкое касание тени, только учащейся повторять движения. Литься падали… вокруг человека, который кружился в мягком кружеве их движений. Так спокойно… перелетные птицы давно уже метнулись на запад, что означало, что зима будет ранней. Сюэ Ян… кто же ты такой? Внутри дома живет человек, который не может увидеть тебя, но может… что-то нечто большое. Может он и не видит, как ты танцуешь, но он… чувствует твое присутствие, твой… покой. И тихая улыбка разглаживает его губы, поднимая их заокругленные уголки. В этом тайном мире, в этом… доме на краю света, Сюэ Ян ощущал что-то, за что уже был готов сражаться. Тишина и покой… и сердце в покое. Оно так мирно бьется… словно бы живет. Танец продолжается, и продолжают падать листья. Никто не знает, то ли он танцует, потому что они падают, то ли они падают… потому что он танцует.

***

«Он не видит мою внешность,

ею его не обмануть.

Он видит только мою сущность,

он… видит «меня».

Светло-серое небо источало лишь одни звук — легчайший, почти неслышный гром. Бывает ли он мягким? С таким небом — да. Шел дождь и… тихий шелест грома звучал где-то очень вдали, словно бы боялся прогреметь как следует над домом, над которым разлились еще по-осеннему теплые дожди, не такие, в которых соседствует с зимним холодом. Но всё же дождик был немного прохладным, а потому про погулять под ним не было и речи… хотя и хотелось. Сяо Синчэнь, впрочем, не стал лишать мальчишек удовольствия пожать плоды нежной юности и как следует заляпаться в дождевой грязи. Сяо Бая не было дома, он был вместе со своими молочными братьями. Сяо Синчэнь не забирал его, потому что… Сюэ Ян был дома. С его цикла прошло уже несколько дней, но он почему-то привычно не уходил. Затаился… и молчал. Сяо Синчэнь не заводил с ним разговора, привычно ожидая, когда Сюэ Ян первым бы изъявил какое-то желание. И почему-то не спешил забирать мальчика. Возможно, потому что в эти дни лили дожди и в доме было немного сыро… а возможно, потому что вместе с дождями с ним был и… Сюэ Ян. Они молчали, казалось тем и общались — молчанием. Просто молчали в компании друг друга. Сяо Синчэнь сварил узвар и молча поставил полный кувшин на общий стол. Сюэ Ян так же молча, к его удивлению, выпил его. Сяо Синчэнь сварил мягкого риса с изюмом и томлеными яблоками — и Сюэ Ян съел оставленную на столе плошку. Еще и полез в котел — за добавкой. Капли дождя падали на крышу, стекая вниз, падали на листву, стекая к земле. Дождь… был похож на марево из снов. Сяо Синчэнь не мог видеть его, его мир был миром звуков и запахов, касаний… и потому, верно, он вышел и сел на крыльцо, слушая дождь, чувствуя запахи, прохладу… и выставляя ладонь. Сюэ Ян сидел за одной половинкой двери, вторая была открытой. По какой-то причине он казался каким-то грустным и словно бы… задумчивым. Он сел под половинкой двери немногим позже, когда Сяо Синчэнь вышел. Видел, как тот ушел, и вскоре последовал за ним. Шум дождя действовал как-то гипнотически, и зная, что за дверью сидит «он», Сюэ Ян использовал вторую закрытую дверь как ширму. Спрятав босые ноги под подол халата, он поджал колени к груди и повернул голову, смотря на стену посеченного серостью света. Никаких теней… Он закрыл глаза и тоже стал слушать. Но это не продлилось долго. Какие-то чувства… нахлынули на него в том долгом молчании, которое он вел с Сяо Синчэнем. А потом он вдруг лег, половина его тела оказалась на свету, там, где дверь была открыта. Лег он на спину и теперь смотрел просто в потолок. Дождь зашумел сильнее. Сюэ Ян выдохнул тише. Где-то вдали мягко разлился громовой раскат, тихий и приглушенный, словно бы занавес дождя поглотил всю ярость способной убивать стихии. Сюэ Ян молчал. Он смотрел в потолок, чувствуя твердость пола под спиной. «Кто ты? — только и думалось ему, хотя о ком он думал и сам не знал. Он… просто смотрел, хотя его веки уже были тяжёлыми. Тишина в этом доме… словно чарами всегда клонила ко сну. Как сложно… было сопротивляться. — Кто же ты…» Он не понимал, кому задает этот вопрос. Может быть себе… а может быть «ему». В конце концов, а кем же был Сяо Синчэнь? Он куда меньше был похож на загадку, нежели Сюэ Ян, и чуть-чуть меньше на трагедию, коей тоже был Сюэ Ян. Сяо Синчэнь… скорее походил на призрака, отделившегося от своего тела своей… судьбы. И как тень он приноравливался к другим телам, следуя за ними. В конце концов, разве таки телом не стал для него Сюэ Ян? Разве не стал Сяо Бай? Он уже и забыл, что когда-то и сам был таким телом, а не тенью. Тогда… когда спустился с горы, будучи в мечтах о справедливости, чести и достоинстве. Но мир растоптал и его самого, и мечты. Прошлое умерло… остались лишь тени сожалений и скорби. И он сам… тоже стал такой тенью, молчаливой и печальной, с тихой, как осенние дожди, улыбкой, за которой уже угадывался холод зимы. Но его зима… царствовала в нем через цвет его одежды. Когда-то это был цвет, подчёркивающий чистоту его помыслов и души, а теперь… просто белая скорбь в немом ожидании весны, в которую уже даже не верили. Сюэ Ян повернул голову. Он видел Сяо Синчэня, видел его протянутую к дождю руку, по которой мягко стекали влажные капли. Темные волосы, белая повязка, белый халат… и тонкие алые губы, часто сухие, как и кожа его щек. Взгляд Сюэ Яна стал источать томность. Этот человек… тот человек с которым он… что? Дальше он не смог додумать, потому что… много всего было… но что выделить? С которым он что? Делит ложе? Проживает дни? Молчит? Нет, всё не то. Был он… чем-то большим, но чем? Трудно сказать, и некому подсказать. Одна лишь явь — дождь идет. Рука, подставленная под капли. И холодный, пробирающий до костей холод пола. Ладно, пусть так… Сюэ Ян снова отвернулся и закрыл глаза. Он, наверное, и уснул бы так, и не имело значения, что улегся прямо возле порога, что кто-то мог на него наступить — он не боялся. Знал, что никто чужой в этот дом не придет, что нет здесь тех… кто мог бы переступить через него, чтобы пройти дальше. Неожиданно эта мысль всколыхнула что-то в его сердце. «Никто не переступит через тебя…» Да, это замечательно. Он может лечь на пороге и Сяо Синчэнь никогда не сможет уйти, потому что… не переступит через него. Да, это замечательно… и холодный пол уже не казался таковым. Хорошо… Сяо Синчэнь посидел еще какое-то время, но вдруг что-то заставило его встать. Сюэ Ян не думал о том, что это может быть он, его безумная затея полежать на холодном полу в тонком халате, под которым… только кожа. Синчэнь встал, но у порога почему-то остановился. Сюэ Ян не двигался, глаза его были закрыты. Тонкий шорох ткани был таким же мягким, как и далеко звучащий гром, его сладкое, почти молочное урчание. Сяо Синчэнь опустился, а после присел возле… Сюэ Яна, который и чувствовал это, и ненавязчиво игнорировал. Но когда сухая ладонь потянулась к нему, повернул голову, ей подставляясь. Просто повернулся… и открыл глаза. Сяо Синчэнь «смотрел» на него. Его ладонь всё еще не коснулась, но Сюэ Ян уже понял, что всё это время тот знал, что он здесь. Потому, наверное, и встал, прерывая свое созерцание, чтобы спасти одного неразумного человека от воспаления из-за лежания на холодном полу. Сюэ Ян продолжал смотреть, и, видимо, из-за его молчания, Сяо Синчэнь, возможно подумав, что тот действительно спит, коснулся кончиками пальцев скулы, ненавязчиво огладив. Сюэ Ян смотрел, а потом снова закрыл глаза. Внешняя сторона пальцев легко огладила, а затем тепло всей ладони словно бы поцеловало его щеку. Жар этого тепла растопил какое-то оцепенение, и легкое покалывание ударило в слюнные железы, поднявшись к виску. Не открывая глаз, Сюэ Ян повернул голову еще чуть-чуть. Пальцы скользнули ему в волосы, а большой огладил бровь. Легкая улыбка коснулась губ… но чьих было известно только дождю.