Когда приходит весна

— Я чувствую их, — одна из первых вещей, которую она говорит ей, глядя на её скрещённые руки, на ярко-белый халат, плотно облегающий тело. Комната, в которой они сидят, почти стерильна — блеклые стены цвета дешёвой серости, тяжелый металлический стол, вмонтированный в пол, и два одинаково неудобных пластиковых стула. Свет из лампы под потолком мерцает, словно пытается подражать солнечному, но лишь подчёркивает отсутствие настоящего тепла. А в углу, на подоконнике, пыльная коробка с мёртвыми корнями — несостоявшаяся попытка «облагораживания пространства». Через несколько мгновений Айви поднимает взгляд. На лице — то ли усмешка, то ли след некоего знания, которое Харлин не может расшифровать. — Знаешь, у них есть голоса. Я слышу, как они радуются. Их песни прекрасны. — Затем её зеленые глаза темнеют, становятся глубже, как болотная вода под вечерним небом. — Но также я слышу их вопли. Их крики преследуют меня, ведь человечество с каждым днем всё больше загрязняет землю. Когда она замолкает, в комнате становится снова прохладно. Словно её голос действительно несёт в себе что-то живое. Вместе с её словами расцветает тепло, едва заметное, но настоящее. Потом исчезает, оставляя только стандартную аркхэмскую пустоту — металлический скрежет замков, электрические щелчки камер и равнодушный запах хлорки. Харлин переводит взгляд с Айви на свой отчёт. За всё это время она так ничего и не написала. Перо едва касалось бумаги. — Они были здесь задолго до нас, — продолжает Айви. — Рощи, покрывавшие материки, до того как появилось первое поселение. Леса, которые дышали в унисон с дождями. Корни, сплетающиеся внизу, общающиеся в тишине, как нервы под кожей Земли. Всё это — живое. Чувствующее. Древнее. Её голос звучит почти как заклинание. — А теперь всё это вырубают. Для того, чтобы строить торговые центры. Или парковки. Или города, где воздух не пахнет ничем, кроме пластика и усталости. Люди считают себя венцом эволюции, но, по сути, они — плесень на поверхности планеты. И когда она, наконец, стряхнёт их с себя — это будет только облегчением. — Красиво сказано, — осторожно отвечает Харлин, склонив голову. — Но в итоге ты ведь не просто рассуждала. Ты действовала. Она делает пометку в отчёте. Одно слово. «Мания». — Ты убила своего научного руководителя. Превратила целый район Готэма в джунгли, где не осталось ни одного живого человека. Там не было жизни — кроме той, что ты контролировала. Айви наклоняет голову чуть набок. Лицо её спокойно, но взгляд — цепкий, внимательный. — Я дала шанс земле дышать. — Но не оставила выбора людям. — Люди каждый день делают выбор за всё остальное. — Голос Айви по-прежнему спокоен. — Они решают, какие виды исчезнут, какой лес сгорит, какой океан станет безжизненным. И никто их за это не называет безумцами. — Потому что они не заливают улицы города ядовитым мхом. — Они заливают их кровью. Харлин замирает. В комнате снова становится тише, чем положено. Она делает ещё одну пометку. Перо чуть дрожит в пальцах.

***

Харлин наблюдает, как она стоит под крошечным окошком в нескольких дюймах над её головой. Свет, проникающий внутрь, слаб и рассеян — осенний, бесплотный, как дыхание умирающего дня. Недостаточно, чтобы осветить тусклую камеру, лишь вырезать на стене блеклое пятно. Айви замирает в этом луче, словно растение, упрямо тянущееся к нему, несмотря на бетон над головой. Закрывает глаза, запрокидывая лицо вверх, будто внимает чему-то невидимому. Харлин не может отвести взгляд. Что она слышит в этом молчании? Шепот ветра, заплутавшего между стен? Тихий голос земли, всё ещё живой под слоями арматуры и гнили? Она говорила, что может. Что слышит их — корни, цветы, листву. Что природа разговаривает с ней, даже сквозь стены из шлакоблоков. Как бы Харлин хотела верить в это. В этом было бы больше смысла, чем во многом другом, с чем ей приходилось сталкиваться здесь. Поздняя осень. Дни медленно угасают, словно решают больше не бороться с бесконечным небом Аркхэма. Прошло два месяца с тех пор, как она впервые увидела женщину за стеклом. Красавицу с глазами, в которых таится что-то дикое. Умную, расчетливую, но до странного уязвимую в своем гневе. И всё это время Харлин пытается начать досье на Памелу Айсли — но листы так и остаются почти пустыми. Каждая попытка анализа кажется ложной. Каждое описание — слишком упрощённым. Она не укладывается в рамки. И всё же — Памела всё ещё человек. Поддающийся анализу. Её история прослеживаема. С ней можно работать. Можно *понять*. В отличие от него. Харлин моргает, переводит взгляд на своё отражение в стекле. Джокер. Пациент №4479. Он совсем другой. Как вирус — бесформенный, неуловимый. Скользит между слов, как между клетками. Его нельзя «починить». Его нельзя разложить по полочкам. И всё же — она чувствует, как его слова оседают внутри. Медленно. Тихо. Как дым от пожара, что тлеет внизу. «Все играют роли, Харлин. Вопрос только в том, кто пишет сценарий. Ты сама? Или кто-то другой?» Он говорит, что порядок — это просто декорации, за которыми прячется хаос. Что мораль — это удобная выдумка, которой пользуются те, у кого нет силы сделать выбор по-настоящему. Иногда Харлин ловит себя на том, что задумывается над этим слишком долго. Иногда ей даже кажется, что он прав. Но потом она смотрит на Памелу — в стоящую молча, неподвижно, в полутени бетонных стен — и чувствует, что это другое. Эта женщина верит в нечто большее, чем себя. Она — не просто хаос. В ней есть корни. Природа. Суть. Даже если она выбирает методы, которые трудно оправдать. Может быть, между ними — между этими двумя — заключён весь спектр безумия, что бродит по коридорам Аркхэма. А где на этой шкале она сама? Харлин медленно делает запись в блокноте. Ровный, аккуратный почерк, но рука чуть дрожит. «Пациентка Айсли. Растения, голос природы, пограничный тип мышления. Интенсивное эмоциональное восприятие мира. Отказ от социальных норм. Но в её безумии — порядок. Идеология. Страдание, как корень веры.» Она поднимает глаза. Айви всё ещё стоит под окном, в этом слабом свете. И Харлин вдруг чувствует — почти кожей — что между ними натянулась тонкая живая нить.

***

Харлин проводит карточкой по замку, охранник делает пару шагов назад, оставляя её одну в тесной комнате, разделённой толстым стеклом. За ним — Айви, сидящая на бетонной скамье, прислонённая к стене. Она выглядит спокойно. Почти медитативно. Её кожа кажется чуть бледнее обычного, но глаза, как всегда, зелёные, внимательные, как будто смотрят глубже, чем позволяют человеческие взгляды. — У меня кое-что для тебя есть, — мягко говорит Харлин. Она вытаскивает из кармана маленький пластиковый контейнер. Внутри — крошечный цветок, с тонким стеблем и тремя лепестками, жёлтыми, будто потускневшее солнце. Цветок почти не пахнет, но всё равно кажется настоящим чудом среди бесконечной стерильности Аркхэма. Айви приподнимает бровь, глаза её темнеют. — Ты принесла мне… его. Харлин неловко улыбается. — Это всего лишь цветок. Я подумала… может, тебе будет приятно. Он выжил на подоконнике моего кабинета. Ты говорила, что чувствуешь их. Пауза. Айви берёт контейнер, не открывая. Долго смотрит на него. И тихо, почти с сожалением, говорит: — Он мёртв. Ты убила его, как только сорвала. Ты просто не поняла этого. Она ставит коробочку рядом с собой. — Ты хороша в разрушении вещей, Харлин. Как и все вы. Наступает тишина. Та самая густая, аркхэмская — когда стены будто наклоняются ближе. Харлин глубоко вздыхает и усаживается на табурет у стекла, раскладывая записи. В голосе — мягкость, деликатная, как лезвие бритвы в бархатной перчатке. — Я здесь не для того, чтобы спорить с тобой, Памела. Я здесь, чтобы понять. И… может, поделиться чем-то настоящим. Ты говоришь, что все люди одинаковы, но я не уверена, что ты действительно в это веришь. Айви молчит. Только наблюдает. Харлин продолжает: — Знаешь, во время учебы за моей спиной вечно шептались. Говорили, что я сплю с преподавателями за оценки, что ворую идеи, подставляю сокурсников. И всё это — ложь. Почти всё. Её голос меняется, становится чуть тверже. — Я действительно спала с ними. Но не ради оценок. Мне просто было интересно, хотелось ощутить драйв. Острые ощущения. Власть. Свою уникальность. И я не крала идеи. Только… подтасовывала кое-какие результаты. Иногда. Чтобы пробиться. Чтобы меня заметили. Чтобы хоть где-то быть не хуже. Айви смотрит на неё с неожиданной тишиной, в которой чувствуется не осуждение — а что-то почти личное. Почти болезненное. Харлин наклоняется ближе, ладони сложены вместе. — Может, и ты тоже лжёшь себе. Может, всё, что ты говоришь про «великую цель», про «месть за землю» — это только оболочка. Может, ты просто была зла. Обижена. Одинока. Может, ты просто хотела, чтобы они пожалели, что недооценили тебя. Молчание. Айви откидывается назад, как будто её ударили. В глазах — не боль, а холодный огонь. — Именно из-за таких, как ты, я и оказалась здесь. Таких, кто улыбается, толкая в спину под поезд, оправдывая свои грязные поступки «амбициями». — Она почти шипит. — Мой научный руководитель украл мою работу. Использовал мои формулы, мои методы — и оставил меня умирать, когда эксперимент пошёл не так. Он отравил меня. Превратил в это. Она указывает на своё тело — будто оно тоже преступление. — А когда я выжила, когда я стала сильнее, чем он, — мир заклеймил меня. «Угроза», «монстр», «террористка». Только за то, что я осмелилась отстоять себя. Отобрать назад то, что мне принадлежит. Харлин не отводит взгляда. Она вдруг ловит себя на том, что её грудная клетка сжалась, и дыхание даётся чуть труднее. Часть её сочувствует — искренне. Другая — анализирует. Третья — снова слышит тот голос. «Знаешь, что общего у правды и шутки? Обе нужно говорить только тогда, когда уже всё горит к чёрту.» Она не замечает, как произносит это вслух. Полушёпотом. Как будто срывает мысль с воздуха. Айви медленно моргает. — Это он? — Кто? — Твой новый пациент. Джокер. Харлин делает паузу. Но слишком короткую. Айви усмехается. Губы кривятся, но это не веселье. — Ты думаешь, он особенный. Не такой, как остальные. Что он понимает тебя. Видит то, что другие не увидели. — Её голос становится тише, опаснее. — Он — такой же химикат, как и остальные. Только ты ещё не поняла, что он уже начал тебя отравлять. Харлин ничего не отвечает. Просто сидит. Смотрит на контейнер с цветком. Вдох. Выдох. А потом шепчет: — Тогда почему я чувствую, что он единственный, кто говорит правду? Айви долго молчит. Потом поворачивает голову к окну — к тому самому окошку, через которое всё ещё льётся серый, дохлый свет. И говорит: — Потому что яд — всегда сладок в начале.

***

Побег случается одним ранним весенним вечером — тот самый миг, когда холод ещё цепляется за землю, но воздух уже пахнет сыростью, жизнью и чем-то грядущим, как неотвратимость. Аркхэм трещит по швам. Электричество мигает, будто дрожит. Сирены воют, как стая раненых зверей. Полы халатов плещутся в воздухе, крики и шаги гулко отдаются под потолками бетонных коридоров. Харли бежит. Босиком, с растрёпанными волосами, с пистолетом, всё ещё тёплым от недавней стрельбы. За её спиной — хаос. Кровь. Смех. Свобода. Она пробегает мимо камеры, которую посещала бесчисленное количество раз когда-то в прошлом. Её шаги замедляются. Стены здесь всё ещё пахнут хлоркой и старыми воспоминаниями. И в глубоких, почти чёрных углах она на мгновение видит себя — ту, прежнюю. В ярко-белом халате. С блокнотом в руках. С иллюзией контроля. Резко остановившись, Харли поднимает пистолет. Зажимает его между зубами, перезаряжает щёлчком, вытирает кровь охранника с руки, теперь уже бледной, как стекло. Айви всё так же сидит внутри, не шелохнувшись. Её зеленые глаза — словно две луны в полумраке камеры — следят за ней. Спокойно. Почти печально. — Я валю из этого дурдома, Айв! — кричит Харли, срываясь на крик. Сердце стучит в груди как взведённый молот. Над головой раздаются хлопки, рёв вертолётов, вспышки света от прожекторов пересекают потолок, как молнии. Она поднимает оружие и нацеливается прямо в плексиглас. Выстрел. Он раздаётся как трещина в реальности — звонкий, бесполезный. Айви не двигается. Даже когда Харли разряжает всю обойму в панель управления. С искрами и коротким шипением та сгорает. За ней — тишина. И только дверь камеры, словно нехотя, ползёт в сторону, открывая Айви путь. Та встаёт медленно. Без резких движений. Как дерево, пробивающееся сквозь камень. В глазах — странное выражение: смесь сожаления, узнавания… и чего-то ещё. — Зачем ты стреляла в стекло, если знала, что это не принесёт пользы? Харли, тяжело дыша, истерично смеётся — уголки губ в крови, глаза сверкают. — Разве ты не знала, что я хороша в разрушении вещей? Она протягивает руку — и Айви берёт её. Кожа под пальцами — прохладная, как утренняя роса. Они бегут через коридоры, наполненные огнём, дымом и воплями. Под ногами — осколки, кровь, пустые гильзы. За дверями — уже не больница, а поле битвы. Идеальная сцена для танца хаоса. Когда они выходят из покосившихся ворот, висящих на одной петле, небо разорвано прожекторами, и в этом световом аду Харли заплетает косичку, стоя посреди пепла. Айви в это время сбрасывает с себя выцветшую серую униформу. Её бледно-зелёная кожа будто оживает — прямо у Харли на глазах из пор вырастают листья, вьются тонкие побеги, и по шее, как ожерелье, тянется живая лоза. На руках — кора, как жёсткая перчатка. Её тело становится частью чего-то большего. Природа нашла дорогу, даже здесь. Харли присвистывает. Впервые по-настоящему потрясена. — Ты не шутила, когда говорила, что чувствуешь природу, да? Она пистолетом делает жест в сторону Айви — не угрожающе, а почти восхищённо. Айви смотрит в ночь. — Я никогда не шучу, — говорит она глухо, и в этот момент даже воздух вокруг неё кажется насыщен влагой и тревогой. — Как и не шутила, что собираешься устроить апокалипсис? Айви не отвечает. — Потому что я жду его с нетерпением! — смеётся Харли. — Я теперь сортирую мусор и не пью из пластиковых трубочек. Думаешь, это спасёт карму? Замолвишь за меня словечко, когда начнёшь выжигать человечество, а, Айви? Та на мгновение смотрит на неё. И вдруг — не так, как раньше. Чуть мягче. Словно видит не просто соратника по побегу, а что-то большее. Но не отвечает. И тогда Харли делает шаг назад. На её лице — какое-то странное выражение. Почти боль. Почти сожаление. Необъяснимая тяга молит последовать за ней, вместо того чтобы идти в дом смеха, где впору плакать. Харли сжимает пистолет. Ветер играет её волосами, пропахшими дымом и свободой. Босые ноги ступают по влажной земле, как будто впервые чувствуют её по-настоящему. И она уходит. Айви растворяется в ночи, исчезает среди деревьев и теней. Харли — в противоположную сторону. Туда, где её уже ждёт он.

***

Однажды душной, влажной, летней ночью Харли подползает к порогу квартиры, тихо шаркая по облупленному бетонному полу. В подъезде пахнет плесенью, перегретым металлом и каким-то странным потом — человеческим и растительным одновременно. Город дышит липкой жарой, от которой хочется снять с себя не только одежду, но и кожу. Когда дверь открывается, Айви просто смотрит — без удивления, без вздоха, без драматичных «Боже, Харли». Только взгляд. Долгий, оценивающий. — Привет, рыжуля, — говорит Харли, прислоняясь к дверному косяку, словно это единственное, что ещё держит на ногах. Губы треснуты, под глазом — лиловая тень, нос разбит, кровь запеклась на верхней губе. Кожа её в разводах — где-то грязь, где-то ссадины, где-то синяки, похожие на чужие пальцы. — Это не преступление — носить изображение компании, загрязняющей мировой океан? Она кивает на короткие домашние шорты Айви, усеянные ярким логотипом «Coca-Cola». Ткань натянута на зелёных, изящных ногах, покрытых почти незаметным пухом из молодых побегов. Лето для Айви — время цветения. Но она выглядит лениво и устало, как кошка, которую разбудили посреди сиесты. — Я бы спросила, что случилось, но уже знаю, — говорит Айви. Голос — как лёд, брошенный в стакан с лимонадом. Скучающий, почти игривый. Но в нём уже нет прежней колючести. Это — прогресс. — Заходи. Только имей в виду. Мои растения ещё не ужинали. Огненно-красные волосы завязаны в небрежный пучок, проколотый карандашом. На щеке — след, как будто её саму недавно ударили. Или, возможно, просто спала. Харли решает не спрашивать. — Ох, если бы я знала, я бы привела его с собой. Мы бы устроили романтический ужин. Твоим деткам, конечно. — Она пытается улыбнуться, но выходит криво. Вместо привычных шуточек — горечь на языке. Вместо вязких соплей — солёная кровь, которую она втягивает обратно, как будто может удержать то, что уже вылилось наружу. Айви без слов подныривает под правую руку Харли, помогая войти. От неё пахнет землёй, мятой, дождём, которого не было. Харли прижимается к ней почти бессознательно, как к тёплой стене, за которой можно хотя бы на секунду отдохнуть. Когда дверь захлопывается за их спинами, начинается их первый год.

***

Они мчатся по магистрали, оставляя за собой полосу солнечных бликов, как ластик по заплесневевшей памяти. Безвозмездно арендованная Харли машина — розовый кабриолет с сиденьями, обитыми под фламинго, — бормочет и скулит от перенапряжения, а сзади, на открытом капоте, качаются десятки клеток. Кролики, крысы, морские свинки. Кто-то спит, кто-то царапает прутья. Все те, кого они вытащили из лабораторий, от глянцевых корпораций с тёмной личиной. Айви шептала каждому имена их мучителей. Харли давала клички. Они научат их чуять страх, запахи парфюма и сигар из кабинетов с кожаными креслами и золотыми табличками. Чтобы перегрызть вместо прутьев горла бывших владельцев. У Харли губы накрашены в два цвета. Верхняя — фуксией, вызывающе, почти кричаще. Нижняя — глубоким алым, как если бы поцелуй сорвался прямо с артерии. — Зачем выбирать, если можно взять все и сразу? — пробормотала она несколькими часами ранее, любуясь в отражение ножа, пока рисовала контур верхней губы почти наощупь. Теперь она сидит за рулём, одной рукой — небрежно и лихо управляя автомобилем, другой скучающе подпирает щеку, локтем опершись о дверь. Очки с леопардовой оправой слетают с её носа и летят через плечо, исчезая на шоссе — Харли выкидывает их с театральным взмахом, как ненужную маску. Ветер рассекает волосы, и умирающие лучи летнего дня отбрасывают туманное золото на пряди Айви. Цветы, растущие среди них, начинают раскрываться. Лепестки, словно сделанные из тончайшего шёлка, слегка дрожат — насыщенно-малиновые с оранжевыми прожилками. Они будто слышат музыку этого заката. Харли тянется, чтобы коснуться — но в последний момент отдёргивает руку. Вместо этого кладёт ладонь обратно на капот. — Ого. Это как медальон настроения? Они распускаются, когда тебе весело? Айви не смотрит на неё, но уголок губ подрагивает. Легко. Почти неуловимо. — Просто… мы обе любим солнце. Это звучит почти как признание. Или как извинение. Но Харли улыбается широко, ярко, как рассвет после бессонной ночи. — С ума сойти, — шепчет она. И они смотрят на закат. Молча. Только ветер шумит в ушах и треплет листву. * Убежище — так называет это место Айви. Харли зовёт его домом. Хотя потолок здесь зарос плющом, а подоконники ломятся от стеклянных сосудов с мхами, колбами, пробирками и миниатюрными микрозаповедниками. Пол — тёплый, древесный, в ванной растёт папоротник. Из крана течёт талая вода. Холодильник гудит от соевых контейнеров и каких-то странных зёрен. Харли однажды назвала их «гречкой будущего». В кухне стоит запах жареных баклажанов с чем-то сладковатым, возможно, нектаром. Харли проходит в мастерскую. На полу — битая плитка, ленты, ножницы, банки с лаком. Она берёт биту — ту самую, с которой начинались грехи, и начинает покрывать её половиной тюбика лака для ногтей. Ярко-жёлтого, почти неоново-панического цвета. Сверху — полосы скотча, рваные и небрежные. В центре — смайлик, нарисованный красным. Из глаз текут брызги коричневого фломастера — будто слёзы или кровь, в зависимости от освещения. — Смотри-ка, теперь мы как близняшки, — Харли указывает на цветок, который всё ещё растёт у неё в волосах. Тот чуть склоняет лепестки, будто вслушивается. Айви останавливается в дверях. На ней тонкая белая майка и шорты, а из-под воротника выглядывает крошечный побег, будто ожерелье. Она смотрит на Харли долго, в её взгляде — что-то осторожное. Губы Айви шевелятся, будто собираются раскрыться для слов или улыбки. Но вместо этого она просто уходит, давая Харли закончить работу. Их кухни сильнее тянет ароматом жареных кабачков — пряный, тёплый, чуть карамельный. Харли морщит нос и, словно шутя, размахивает битой, указывая в сторону кухни: — Эй, а не считается ли это каннибализмом? Есть овощи и траву, когда вокруг столько… ну, ты знаешь, «своих»? Голос Айви в другом конце, почти по-матерински, отвечает: — Мои растения не жалуются. А я стараюсь, чтобы им было вкусно. Под вкусно, конечно, подразумевалась чья-то мясистая конечность, на чьем запястье сверкали часы, заработанные на крови Земли. Харли качает головой, широко улыбаясь: — Тогда я вполне готова стать вегетарианским каннибалом. В комнате остаются только тишина, лак, свет от лампы — и цветок, который всё ещё жив.

***

Раскалённый солнечный диск застывает в бездонной, обнажённой голубизне неба, словно расплавленное золото, застигнутое в неподвижности. Зонтик на песке хлопает на ветру — словно легкие, дрожащие крылья пойманной бабочки, пытающейся вырваться на свободу. Айви устроилась под этим крошечным оазисом тени, расстелив поверх горячего песка махровое полотенце — мягкое и нежное, почти как сама она. Неподалёку, в лучах припекающего солнца, лежит Харли. Она на животе, лениво перебирает ногами взад-вперёд. На ней полосатое бикини — дерзкое и вызывающее, демонстрирующее столько плоти, сколько ей может сойти с рук, чтобы выглядеть неприлично и безумно притягательно. Айви, едва приподнявшись, смотрит поверх оправы тёмных солнцезащитных очков. Её зелёные глаза — словно два малахита, блестят на солнце — наблюдают, как Харли переворачивается, ложась спиной на горячий песок, и закрывает лицо полотенцем, чтобы защититься от палящих лучей. — Ты сгоришь, — тихо предупреждает Айви, голос её мягок и чуть тревожен. Харли лениво мычит, едва шевеля губами: — Да знаю! — говорит она, с вызовом и каплей беззаботности. — Я ничего не могу поделать с тем, что кислота сделала меня похожей на привидение. Я надеялась загореть. Не-е-емножко… — Она подводит указательный и большой пальцы вместе, сжимая их, словно змеиную пасть. Айви пожимает плечами, её голос спокойно-отрешённый: — Единственное, чего ты добьёшься, — это ожога. — Ага, красного, как твои волосы, — мечтательно вздыхает Харли, глаза блестят озорством и теплом. Сегодня солнце светит чуть ярче, чем в тот раз, когда они вместе наблюдали закат. Летние оттенки — алые, карамельно-яблочно-красные — всё ещё властвуют в небе, но теперь сквозь них пробегают слабые, почти призрачные линии бледно-мелового цвета, словно едва заметное внешнее кольцо вокруг раскалённого диска солнца. Харли бросает флакон с солнцезащитным кремом на песок и медленно подтягивается поближе к Айви, развязывая топ на шее. Тот падает на бледные колени. Айви без слов накладывает крем на розовеющую кожу Харли, нежно растирая толстым слоем защитное средство, как будто это обряд, интимный и бережный. В этот момент Харли думает о море перед ними — о тихом шелесте морских водорослей, о кораллах и водорослях, что дрейфуют в воде, словно зелёные струны жизни. О гибискусе, что покоится в мягкой гриве Айви — пылающий, огненный, и всё ещё красный, а не зеленый. Не задумываясь, Харли произносит вслух, почти шепотом: — По-прежнему красный. Не зеленый. Айви тихо бормочет в ответ, почти для себя: — Он никогда не будет зелёным… Эти слова поражают Харли глубиной смысла, потому что она знает почему — знает слишком хорошо. Позже, в уютных сумерках их дома, Харли берёт свою биту и начинает наносить на неё новые краски. Кистью изящно выводит линии, напоминающие лепестки из волос Айви, длинное рыльце и безделушки пыльника — тонкая работа, почти сакральная. Подумать только, она забивает людей досмерти чем-то настолько прекрасным. Есть в этом нечто ироничнее, когда она поднимает биту от раздробленных голов, откуда вытекает густая алая кровь, с ошметками костей и розово-мясистых, как медузы, мозгов, она вспоминает о своей чудесной, идеальной соседке. Её сердце трепещет, как коленки влюблённого юнца, переполненного нежностью, теплом и надеждой — таким хрупким, как новый росток в ещё не засыпанной землёй почве.

***

Осень Когда погода в Готэме начинает меняться, розовое золото дневных лучей уступает место затхлому, разлагающемуся золоту увядающих листьев. С Айви тоже происходят перемены: она всё глубже замыкается в себе, как дерево, теряющее свою листву в преддверии зимы. Её волосы напоминают опавшие листья, сухие и хрупкие, а отдельные пряди отсвечивают каштановым, едва заметным оттенком — будто отблески затухающего пламени. Кожа становится чуть темнее, словно пожухлая, истоптанная студентами трава на пустыре. А в беспристрастных глазах, где некогда теплился скрытый огонь, теперь играет тусклое мерцанье от полупогасшего камина. Айви превращается в живое воплощение увядающей осени — каждое её движение резонирует с холодной меланхолией за окном их квартиры. Харли, не в силах выносить эту ледяную печаль, хватает Айви за руку и вырывает её из плена угасающей грусти. Скорее, на улицу. В парк. — Если бы ты знала, как я ненавижу осень, — тихо шепчет Айви, наклоняя голову и натянуто улыбаясь. Она одета в мягкий свитер цвета выгоревшего каштана, который почти сливается с её волосами, и длинные темно-зеленые брюки, словно листья, готовые упасть в любую минуту. Лёгкий шарф, обмотанный вокруг шеи и головы, скрывает тусклый оттенок её кожи — словно тень уходящего лета. Инстинктивно Харли тянется к её руке, переплетая пальцы с её тонкими и холодными. — Ты чувствуешь их, — повторяет Харли, произнося то, что слышала много раз за эти годы. — Да, — тихо соглашается Айви, — это чувство подобно смерти. Каждой крохотной травинки, каждого слабого цветка. Макросмерть, разбитая на миллиарды микросмертей. Её лицо становится задумчивым, будто погружённым в бесконечную бездну. Затем в нём пробегает мрачное выражение. — Когда это случилось со мной… — она обводит рукой область сердца, где сохранилась старая рана от предательства, — была глубокая осень. Последние слова едва слышны, но Харли чувствует, как пальцы Айви сжимаются в её собственных, украшенных кольцами со скрытыми шипами — словно у розы. Это тот самый день, когда Айви, по мнению большинства, потеряла большую часть своей человечности — ту часть, что сочувствовала, хотела быть рядом, делить жизнь, бремя и радость. Но все, что она получила — это беглый, безумный недопсихиатр, переживший свои собственные травмы. Боль от этого сковывает сердце Харли, вызывает желание обнять Айви крепко, чтобы защитить от всей этой тьмы. Сказать что-то мудрое, наукообразное — о депрессии, комплексной терапии, поддержке. Но слова не приходят, и вместо этого Харли поднимает палец, чтобы коснуться одного из пожухлых, свернувшихся листьев под шафром. — Да, Айв, ты — часть этого цикла. Природа умирает, чтобы переродиться. И то предательство убило Памелу — сбросив с неё сухие листья ограниченного мышления и замкнутости. Но возродило тебя, из пепла, пыльцы и семян. Ты — как цветок, сыплющийся лепестками, невероятная женщина, благодаря которой я точнее всех жителей Готэма знаю, какая через неделю будет погода. Её раздражает шарф, скрывающий большую часть того угасающего пламени — тусклую зелень кожи. Очки, как клеймо неправильности, Харли резко стягивает с Айви и бросает в фонтан, где плавают грязные, заплесневелые листья. Той ночью Харли лежит без сна. Рассеянный неоновый свет неугомонного Готэма режет глаза, сверкает на стенах и полу гостиной. Ей никогда не было удобно спать в этой комнате — без занавесок, мягких подушек и ортопедического матраса. Она тихо встаёт с дивана и идёт в комнату Айви. Без слов, не спрашивая разрешения, обнимает её крепко — словно кокон бабочки, как хотела сделать еще в парке, но не решилась. Харли прижимается к лицом к листьям в волосах Айви, вдыхая землю и горечь утраты, которую они несут. Ей трудно представить, как эти листья падают с Айви, умирая. — Им просто пора спать, — нежно шепчет Харли, проводя рукой по пышным, чуть влажным волосам. — Они снова проснутся, вот увидишь. Харли знает: Айви не нуждается в объяснениях того, как устроены времена года, циклы растений и жизни. Но ей становится легче, когда она думает, что может напомнить Айви об этом — как будто та оценит её упрощённую версию устройства мира. Матрас под ними ужасно жёсткий, ещё жестче, чем старый вельветовый диван из секонд-хэнда. Но Харли здесь мягко и уютно. Психиатр, поранившийся от кислотных ран сумасшедшим клоуном, спрятанный в чьем-то багажнике ворочается и расправляет плечи, чувствуя, как скотч срывается с разбитых губ. — И точно так же, как эти листья, ты продолжаешь возвращаться, — шепчет Харли. — Ты будешь расти, несмотря ни на что, Айви. Может, не так, как раньше — без докторских степеней, без очередных учёных титулов. Но, честно, какой от них толк, кроме прибавки к зарплате? Она морщится, ругая себя за неуместные шутки. Но Айви подаётся назад и прижимается крепче. — Ты сильнее самого высокого дерева, крепче кедра в самую морозную зиму. Нет элегантнее цветка весной, чем твой расцвет. Пускай это лишь шёпот, как тихий ветер, но Айви вздрагивает. Харли обнимает её крепче, пока тело Айви дрожит. Она не переворачивает её, чтобы не увидеть, как первыми каплями дождя падают слёзы. Они стучат по руке, и Харли позволяет им стекать по запястьям вместо венозной крови. Харли пытается быть веткой, а Айви — трепещущим листом на ветру. Листом, который она, вопреки законам природы, не хочет потерять. Когда утром Харли встаёт, она берёт биту и начинает рисовать на её широких боках листву.

***

Зима Готэм катапультируется в одну из самых холодных зим за последние годы. Снег, словно тяжёлое одеяло, покрывает город, стирая контуры улиц и заставляя мир замереть в белом оцепенении. Харли смотрит через замыленное окно на серую слякоть, превратившую тротуары в грязно-белые кучки, из которых дети упорно лепят снеговиков с кривыми носами из моркови и нитяными шарфами. Китайский ресторанчик напротив украшен гирляндами, но половина лампочек гаснет уже в первый вечер, оставляя еле заметное, словно робкое дыхание, мерцание. Айви уединяется от предрождественской суеты, проводя долгие часы под солнечными лампами в своей оранжерее — том самом месте, где всегда царят весна и лето. Однако, когда она выходит на кухню, Харли замечает, как волосы Айви меняют оттенок: они становятся почти серебристыми, а тонкие бледно-голубые нити переплетаются на её илисто-прозрачной коже — словно воскрешая детские воспоминания о снежинках, танцующих на языке, о сосульках, свисающих с карнизов и блестящих в морозном свете. Одним свежим и хрупким зимним днём Харли тащит Айви на улицу. Их ботинки скрипят по сверкающей белизне свежевыпавшего снега. Айви кажется ей зимней лисой — грациозной и таинственной, снежным ангелом, благословляющим землю смертных своим тихим присутствием. Харли не удерживается и бросает в неё снежок — легкий и холодный — чтобы напомнить себе: Айви реальна. Что она жива, а не призрак мечты. Снег, падающий мягкими хлопьями, под их ногами скрипит и ломается, когда они начинают играться в снежки. Сначала осторожно, потом всё азартнее, с искренним смехом и прыжками. Айви ловит снежок у Харли на лету, словно ловит дыхание зимы, а затем, неожиданно, обе падают в снег — густой, холодный и пушистый — и продолжают дурачиться, валяясь в белом покрывале. Лежа рядом, они глядят в седое небо, и Айви тихо говорит: — Харли, ты потрясающий психолог. Не позволяй одному токсину — пусть даже в самом близком из отношений — отравить твоё огромное сердце, чтобы оно не превратилось в бездну. Харли улыбается сквозь снежинки, прикрывая лицо рукой. — Мой желудок бы поспорил с тобой за звание бездны. Айви смеётся, а холодный воздух кажется теплее от их улыбок. — Знаешь, он не пытался меня убить, — продолжает Харли, хмурясь. Снежинки застревают между ресницами. — Он просто хотел сломать. Чтобы я стала тише. Меньше. Чтобы влезала в его карман. Она переводит взгляд на Айви. — Я думала, я могу быть чем-то большим с ним. Я ошиблась. Пауза. Айви смотрит на неё. Медленно, почти неразличимо, она проводит пальцами по щеке Харли, словно видит вновь тот след крови, который стирала жарким летним днем, вместе с размазанной тушью. — С ним ты была зеркалом, — наконец говорит она. — Со мной ты можешь быть собой. Не растворяйся ни в ком. Ты — это ты. * Когда декабрь наконец наступает, Харли знает, что не стоит просить ёлку. Айви придёт в ужас от трупа, выставленного на всеобщее обозрение в их квартире. Вместо этого они садятся в машину и едут на юг — в лес, в царство сосен. Они гуляют часами среди величественных деревьев, ещё крепко держащихся за корни. Дышащих, стойких, вековых. Харли чувствует себя гостем в царстве зеленых великанов, настолько величественных и древних, что кажется — они слышат каждое её дыхание. Айви светится, с лица не сходит улыбка — живая, искренняя, наполненная оживлением и детской радостью. Харли указывает на деревья, задавая вопросы, чтобы поддержать этот свет. Айви останавливается, поворачивается к Харли и говорит тихо: — Прислушайся к песне природы. Харли закрывает глаза. Вокруг — шёпот ветра, шелест иголок, легкое потрескивание обледеневших веток. Это не просто шум — это мелодия, сотканная из дыхания леса: тихий свист зимнего ветра, тихий стук падающего снега, скрип веток под тяжестью льда. Всё сливается в гармонию, напоминающую о вечности, о жизни, что продолжается сквозь зиму. Когда они возвращаются к машине, Харли незаметно срывает веточку омелы — белые ягоды и эллиптические листья, — чтобы взять с собой. Айви, если и чувствует рану, нанесённую природе, покорно молчит. У двери машины Харли пропускает Айви вперед, на пассажирское сиденье, но никто из них не спешит забраться внутрь. Медленно падают снежные хлопья, и их фигуры, укутанные вековыми елями и белым покрывалом, будто застывают в волшебном снежном шаре. Харли вытаскивает из кармана украденную веточку омелы и заправляет её за ухо Айви. Её рука задерживается рядом с лицом подруги. — Большинство людей выбрали бы еловую ветвь в это время года, — с улыбкой замечает Айви, поднимая бровь. Ни капли злости — лишь легкое веселье в глазах. Харли проводит пальцем по белым ягодам и блестящим листьям. — Я взяла её, потому что она ядовитая, как ты, — беспечно пожимает плечами. Вместо выговора, возражений или нотаций Айви лишь слегка кивает. Это молчание порождает в Харли вулкан эмоций, который выплескивается первым пеплом наружу. — Ты можешь сделать волосы зелёными? — вдруг спрашивает Харли, склоняясь над распущенными локонами и заглядывая в ядовито-зеленые, как у ведьмы, глаза. Ожидается острый ответ, слишком много смысла вложено в просьбу. Но Айви смотрит на неё иначе. — Это заставило бы тебя полюбить меня? Потому что это так типично для Харли — потеряться в водовороте оттенков, ослепнуть от пигмента, позволить сердцу влюбиться в самые разные краски. Но это другая история. Она не должна проецировать прошлое на ещё нераспустившееся будущее. Семена только посажены. — Это навряд ли, — отвечает Харли, наблюдая, как лицо Айви вытягивается в мимолётном разочаровании. Она подхватывает подбородок пальцем, призывая подругу поднять взгляд. — Я не могу полюбить тебя ещё сильнее. Когда они впервые целуются под падающими снежными хлопьями, Харли закрывает глаза. Волосы Айви отливают оливковым оттенком в тон веточке омелы, но это уже не имеет значения — губы Айви — единственное, что сейчас важно. Их поцелуй — мягкий, тёплый и долгий — как спасительный огонь в ледяном лесу. Харли чувствует, как исчезает весь холод, как мир сужается до одного прикосновения, дыхания, губ, шепота. Они будто растворяются друг в друге — в сладком притяжении и обещании весны. Айви поддаётся этому чувству, нежно обнимает Харли руками за шею, отступая только чтобы вдохнуть морозный воздух. Их дыхание смешивается, создавая облачко пара — как дым от курящейся сигареты, как пар от горячего чая в зимний вечер. — Я даже не сержусь, что ты убила растение, — смеётся Айви в губы Харли, и между ними поднимается лёгкий пар. — Это того стоило, — шепчет Харли, приникая к коралловым губам. Айви никогда не нуждается в помаде — её естественная красота горит ярче любого макияжа.

***

Рождество Готэм окутан влажным туманом и блеклым светом гирлянд. В воздухе запах гари, хвои и подгоревших рождественских пряников. На витринах мигают унылые праздничные вывески, в которых больше отчаяния, чем радости. Словно город делает вид, что умеет праздновать, пока под ногами хрустит не снег, а соль вперемешку с сажей. В эту ночь — за три дня до Рождества — Айви и Харли забираются в офис «NordGold Chemical & Energy», компании, которая незаметно сливает токсичные отходы в городскую канализацию, одновременно продвигая свои «экологически чистые» продукты с изображением нарисованных панд и листиков. Внутри пахнет пластиком и стиролом. Белые стены слишком чистые, как кожа мертвеца в гробу. Харли в меховой куртке, с красно-зелёным рождественским макияжем, шепчет: — Вот бы обмазать всё это карамелью и поджечь. — Пожалуйста, не соблазняй меня, — шепчет Айви, перебирая кабели и документы, как корни, которые ищут воду. Её руки в чёрных перчатках, а глаза блестят неоново-зелёным. У неё вместо шарфа — плющ, обвивающий шею, с каждым её движением тихо шелестит, как дыхание леса. Директор компании, мистер Говард М. Фридман, оказывается всё ещё в офисе — возможно, подписывал «праздничные» соглашения на сжигание биомассы в жилом районе. Когда он просыпается — он уже привязан к Готэмской рождественской ёлке. К самой верхушке. Рот Фридмана заткнут лентой, на которой нарисован улыбающийся Санта. Гирлянды мерцают над его головой, а под ногами, заботливо примотанные к брюкам, сверкают десятки петард и фейерверков. Их упаковка пестрит цветами — как будто даже насилие должно быть праздничным. Харли сидит рядом с Айви на крыше здания, ноги болтаются в пустоте, и в руках — термос с шампанским. С зефирками. Маленькими, белыми, как зубы у куклы. Они смотрят, как на главной площади толпа фотографируется, не замечая, что под гирляндами застывший в ужасе человек дёргается, как кукла на нитках. — Он вообще-то заслужил это, — говорит Харли с набитым зефиром ртом. — В одном отчёте было написано, что его отходы убили двадцать две рыбы. Готово поспорить, каждую он назвал именем своих бывших жён. — Ничего не говори, — Айви, подперев щеку кулаком, смотрит, как ёлка начинает вибрировать, словно дерево, в корнях которого поселилось что-то живое и неудержимое. И затем — вспышки. Фейерверки взлетают в небо с самой верхушки ели. Красный, зелёный, синий — краски Готэма, изуродованные дымом и человеческой плотью. Брызги света и крови отражаются в снегу и в глазах Айви. — Это моё лучшее Рождество, — говорит Айви после долгой паузы. Её голос почти детский. Почти тронутый. Как будто кто-то впустил свет в уголок, где долго жила только тень. В этот момент сверху падает медленная, одинокая снежинка. Потом другая. Потом их сотни. Они ложатся на плечи, на ресницы, на остроконечные ёлочные ветви. И на пепел, который остался от фейерверков. Харли притягивает Айви за шарф, и тот, живой, как змея, обвивается вокруг их лиц, пока губы снова не встречаются. Щеки Харли розовые от холода и радости, а губы покрыты крошками зефира. — Я знаю, как сделать его ещё лучше. Волосы Айви вспыхивают изнутри — будто в них отражаются оставшиеся искры салюта. Харли достаёт маленькую коробочку из кармана. Плотную, завёрнутую в переработанную бумагу, с бантом из крафта. — Не бойся, не кольцо. Я что, похожа на сумасшедшую? — хихикает она. — Это бальзам для губ. Со вкусом карамелизированного грейпфрута. Из тех, что ты любишь. Без химии. Айви берёт коробочку. Руки дрожат. Чуть-чуть. Она смотрит на Харли, и в её взгляде — всё: зима, весна, слёзы, рост, ядовитые корни, тонкие лепестки и надежда. Затем она достаёт из внутреннего кармана куртки свёрток, завёрнутый в платок, пахнущий розмарином и дымом костра. Ткань будто согрета её телом. Внутри — блеск холодного металла. Харли на секунду замирает, глаза становятся круглыми, как пуговицы на плюшевых медведях. — Это тебе, — тихо говорит Айви. — На случай, если мир снова решит играть с тобой нечестно. Харли осторожно достаёт предмет, словно боится, что он испарится. Это нож — складной, матово-чёрный, с гравировкой вдоль лезвия: «Harley Quinn», каллиграфия слегка завивается в форме роз, но вместо бутонов — маленькие молоты. Харли в восторге. Глаза светятся, как в детстве, когда она находила под подушкой монету за выпавший зуб. — О, Айв, это… даже лучше чем поджог машины Джокера! — Она смеётся, прижимает нож к груди. — Ты в курсе, что теперь мы просто обязаны пополнить состав нашей семейки? Айви хмурит брови, с приподнятой бровью, но улыбается уголком рта. — Я боюсь спросить… Харли залпом допивает шампанское из термоса и громко объявляет: — Мы идём в зоопарк. Усыновлять гиену. Айви фыркает. — Одну? — Ладно. Двух. Надо же им с кем-то играть, когда мы никого не берем в плен. На заднем фоне продолжают хлопать фейерверки. Кто-то в толпе думает, что это чудо. Кто-то — что это техничный перформанс. Кто-то зовёт охрану.

***

Весна На полу — два плоских керамических лотка. В одном — бледно-розовая краска с персиковым отливом, в другом — синевато-лиловая, как небо перед дождём. Айви наклоняется, размешивая состав тонкой деревянной палочкой. Запах резкий, кислотный, вплетается в пряный аромат земли и зелени, который вечно держится в этой квартире. Харли сидит на постели, босая, с полотенцем на плечах, с растрёпанной светлой челкой, прилипшей к лбу. — Вот эту — на нижние пряди, — тихо говорит она, — а эту — чуть повыше. Айви садится рядом. Простыня хрустит под ними. Кожа коленей касается — тёплая, сухая. Харли не двигается. Густая масса ложится на её волосы медленно, почти лениво, будто это не краска, а что-то живое, растекающееся от пальцев Айви по прядям. Она заворачивает кончики в фольгу, медленно, как будто бы бережно что-то консервирует. Миски пустеют. Айви опускает их на пол, не глядя. Потом, не поднимая руки, убирает выбившуюся прядь с лица Харли, чуть коснувшись щеки. Тишина тянется. — Слушай, мы должны пойти с тобой на ту вечеринку, — произносит Харли, не поворачивая головы. Айви чуть приподнимает брови. — Если под вечеринкой ты подразумеваешь митинг, то она проходит в Вашингтоне. — Именно. Поехали. Только ты и я. Ну, может, ещё парочка наших. — Она указывает подбородком на Брюсика, свернувшегося на кресле. Обивка на подлокотнике давно лопнула, откуда торчит пружина, но гиена спит с видом абсолютного довольства, как будто это королевская подушка. Харли делает паузу, затем, уже тише, почти шепчет: — Займёмся общественной деятельностью. Айви хмурится, взгляд становится более настороженным. Название этой компании — Veridian Core — прозвучало в новостях два дня назад. На фоне ночного видео: палатки, люди с плакатами, полиция в касках. Компания, строящая «экологичные» кварталы на месте снесённых парков. Имеет связи, охрану, мёртвые глаза в совете директоров. — Ты серьёзно? — наконец спрашивает она. Харли легко пожимает плечами. — Просто подумай. Она встаёт с кровати, поправляет фольгу на волосах и уходит в ванную. В комнате становится заметно тише. Только лёгкое покашливание гиены и скрип фикуса, чьи листья едва слышно шуршат при повороте света. Из глубины квартиры раздаётся сдавленное ворчание, царапанье. — Лу, — негромко зовёт Айви. — Не смей. Но Лу уже проскальзывает в комнату, в зубах — один из пластиковых горшков с молодым побегом, которому ещё не дали имя. Растение извивается, и в какой-то момент его корни вздымаются, словно щупальца. Стебель вонзается в воздух — на удивление быстро — и едва не протыкает нос гиены. Та отскакивает, с глухим шлепком ударяется о ножку кресла. Потом скалится и начинает медленно пятиться, не выпуская горшок. — Ладно-ладно, обещаю, на этой недели мы принесем вам свежий, плотный ужин, — говорит Айви, спасая растение из пасти гиены. Она встаёт, забирает миски и уходит на кухню. Появляется в дверях. Опирается на косяк. На ней просторная мужская рубашка — голубая, почти выцветшая, ткань мягко облегает бедра. В ванной Харли сидит на краю эмалированной ванны, босые ступни замерли на плитке. Вода капает с краёв волос, стекая по фольге. Из-под неё уже просачиваются цвета: розовый, как неразмешанный лимонад, и холодный, бледный синий, как отблеск луны. Они смешиваются в сливе, окрашивая воду в бесформенное марево. Это и есть настоящая палитра Харли: буйный, как жевательная резинка, розовый и спокойная голубизна безмятежного неба. Может, Джокер самопровозгласил себя принцем преступного мира, но Харли истинная Королева Арлекина пылающего в смехе Готэма. — Итак, Пэм-а-лэмб? Харли не поворачивается. Её пальцы чертят в воде спирали. — Ладно, мне потребовалось целых пять секунд, чтобы подумать об этом, — смеется Айви. — Давай сделаем это. Айви улыбается, коротко, в сторону. Харли соскальзывает с края ванны, вода хлюпает под ногами, оставляя тёплые разводы на холодной плитке. Целует её — губы чуть солёные от краски. Айви отвечает на поцелуй, затягивая его, пока одна фольга не сползает на плечо. Рубашка становится влажной, ткань липнет к коже. Айви медленно стаскивает её, бросая на пол, не отводя глаз. Её глаза — тёплые, внимательные, зелёные, как полутень под листьями. Свет над зеркалом мягкий, почти домашний, с янтарным отливом раннего солнца. Харли стоит босая, с волосами, из которых капает вода, разноцветными ручейками струящаяся по ключицам. Капли собираются на кончике носа, застревают в ресницах, стекают по шее. Она кажется растрёпанной и хрупкой, как акварель, на которую случайно пролили воду. Но в глазах — всё тот же упрямый, безумный огонь, узнаваемый и живой. Айви тянется и касается её плеча. Пальцы — тёплые, влажные, скользят по коже, как будто разучивают её заново. Харли не двигается. Потом — медленно, почти неосознанно — подаётся вперёд, как будто это не её выбор, а результат долгого, ласкового притяжения. Айви целует её в висок. Ласково, почти извиняясь. Не за поцелуй — за всё, что было «до». Харли обвивает её руками. Тихо, как будто боится, что звук разрушит всё. Их тела соприкасаются осторожно, неторопливо, будто каждая из них проверяет, настоящая ли другая, можно ли довериться этой близости. Слишком много невидимых и видимых шрамов осталось из прошлой жизни. Под пальцами — тепло кожи, неровное дыхание, ускользающий ритм пульса. Харли чувствует, как Айви дышит — глубже, чем обычно. Это не уверенность, не привычная сдержанность. Это — трепет. Открытость, которую она не показывает никому. — Я не… — начинает Харли, но голос её едва слышен. Айви качает головой, мягко, не размыкая объятий. — Не думай. Просто будь здесь. И Харли остаётся. Пальцы Айви скользят по спине — чуть ниже, вдоль позвоночника, к талии. Потом выше, по изгибу лопаток, осторожно, почти благоговейно. Её прикосновения не торопливы — будто она пишет на теле Харли язык, которого раньше не знала. Всё, что между ними сейчас происходит — больше, чем желание. Это — близость, неуловимая, пугающая, но честная. Доверие. Обещание, данное без слов. Айви касается губами её плеча, затем — ниже, к шее, оставляя там крошечные влажные следы, как росу. Затем невидимое прикосновение — мягкое, почти невесомое касается живота, поднимаясь к груди, подхватывает горловину футболки. Кончик зеленой лозы касается подбородка, будто сухой теплый язык. Харли ойкает, хихикает от необычности этого прикосновения, пытается поймать его губами, но тот оттягивает ткань, и она позволяет ростку стянуть с неё футболку. А затем и шорты. Харли отступает на шаг. Смотрит на Айви — прямо, открыто. Её взгляд — как открытая рана. Без фальши. Без театра. Просто — она. — Две руки хорошо, а четыре еще лучше, да? Айви отвечает улыбкой и новым прикосновением: лозы поднимается от щиколоток к коленкам, нежной щекоткой по внутренней стороне бедра. Вновь объятия, уже не робкие, и уверенные, требовательные губы. Харли замирает, затем запускает пальцы в огненную россыпь — крепко, почти отчаянно, будто боится проснуться и остаться одна. Они целуются долго, медленно, с закрытыми глазами. И в этом поцелуе — всё. Всё остальное случается без спешки. Не как ураган, а как первый дождь после долгой засухи. Не как страсть, а как возвращение домой. Нет ничего естественнее ощущать языком пульс под тонкой бледно-зеленой кожей. Нет ничего правильнее чувствовать горьковато-пряный вкус, нектаром стекающий вдоль стеблей, ловить губами лепестки, падающие на влажные ключицы. Грудь тяжело вздымается, и пики сосков касаются мягкой кожи. Сложно сказать, где начинается одна, а где заканчивается вторая. Харли наклоняется вперёд и упирается лбом в висок Айви и сдавленно стонет. Айви внутри неё, той самой лозой, что секундой ранее дразнила, ласкала лепестки её раскрывшегося бутона, щекоча горошину клитора. Харли слегка двигает бёдрами навстречу, крохотная опасливая мысль колит лишь мимолетно, поймет ли Айви, когда нужно остановиться, но в этот момент лаза сама застывает на нужной глубине, подается назад, затем снова вперед, проникая чуть глубже. Глаза Харли закрыты, она прижимается к Айви лбом. Пальцы тянутся к Айви, ловко скользят к родному источнику удовольствия, где бесконечно тепло и влажно, как в жаркий летний морской день. Голоса, дыхания, стоны сливаются в стройную мелодию. Вторая лоза обвивается вокруг талии и поднимает Харли к раковине. Она лопаткой ударяется о зеркало. Вторая фольга сползает на пол. На зеркале, куда прижимается голова, остаются розово-голубые разводы. Ноги больше не достают пола. Ягодицы касаются раковины. Фарфор холодит кожу, а металлический кран больно впивается в поясницу. Харли шипит, и Айви меняет наклон, давая чуть больше пространства. Когда движения лозы становится быстрее, локоть Харли ударяется о пустой стакан, и тот падает с края раковины, разбиваеясь. — Я же говорила, что ты хороша в разрушении вещей, — смеется Айви, прямо в губы; её складки вновь сжимаются вокруг пальцев Харли. И это срывает с ватных, сахарных облаков. Это лучше, чем сотни взрывов. Пулеметная очередь наслаждения пронзает каждую клеточку тела. Харли запрокидывает голову, ударяясь о зеркало. Айви тяжело дышит в изгиб шеи. В мокрые кончики волос, с которых пора смывать краску. Но Харли оставляет это на потом. Прямо сейчас она должна узнать, каков на вкус нектар Айви, и она опускается перед ней, самой матерью природы, на колени, запрокидывая изящную, обвитую зеленым пухом ножку себе на плечо. — Надеюсь, в отличие от твоих растений, ты не умеешь включать режим мухоловки, — шутит она слегка дрожащим от волнения голосом и наконец почтенным поцелуем припадает к месту, что дает жизнь всему сущему. Медленно и благоговейно.

***

Весна Царствие цветения — куда ни глянь, всё будто сорвалось с цепи: сливочные облака, пламенные шапки бутонов, пыльца, которую ветер бросает в лица прохожим. Вишни — в полном ритуальном облачении. Даже асфальт не выдержал — в трещинах пробивается зелень. Айви идёт впереди — огненные волосы распущены, сверкают, как отблеск костра. Харли смотрит на неё снизу вверх, присев, чтобы поднять один из упавших лепестков. Белый, как молоко. Она цепляет его заколкой к волосам, как будто это оберег. Айви замечает, хмыкает, закрывает глаза, чтобы скрыть растянувшуюся на губах улыбку. Не получается. Харли это видит. И смеётся. — Ты никогда не перестаёшь меня удивлять, — говорит она с лёгкой усмешкой, и в этом — столько искренней гордости, что Айви просто тянется ближе и обнимает её за талию. На ней — шоколадное платье, простое, но плотное, обволакивающее тело так, что она действительно сливается с деревьями, будто выросла здесь. Её ногти — в тон. Ненакрашенное лицо только подчёркивает глубину глаз. Накануне. На лужайке перед Капитолием — пять сот душ. Плакаты, громкоговорители, голоса, словно волна, накатывающая и отступающая. И среди них — Айви, наэлектризованная до дрожи. Когда она говорит, даже ветер затихает. Краска на её скулах — густо-зелёная, как весенний мох, запеклась в трещинах кожи. Она стоит, словно древо, корнями проросшее сквозь асфальт. Харли смотрит на неё сверху — буквально: лианы Айви поднимают её над толпой, с лозами, обвивающими запястья и бедра, нарисованными краской, а не только выросшими из-под земли. Некоторые из них действительно выросли — по велению Айви, обвившись вокруг перил, каркасов шатров, уцепившись за дорожные знаки. — Вот это ты устроила, Пэм, — прошептала тогда Харли, вцепившись ногами в одну из веток, балансируя, как акробатка на канате. Целясь из самодельного пулемета прямо в Капитолий. А ведь были времена… Харли вспоминает, как в первые недели их соседства Айви раздражалась каждый раз, когда она приносила фастфуд в пластике. Или бросала стеклянную банку в обычный мусор. — Харл, если ты снова спрячешь перерабатываемые материалы в мусорное ведро, я тебя закопаю в компостной яме. — Айви тогда даже не шутила. Не до конца. А теперь — вот они. Выступают перед толпой. Кричат. По-настоящему. Конечно, приехала полиция. Конечно, вертолёты и камеры. Конечно, потом в соцсетях всплыли фото, где митингующие сидят на кронах деревьев, выросших будто из воздуха. И, конечно, они с Айви исчезли за пять минут до первых арестов — бегство, доведённое до искусства. А сейчас… Харли смотрит на Айви, прижавшись щекой к её плечу. — А как насчёт тебя? — вдруг спрашивает Айви. — Я бы никогда не подумала, что ты станешь моим партнёром. Особенно в чём-то подобном. — Ты должна была понять, что ты изменилась, — тихо говорит Харли. — Ты не просто студентка, подающая надежды, обманутая, сломанная. И я… больше не та, кто сидела напротив в смирительных узлах врачебного халата. Не соблазнённая идеей, что можно исцелить всё через другого человека. Мы обе теперь знаем, что так не работает. Я твоя в любое время года, Айви. И хочу, чтобы ты тоже была моей. Летом. Осенью. Зимой. И — когда вновь придет весна. Айви долго молчит. Потом прижимается лбом к Харли. — Ради тебя, Харли, я готова на следующее Рождество поставить ёлку. Органическую, из натурального мудака. У меня есть идеальный кандидат из твоих незакрытых гештальтов. Харли смеется: — Кто-то набрался словечек из моего лексикона. — Знаешь, — протягивает Айви мягко, — думаю, я всегда была такой. Просто ты — помогла мне вырасти наружу. Порыв ветра срывает лепестки с деревьев, и они взлетают вокруг них вихрем, как в замедленной съёмке. Цветы осыпаются на плечи, волосы, ладони. Харли тянется, проводит рукой по алым волосам Айви и целует её — не на показ, не театрально. А так, как целуются те, кто возвращаются домой. В этом поцелуе — всё: глупость и смелость, старая боль и свежая надежда, вкус весны и привкус соли на губах. И хотя все времена года по-своему прекрасны — это, возможно, её любимое. Весной Харли перекрашивает свой молоток — в нежные пастельные цвета. Бледно-розовый, как её волосы. Голубой, как безоблачное небо. Бита — на одном бедре. А Айви — у самого сердца. И в этот момент Харли точно знает: они справятся. С этим миром. С собой. С будущим. Всё возможно, если рядом с тобой — тот, в кого ты пускаешь корни.