Таблетки

У Сугуру таблеток куча, чтобы состояние его под мнимым контролем держать. Он старается выполнять все указания психиатра, да и к тому же его надзиратель (даже слишком ответственный) по имени Годжо Сатору не дает ему приемы таблеток пропускать и ложиться позже. Гето клянется, что тот за его состоянием всеми шестью глазами следит, чтобы уж точно ничего не пропустить. Он смотрит на цветастую россыпь в своей ладони безэмоционально. Ему эти таблетки уже даже снятся, они будто изнутри замораживают потихоньку: вкусы притупляют, эмоции, импульсы. Казалось бы, должны с пониженным эмоциональным фоном и недостатком энергии бороться, но Сугуру определенно эффект обратный получал. Вялость постоянная, ощущение, будто не воздухом, а водой тело обтекается, все действия только волей мотивировать приходится, даже вставать так-то не хочется. У него каждое утро Годжо Сатору в кровати рядышком теплый, и это, пусть и не спасает от кошмаров, но делает всю эту обесцвеченную темноту его бытия ярче на одну неизменную звезду. И Гето на этот свет бы смотрел часами, даже если тот просто спит рядом с ним, на подушке смешно развалившись и его к себе прижимая сильнее, чем нужно, чтобы Сугуру не уходил (он, в общем-то, и не собирался никогда, разве что ночью иногда - покурить). Но у него глаза сами закрываются, его в сон клонит до тех пор, пока он часов пятнадцать за день не проспит - тоже влияние таблеток. И от снов излишне реалистичных Сатору Годжо не спасает. Ничего не спасает. Все как в первый раз, всегда разное, но одно и то же по своей сути - тревога, воплощенная в образах чудовищно пугающих, кровь, напряжение и перекрытое дыхание, чистый ужас от губ, пытающихся вдохнуть, до каждой клеточки внутренних органов, по крови в которые он будто вместо кислорода попадает. И он снова просыпается. В комнате светлой, их собственной в новостройке в тихом уютном районе Токио. И Сатору всё ещё рядом. И вдохнуть все ещё не получается. Он в волосах Годжо пытается искомый кислород отыскать, носом туда зарываясь, и сладкий кокосовый запах будто успокоительное внутрь проникает. У него руки ледяные, как всегда (у тела Гето определенно какие-то проблемы с теплорегуляцией), и Сатору просыпается морщась, от холодного касания к его нежному сонному лицу. Смотрит на Сугуру своими глазами завораживающими с сильным из-за слепящего солнца прищуром, улыбается своим лицом заспанным. Его к себе притягивает и что-то несвязное куда-то в грудь ему шепчет. Успокоить уже по привычке, видимо, пытается, больше рефлекторно чем действительно осознавая, что делает. И Сугуру так мерзко от себя становится. Он Сатору бесконечно любит и все эти усилия для его комфорта столь нежны, трогательны, будто он - это самое драгоценное, что есть в жизни Годжо… но сколь долго здоровый счастливый человек способен продержаться с парнем, больше на подобие живого существа похожим? Как долго он будет эти успокаивающие речи десять раз на дню повторять, обнимать его в сотню раз чаще этого, как скоро он устанет за его препаратами следить и в таблетницу их на кухне раскладывать педантично раз в два дня вечером? …Как скоро он поймет, что ничего, ни препараты, ни нормальный режим жизнедеятельности, ни такая любовь безграничная не гарантируют даже мнимого улучшения хоть когда-нибудь? Что лучше ему может не стать вообще? Сатору проваливается в сон, а Сугуру со слезами на глазах к стене отворачивается. Это секундное ощущение полной беззащитности оказывается неожиданно болезненным, и в подобные моменты сжаться в комочек малюсенький хочется, до состояния, меньше атома, чтобы даже Сатору увидеть не смог. А потом и исчезнуть вовсе. Без следа раствориться со всеми бесчисленными тварями, внутри него спящими. И мир стал бы чуточку лучше, возможно. И жизнь Сатору стала бы чуточку лучше, возможно. — Годжо Сугуру будит бережно, поцелуй на его лбу оставляет невесомый, будто солнечные лучи коснулись кожи, кивает на завтрак и лежащие рядом препараты. Он оделся и куда-то собирается видимо. А Сугуру всё ещё так сильно хочется спать. Он Сатору обеими руками чуть трясущимися притягивает к себе и целует долго и медленно. Сатору его придерживает за шею и под талией, и Гето себя таким хрустальным чувствует. …Неприятно, но сложно отрицать. – Спасибо тебе, - он ему в губы шепчет самым нежным голосом, на который способен, больше себя самого пытаясь убедить, что за то, что для него делают, подобных слов достаточно. Убедить не получается и он глаза со стыдом скашивает. И Сатору замечает, конечно же. Он поклялся больше никогда ни одной детали в изменении настроения Гето не пропустить после той ошибки, что в прошлом уже неизменна. И он этому обещанию, самому себе данному, как ни одному другому верен остается. – Это пустяки, - для него это действительно так, и Сугуру поверить в это не может, сколько раз ни слышал. - Всё стоит того, если тебе станет лучше. И Сугуру смеется болезненно. “А если не станет?” - он про себя этим вопросом задается рефлекторно, сказать подобное будучи просто не в силах, но Годжо итак вопрос улавливает и отвечает, будто мысли читать научился. – А если не станет, то мы будем ждать дальше, - и снова поцелуй, нежнейший из возможных между людьми. Сатору его трогать боится, у них сексуальных контактов почти нет, он весь техникум на уши поднял со своим “Только попробуйте Гето нагружать заданиями!”, он почти всю еду их готовит и дома сам убирается, подрабатывает, чтобы у них деньги на вкусности и развлечения были, и перед техникумом за двоих отдувается. Он действительно делает так много просто для того, чтобы Сугуру мог позволить себе ничего не делать как можно с меньшим грузом ответственности за это. И Гето каждый раз чувство вины перед Сатору накрывает непомерное, как будто он мертвый груз, что скинуть с корабля забыли. Вялый и гадкий, будто просроченные овощи в забытом богом отсеке холодильника. Омерзительные, что трогать руками не хочется, как только их замечаешь. А Сатору трогает. Касается постоянно своими ладонями теплыми, по изгибам тела водит пальцами завороженно, будто это самое совершенное, что ему видеть доводилось, иногда вечерами губами ключиц и живота касается, десятки поцелуев оставляя. И никогда не заходит дальше. Сугуру еду кушает под присмотром Сатору и таблетки запивает прилежно, после снова падая на подушку. Он чувствует, что ему встать нужно, одеться, вместе с Годжо на задание пойти, но сил нет ни на единое телодвижение. И он в голубых глазах теряется, будто через них его дорога к ремиссии пролегает, улыбается Сатору, пытаясь в этот жесть свою благодарность вложить безмерную. И Сатору выглядит так, будто ему этого достаточно. — У Годжо круги под глазами от недосыпа, он каждый вечер с телом перенапряженным рядом с Сугуру падает, и тот медитативно его мышцы идеальные массирует в надежде, что это ему хоть чуть-чуть расслабиться позволит. И Сатору каждый раз отнекивается от заботы, мол, не ему она из них двоих нужна, а Сугуру готов жизнь отдать за то, чтобы Годжо так жить не продолжал. Возможно, в действительности ему лучше было умереть тогда, у забора. От правильной любви двух здоровых людей. А не этих чувств быть невольным камнем на шее. Он Сатору к себе прижимает и снова в волосы зарывается. Они у него грязноватые и в листьях каких-то, и Сугуру действительно плевать, если это Годжо Сатору, но тот отстраняется с дискомфортом. – Эм, Сугуру.. они грязные… - Сугуру на это смеется. – Какая разница? И снова его к себе притягивает, потому что нет человека, что заслужил бы это больше. Не то что бы Сатору в принципе нужно было что-то “заслуживать”, Сугуру и просто так ему всего себя подарить готов, но… – Как ты сегодня? - Сатору вырывает его из мыслей. Вопрос ежедневный и уже ставший классическим, и Годжо смотрит будто внутрь него небесами своими с вниманием полным, как будто и не устал неимоверно, как будто если это Гето у него всегда найдутся силы. – Неплохо, - Сугуру взгляд отводит, поддерживать зрительный контакт в такие моменты - что-то выше его сил. - выспался, убрался немного, поболтал по телефону с Сёко. - Сатору каждому пункту так доволен, как будто Гето рассказывает, как мир спас или лекарство от неизлечимой болезни изобрел, не меньше. - Ничего примечательного, в общем-то. – Я рад, - он свои руки под рубашку Гето по его спине запускает и будто осекается. Будто нельзя. - .. Прости. И Сугуру так на это смотреть невыносимо больно. – А как ты? - Он его рубашку расстегивает медленно и ловит взгляд почти панический, - Мне остановиться? – Нет, просто… Тебе точно будет нормально? - Он встревожен, и Гето предательскую вину чувствует за столько негативных эмоций на лице этого человека. - У меня как всегда: проклятия, люди, в общем - рутина. Так что ты, э.. собираешься сделать? Сугуру с него рубашку снимает окончательно и по груди проводит пальцами. Она огненно горячая и в прямом и в переносном смысле. Будто до солнца докасаешься. – А на что похоже? - он переворачивает Сатору на спину и садится сверху, ноги по обе стороны вокруг его талии разведя, а затем легкими поцелуями от шеи Годжо ниже спускаться начинает. У Сатору тело красивое до невозможности, и его касаться хочется. И Годжо разрешает делать с ним что угодно, пусть и смотрит в ответ со смятением и волнением в глазах, дымкой возбуждения слабо подернутых. И Сугуру ломается от каждого своего движения, между желанием и безвольностью балансируя неумело. И у Гето руки трястись начинают от волнения и перенапряжения. И сам он, как струна натянутая, от отвергаемого так активно понимания слишком очевидного собственной ни на что неспособности. Он на грудь Годжо падает и кричать начинает, бьет руками куда-то мимо него по кровати с всплеском агрессии к самому себе неожиданным и сильнейшим. …Успокаивается спустя короткое время и руки по обе стороны от торса Годжо обмякают обессиленно. Они тут же чужими накрываются, Сатору заботливо их пальцы переплетает, сверху накрывая их обоих одеялом общим. И у Сугуру нет сил кричать больше, хотя желание истошно бьется в груди единственным импульсом волевым. Сатору носом в волосы Гето растрепанные зарывается и дышит успокаивающе медленно куда-то в макушку ему, через рот дыханием кожу головы обдавая. – Больше не заставляй себя делать что-то через силу, ладно? - Его голос такой низкий и больше шепот напоминает. Сугуру ничего не отвечает, и ему просто заплакать хочется.